Особняк за ручьем

Лежавший на ближних нарах Володя Кондрашевич, задрав реденькую, просвечивающуюся бороденку, молча протянул руку. Заварзин подал ему листок, обернулся, позвал негромко:

— Вера, выйди-ка.

Рядом с дверью радиста открылась вторая дверь. Вышла девушка, укутанная шалью, в больших загнутых сверху валенках, из-под шубейки торчали подоткнутые полы халата.

— Ну что? — тихо спросил Заварзин.

— Неважно, Алексей Федорыч, температура; обморожение второй степени, это не так просто, нужно переливание.

— Вездеход должен быть часа через три. Приготовь его и сама приготовься, поедешь с ним.

— Хорошо, Алексей Федорыч.

— Погоди-ка, тут тебе персонально. Прочти. О чем это речь, не пойму?

Вера пробежала глазами текст, обиженно сощурилась.

— Это Катька пожаловалась, жена Колюшкина, больше некому. Вот злющая баба.

— Что с ней было?

— Да ничего не было! Вы же знаете, рожает каждый год, как запрограммированная, должна бы уж привыкнуть; так нет — она за две недели прискакивает ко мне, глаза чуть не выпадывают, кричит: Верка, вызывай санитара, я уже! Ну, я посмотрела ее. Будет, говорю, санитарный вертолет, иди успокойся и жди своего срока. А она хлоп на кушетку: никуда, вроде того, я не пойду, не имеешь права, у меня уже начинается…

— Отправили ее? — перебил Заварзин.

— Конечно! Только не в тот день, а когда время пришло, я что же — не понимаю?

— Ну хорошо. Сейчас не до этого. Ступай готовься.

Радиограмма с сообщением о том, что едет следователь, обошла нары, вернулась к Володе Кондрашевичу, тот кинул ее на стол, зло хмыкнул:

— Курочка в гнезде, а бабушка уже сковородкой гремит…

Заварзин молча встал, подошел к окну. Был он высок и оттого слегка сутул, в потертых, перехваченных ремешками унтах; руки, засунутые в карманы куцей куртки-штурмовки, держал нарастопырку.

За окном бело-матовыми стремительными волнами летел снег.

Приземистая коробка материального склада шагах в тридцати напротив то проступала темным пятном, то вдруг, точно стертая, исчезала. По столбу, как захлестнутая петлей птица, прыгал сорванный рефлектор.

Стены дома подрагивали, а сквозь двойные стекла просачивался низкий земляной гуд, от которого муторно становилось на душе и хотелось только одного: тишины.

Раздался короткий и глухой отдаленный удар винтовочного выстрела.

Заварзин вынул из кармана сплюснутую папиросу и стал неторопливо, тщательно склеивать ее, облизывая языком.

II

Рокот танкового двигателя, уверенный и деловой, донесся неожиданно, хотя его и ждали. Парни повскакали с нар, а Володя Кондрашевич сорвал с гвоздя шубу и шапку, выскочил за двери. Вездеход с зажженными огнями выплыл из белой мглы. Пережевывая в катках груды снега, развернулся, замер под самыми окнами.

Топоча и шумно отряхиваясь, вошли трое — двое мужчин-водителей и девушка. Следом Володя Кондрашевич нес в охапке ящик с папиросами.

Девушка поставила у ног балетку, сняла шапку-ушанку, тугая волна пепельных волос упала на брови. Мех короткой дошки был забит снегом. Она царапнула его пальцами, стала расстегивать пуговицы. Володя Кондрашевич торопливо опустил ящик, взял из рук девушки дошку, повесил на большой кованый гвоздь и тут же многозначительно глянул на Заварзина — не слишком ли он?..

— Я следователь прокуратуры, — сказала девушка. — Фамилия моя — Мерцалова, Инна Александровна.

— Очень приятно, товарищ Мерцалова, — сказал Заварзин и усмехнулся про себя, уловив в этой обязательной фразе сейчас особенную фальшь. — Садитесь. Я Заварзин.

— Спасибо, так и я подумала. — Девушка села, открыла балетку и стала рыться в ней. Лоб и щеки ее были розовы, в тонких бровях поблескивали капли.

Мимо них понесли носилки: на забинтованном лице лежащего видны были одни глаза. Заварзин склонился над носилками, ободряюще проговорил:

— Ну, Вася, держись, теперь медицина возьмется за тебя по-настоящему. