Страда речная

— Это ты-то ноги ломаешь? Может, в палатке живешь, у костра ночуешь, месяцами грязь с себя не отпариваешь? — разошлась Капитолина Тихоновна, видя, что все прислушиваются к разговору. — И чего человек прикидывается? Обязательно ему побрюзжать надо. Ты же как в плавучем доме отдыха живешь. Каюта сухая, чистая. Тут тебе и электричество, и все прочее. Мокрый пришел, продрог, захотел — баньку истопил. Дело сделал на одном месте — подойдет катерок, дальше потащит. А ты сидишь, в окошечко поглядываешь да табак смолишь. Геологи… Да ты с ними и месяца бы не выдержал.

— Все-таки, Тихоновна, лучше бы два мотора, мало ли на плесе что может случиться, — вступил в разговор шкипер.

— А кто спорит? Об этом и надо говорить, а не рассуждать вообще. Не все сразу делается. Как Вениамин поет в своей песенке: «А пряников сладких всегда не хватает на всех…»

И надо же случиться, что мотор запорол именно Виктор!

Произошло это после отъезда Капитолины Тихоновны. Они тогда очень торопились: хотелось к возвращению начальницы закончить промеры сложного речного колена с разветвлениями-рукавами, которое кто-то из впервые прошедших здесь изыскателей очень точно окрестил Чертовой вилкой.

Виктор, как обычно, выехал на засечки. Выехал пораньше, на лодке с подвесным мотором. Быстро установил инструмент. Насадил на колышек огромный брезентовый зонт, наклонил его так, чтобы он прикрывал от лучей и Витькину голову, и квадратный планшет на треноге.

С рулевым веслом-кормовиком в промерной лодке сидел Венька. По правому, высокому берегу со створными вешками ходили Настя и Асия. На левый — низкий и местами заболоченный — вышел Харитон. Его обычное место в лодке — наметчиком, но с утра он долго охал, жаловался на колотье в крыльцах — под лопатками, болезненно морщился. Пришлось уговорить шкипера денек понаметывать. Мартыныч на это сговорчивый, согласился сразу, да только наметчик из него уж не тот, не сравнишь с Харитоном. Тут десятнику равных нет, мало таких специалистов осталось: редко ведутся промеры вручную. Посмотришь — кожа да кости, а сила в руках имеется. И главное, есть у него чувство ритма: не опешит, не тычет наметкой как попало, но я паузы не затягивает. Промер от промера, точка от точки у него всегда на равных расстояниях. Об этом беспристрастно говорили засечки на планшете. В лодке он ведет себя деловито, без болтовни. Молча сверкает очками из-под надвинутого козырька фуражки, когда выкрикивает глубину, и косится при этом на Любу, ведущую записи в промерной книжке, да похлопывает себя по клеенчатому фартуку, помогая скатываться каплям воды.

Работа спорилась. На открытом месте тянул ветерок, он задувал Виктору под легкую рубашку, освежал лицо, отгонял комаров. Они не так сильно жалили открытую шею, осыпали руки, не лезли, как обычно, в самые глаза.

На двадцатом профиле, когда лодка была у левого берега, Виктор случайно поймал пересечением нитей в окуляре створную вешку Харитона. Машинально глянул на планшет. Срез линейки проходил заметно левее нужного пикета — отметки расстояния на магистрали. Или неправильно выставлена вешка, или он ненароком сбил планшет. Но рассуждать было некогда. С лодки давали уже пеструю отмашку — красным и белым флажками враз: «Внимание! Начинается новый заезд». Виктор решил засечь этот профиль как есть и прильнул к окуляру.

Он механически делал засечки, а сам все думал: что же могло произойти? После обеда он проверял установку инструмента — все было в норме. Что-то, видимо, намудрил Харитон.

Вот и следующий профиль. Слева, над низким кустарником, качнулась и встала вешка, заполоскал на ветру флажок. На противоположном берегу на нужном пикете такую же выставила Настя. Асия в створе этих двух вешек поставила третью, отнеся ее подальше от берега. Под яром над лодкой вскинулись крест-накрест два флажка. Виктор не отвечал. Он навел трубу на харитоновскую вешку. Кромка линейки снова прошла мимо заданного пикета. И тут Виктор вспомнил, что там, в кустах, болотина. Обойти ее никак нельзя. Они с Райханой, прокладывая магистраль, тянули мерную ленту среди мокрых кочек по колено в воде.

Под яром неистово размахивали флажками: «Ослеп, что ли? Или уснул?» Виктор в ответ несколько раз крутанул красным полотнищем: «Угомонитесь! Задержка». И бросился под берег к лодке.

Мотор завелся с первого рывка. Виктор дал газ и помчался напрямик, на харитоновскую веху.

Как он ни спешил, но, пока выдернул нос лодки на берег, пока продирался сквозь ивняк и мелкий ольховник по болотине, Харитон опередил его и уже топтался возле пикета, надсадно кхакая, всаживал гладкий шест поглубже.

— Ты куда вешки ставишь? — налетел на него Виктор.

— Как куда? На магиштраль. Вон как промок, — невинно ответил десятник и выставил ногу в раскисшем ботинке.

— Чего ж не разделся-то? — Виктор не скрывал ни своей иронии, ни неприязни к десятнику. Теперь он был абсолютно уверен, что, лишь услыхав звук мотора, Харитон поневоле полез в болото.

— А что мне раздеваться, я не девка, — прицепился тот к оговорке техника. — Оголятьшя не те годы. — Харитон нервно хихикнул и переступил с ноги на ногу.

Разом навалились комарье и мошка, нудно заныли в уши, полезли в глаза, в рот. Отмахиваясь от гнуса, Виктор огляделся. Чуть поодаль, метрах в пятнадцати-двадцати от магистрали, пологой подковой тянулась сухая гривка с низкорослым березняком. От нее в ржавой осоке просматривался чуть приметный след: только что прошел Харитон. Но Виктор понял, что десятника не возьмешь такой зыбкой уликой.

— А где веха стояла только что?

— Нигде.

— Как не стояла? На том берегу уже створ выставили, из лодки мне пестрым махали.

— Я за тот берег не в ответе, — успокоившись, осмелел Харитон. — А промерщиков мне из куштов не больно-то видно.

— Ладно. Пойдем.

— Куда пойдем? — заметно испугался Харитон.

— 'Пойдем, говорят! — Виктор взял десятника за рукав парусиновой куртки и потянул за собой.

Отмерив шагами метров пятьдесят, Виктор стал искать пикет. Он белел чуть левее, метрах в трех от них, на широкой кочке с выгоревшей травой.

Харитон шагнул было дальше, но Виктор осадил его:

— Стой! Какой ты сейчас профиль выставлял?

— Двадцать первый. А что? — забеспокоился Харитон.

— А то! Предыдущий, двадцатый профиль, должен быть вот на этом пикете. А теперь сам посмотри вокруг. Кто-нибудь к нему подходил? Молчишь. Или, может, ямку от вехи на кочке будем искать — твои несуществующие следы? Останутся они для потомков. Огрехом на карте…

От Харитона Виктор хотел было направиться к промерной лодке, чтобы все рассказать старшему технику. Но потом решил не терять времени зря и помчался на предельной скорости к белеющему вдали зонту. Солнце било в глаза. Блеклая вода под выгоревшим небом отсвечивала слюдянистыми бликами и казалась впереди густой, неподвижной. Лишь бурун за кормой да брызги напоминали о ее прохладе и текучести.

На полном ходу лодку вдруг подкинуло. Рукоятку сильно качнуло вниз, мотор на несколько секунд взлетел в воздух — ослепительно сверкнул вхолостую крутящийся винт — и снова плюхнулся в воду. Виктор едва усидел, цепко ухватившись свободной рукой за борт.

Хорошо, что мотор был прочно закреплен и винтами, и тросиком, а то бы лежать ему сейчас на дне реки. Выравнивая лодку, Виктор увидел позади темный бок полузатонувшего бревна-топляка с размокшим корьем. Мотор несколько раз чихнул, но снова заработал исправно, и Виктор заспешил дальше, заботясь лишь о том, чтобы побыстрее продолжить промеры.

Мотор неожиданно заглох под самым берегом. Виктор и тут не придал этому особого значения, сразу кинулся наверх, к инструменту под зонтом. И лишь собираясь домой, с ужасом обнаружил, что двигатель заклинило. Перегрел он его донельзя. Видимо, при ударе вышел из строя насос охлаждения, а он не заметил вовремя.

Виктор вечером доказывал Веньке, что надо наказать Харитона. Нельзя оставлять его проступок без последствий.

— Брось ты пустяк раздувать. Подумаешь, пару раз вешку не туда поставил! Что, не бывает других неточностей в промерах? — возразил Венька. — Ты ему выволочку сделал — и достаточно.

— Да пойми ты, добренький человек, — разозлился Виктор, — нет в нашей работе мелочей. Сегодня Харитон со створами напортачил. Завтра небрежно магистраль проложим, съемку некачественно сделаем. Кто-то абы как промерные точки засечет. И пошло-поехало. Грош цена после этого нашим планам. Врезать надо Харитону по первое число — премии лишить, чтобы впредь неповадно было.

— Ты меня за качество работ не агитируй. А то получается, будто я против. Вон и магистраль помянул. Что, решил старым грешком уколоть? Хорош товарищ!

— Ну, начинается несерьезный разговор, — махнул рукой Виктор. — Я тебя вовсе не имел в виду. Так, к слову пришлось. А ты уж — в бутылку.

— К слову пришлось… — передразнил Венька. — Ты подумай, как будешь ответ держать перед начальницей. И вообще сейчас обо всем лучше помалкивать — меньше пересудов. Как ты поломку мотора с проступком Харитона увяжешь, а? Ведь прямой связи между ними нет.

Виктор понял, что Веньку не переубедить. Нет, была б его власть, он бы повернул все по-другому.

10

Спозаранку из трюма донеслось осторожное постукивание, цоканье молоточных ударов, звяканье цепи. Потом послышалась возня на носу: тот же приглушенный стук, потрескивание рассохшегося дерева, скрип барабана-вертушки с металлическим тросом. Шкипер готовил якорное устройство к самосплаву. У Виктора немного посветлело на душе. Самое трудное сейчас — выйти на палубу, произнести первые слова, а дальше, может, все пойдет своим чередом.

— Здравствуйте, Мартыныч! — сказал Виктор, выходя на корму. Он постарался, чтоб приветствие прозвучало бодрее. У него и дальше были заготовлены слова. Еще мгновение — и он бы произнес их, свел все на шутку, посмеялся над своим вчерашним нелепым поведением, горячностью. Но Мартыныч, не подняв головы, что-то буркнул в ответ и повернулся к Виктору спиной. Он делал в самой большой лодке дощатый настил, чтобы сподручней было класть и сбрасывать в воду якорь.

Солнце поднималось нехотя, словно с трудом пробиваясь сквозь густые болотистые испарения. Было оно бледное, почти прозрачное. День снова предстоял жаркий, безветренный.

Все собрались на носу. Харитон, причалив лодку, поглядывал вверх, запрокинув голову: ну что, мол, вы там копошитесь?

Шкипер вставил в проемы ручной лебедки четыре деревянные рукоятки-вымбовки и взялся за стопор якорной цепи.

— Давай, давай! Поехали! — Виктор навалился на одну из вымбовок. Рядом пристроилась Райхана. Впереди встал Венька. Пошли вкруговую, пружинисто отталкиваясь ногами от палубы. Заскрипел, закрутился барабан-шпиленок. Поползла ржавая цепь, стала навиваться на ребристые круглые бока.

Брандвахта дрогнула, но не сдвинулась с места. Якорь сам полз навстречу, пропахивая борозды в мягком речном дне. Но вот лапы его, видимо, огрузли до самых оснований, и плавучий дом тронулся против течения. Тяжелей задышали люди, замедлили шаг. Якорная цепь становилась все круче. Вдруг шпиленок пошел легко, словно завертелся сам по себе: якорь встал, оторвался от грунта, и брандвахта поплыла. Шкипер быстро отсоединил якорь от цепи, приклепал его к заранее приготовленному тросу. Виктор крутился возле, пытался помочь, но вдвоем тут делать было нечего.

Неуклюжее их судно плавно спускалось по течению кормой вперед. До песчаной отмели у поворота реки расстояние неблизкое, но уже сейчас было видно, что судно не минует ее, если не взять еще левее и вовремя не выбраться на самый стрежень. Мартыныч всей своей громадой давнул на румпельное бревно. Шея у него напряглась, даже под черным загаром над, воротником рубашки было видно, как по коже растеклась краснота. Сколоченный из толстых тесин руль со скрипом стал перекладываться на левый борт. Лодки, тычась носами в корму, развернулись по воде широким веером. Виктор вслед за шкипером уперся в бревно. Мартыныч покосился на него, ничего не сказал и лишь спустя время хрипло выдавил:

— Якорь надо завозить. Не совладать без него.

Действительно, хоть корма и отбилась на глубину, брандвахта накосо, бортом, шла на пески.

В лодке уже сидели гребцы и Венька с веслом-кормовиком. Виктор спрыгнул на дощатый настил к Харитону, махнул оставшимся на борту:

— Трави помалу!

Опустили в лодку якорь. Аккуратными витками уложили трос на дощатый помост.

Гребцы слаженно резали веслами воду. Венька держал огрузневшую лодку против течения так, чтобы она не отставала от брандвахты и в то же время отходила от нее в сторону, на глубину. Виктор с Харитоном по мере движения сбрасывали в воду трос. Потом поддели ломиком якорь и столкнули его за борт. Он сразу хорошо взялся за грунт. Брандвахта дернулась и пошла по дуге на стрежень, на одну линию с якорем.

Лодку подогнали к носу, поднялись на палубу и снова закружились вместе со шпиленком, выбирая трос. Дважды еще завозили якорь, пока миновали первый поворот. Тогда только расслабились, блаженно растянулись в тени вдоль борта.

Горячая работа, общие тяготы, дума о благополучном исходе вынужденного плавания по старинке, казалось, развеяли горький осадок, каждый чувствовал себя чуточку виноватым. Даже Харитон и тот молчал с утра. В работе переговаривались лишь жестами да односложными восклицаниями. Но слишком уныло это всеобщее затянувшееся молчание. И десятник начал первым. Начал по-своему, по-харитоновски:

— Ты што это, товарищ временный начальник, против моих пошледних жубов имеешь? Давеча так ломом двинул, чуть мне вшю пашть не ражворотил. Шилушка, гляжу, в тебе играет неуемная. Женишь по ошени, право шлово, женишь. Намаешша не то…

Виктор хотел ответить Харитону, сказать что-нибудь необидное, но его опередил Венька.

— Нашел о чем печалиться — о зубах. Тебе все одно их вставлять. Подумаешь, на один-два зуба больше придется.

— Шкажано, жа чужой щекой жуб не болит, — повернулся к нему Харитон. — Вот и ты так же. Да лишний жуб — лишняя денежка.

Виктор уже знал, что многолетней мечтой десятника были золотые зубы. Давно на это деньги копил. Разговор о своем будущем нередко начинает с фразы: «Вот жубы вштавлю…»

— А ты не зарься на золотые.

— Куда там жолотые! — всерьез расстроился Харитон. — Шобралшя было, а тут — раж, подорожало жолото. Вот начнешь о кольцах обручальных жаботитьша — шам обожжешша. Шейчаш жолотую плаштинку, как в прежние годы, не купишь. Да и дешятицелковник штаринный, ешли где жавалялшя, в дело не пуштишь. Нельжя! Противожаконно. А ш жаконом баловатыпя… Ш меня хватит. Там и жубы оштавил. Недалечко лешок-то валил. Вше жа нее, жа правду-матку. А вмешто уважения шейчаш иной молодой жа каждую пуштяковину норовит тебя ношом в жемлю ткнуть.

— Тебя ткнешь, — не выдержал Виктор, — такого обтекаемо-непробиваемого.

— Жижнь научит калачики ешть, — неопределенно хмыкнул Харитон.

Мартыныч в разговоре не участвовал. Может, нарочно избегал. А верней всего просто некогда ему было. Должен же кто-то следить за ходом судна. На то он и шкипер.

Не долго плыли коротким плесом. Впереди замаячил новый поворот. Возле этого места со странным названием Ванюшин чертеж и закончили они свои последние промеры.

Виктор вместе с другими спрыгнул в лодку, а когда завезли якорь, снова сунулся к лебедке.

— Слухай, герой, и чего ты мечешься як скипидаром подмазанный? — тихонечко сказал ему шкипер. — То туда то сюда. Народу ж у нас достаточно. Шестеро пусть в лодке будут. Остальные у шпиленка. Чего ж гарцевать?

Светлый день померк для Виктора. И как это он сам не догадался на себя со стороны посмотреть! И верно, мечется как угорелый. Этакая старательность напоказ. А ведь он руководитель. Нет чтобы сразу людей расставить, организовать. И вот теперь сам же остался не у дел. В лодке народу достаточно, и Венька там с самого утра. Здесь, на палубе, главный распорядитель — шкипер.

Виктор ушел с глаз долой в чертежку. От нечего делать стал переставлять планшеты в углу. Для предстоящей работы надо было выбрать те, с которых уже можно снять старые планы и натянуть на деревянную основу чистые, слегка увлажненные листы ватмана. На глаза попались Венькины схемы — результат майских маршрутных объездов. Виктор задержал взгляд на них и чуть не вскрикнул от радости. Как такая простая мысль сразу в голову не пришла? Самосплав самосплавом, а почему бы одновременно не вести глазомерную съемку? Брандвахта плывет медленно, да к тому же часто задерживается на одном месте при перекладке якоря. Уровень воды низкий, островки и мели на виду. Тут можно зарисовать все до мельчайших подробностей.

Виктор заторопился на палубу. В дверях столкнулся с Любой. Оживленно схватил ее за руку — та даже отшатнулась поначалу в растерянности, — стал сбивчиво объяснять свою затею.

— Дельная мысль! — сразу поддержала его Люба.

Венька же к предложению отнесся довольно сдержанно.

— Можно попробовать. Ругать за это начальство во всяком случае не станет, а может, еще и спасибо скажет.

Витька сейчас был так рад своей находке, так добр и щедр от этого, что предложил Веньке:

— Может, ты и займешься? А я в лодку. Нет, на самом деле.

— Да ты что? — отмахнулся Венька. — Нет уж. Твоя идея — тебе исполнять.

«Ну и черт с тобой! — подумал Виктор. — Все еще дуешься. А за что, спрашивается? Будто я тебе подножку подставил…»

А еще хотелось, чтоб на его работу обратил внимание шкипер. Виктор нарочито громко разговаривал с Любой о съемке, на виду у всех делал записи и зарисовки. Но Мартыныч невидяще проходил мимо, отирая обильный пот на широком лице и промокая платком взопревшую под фуражкой стриженую голову.

11

Плавучее их обиталище медленно сплывало по течению.

Уставали зверски. Казалось, прокалились до самых костей, насквозь пропарились на солнце. Хоть и купались по нескольку раз на дню, рубахи к вечеру становились жесткими, белели от соли.

Виктору казалось, что люди нуждаются в отдыхе, и он решил посоветоваться со шкипером. Тот по обыкновению спозаранку был на корме, выбирал с вечера поставленный подпуск. В берестяном пестере били хвостами с десяток крупных окуней и подъязков. Втугую натягивая шнур, в воде бултыхалась еще одна рыбина. Виктор подождал, пока шкипер поддел ее сачком, смотал шнур с крючками на мотовильце и перебрался из лодки на палубу. Тогда только Прямо, без обиняков, спросил:

— Как считаете, Мартыныч, сплывать сегодня или на денек дать передышку людям?

Шкипер неопределенно хмыкнул, помолчал, растирая колено, и ответил вопросом на вопрос:

— А как, по-твоему, поступила бы Тихоновна?

— Ну, сказали! Она, конечно, поплыла бы дальше.

— А нам что мешает? Мы что — сивые? Устали, говоришь? Можно в две смены дело наладить. Народу для этого не хватает? Придется твоим методом. Не забыл? — шкипер добродушно толкнул локтем Виктора. — Сковом-перескоком: с палубы — в лодку, из лодки — на палубу. Жинку свою поставлю. Будет мам холостой барабан крутить, травить якорный трос.

Виктора давно подмывало прощупать Мартыныча — по-серьезному, и он спросил как можно простодушнее:

— А есть ли в этом смысл? Днем раньше, днем позже появимся на большой воде. Велика разница? Ради чего нам жилы тянуть?

— Политграмоту мою пытаешь? — сразу же поймал его шкипер. — Давай-давай… Газетки я почитываю не меньше твоего и радио слушаю. В другой раз спытай про то у Харитона. Мабудь, вин знае, за шо робыть.

Хоть шкипер и уклонился от ответа, но раз перешел на украинский говор, значит, в добром настроении, значит, и сегодня работа пойдет с огоньком.

Да не так все вышло. В одном месте дно попалось хрящеватое, из плотно слежавшейся на иле гальки. Якорь цеплялся плохо, скользил. Несколько раз его пришлось выхаживать да снова бросать, чтобы кое-как отбить судно на струю. Еще немного — и сели бы на ухвостье длинной косы на выходе из переката.

И медленно поначалу дело шло, не хватало при двухсменке рук на все, особенно в лодке. Харитона посадили рулевым на корму. На первой паре весел — один Мартыныч, на второй — Райхана с Настей. Сам Виктор и Мартынычу помогал, и следил за тросом. Груженая лодка плохо слушалась Харитона, виляла. Шкипер багровел, исходил зловещим шипом, страдая от того, что не может при женщинах по-настоящему выругать десятника, обложить его в три колена с добавками.

Когда вроде бы все наладилось — новая незадача. Еще издали, загодя, начали прикидывать, как чистенько миновать островок. Сам-то он невелик, да сейчас, при малой воде, приверх его выдался далеко вперед острой стрелкой. Стали от него вправо уваливать, заложили якорь. Обратно выдрали его кое-как: насадилась сразу на три лапы суковатая извилистая коряга, вместе с ней и подняли. И уж снова надо бросать якорь, еще правее оттягивать брандвахту, да не совладать с чертовой кряжиной. Шевелили ее баграми с палубы, с лодки — не поддается. Длинная штуковина, разлапистая, никак не ухватишься за нее толком. А якорь вдобавок еще крутится, лодка приплясывает под ногами. Бросили якорь вместе с корягой, чтоб брандвахту на месте удержать. Не тут-то было — ползет якорек. Снова подняли — висит проклятая раскоряга. А остров — вот он, совсем уж близко, нацелился на них верхней пикой. Хоть ты плачь! И к господу богу с его пресвятой матерью взывай не взывай — не помогает. Шкипер глядит на Виктора, Виктор — на шкипера. Тот стоит на носу, в сердцах теребит пятерней капроновую чалку.

— Слушай, Мартыныч, — заторопился Виктор, — а что, если заарканить эту образину с обеих сторон швартовыми концами? Якорь с маху — в воду. Он под собственной тяжестью с нее соскользнет. И мы поможем, рванем швартовые на себя.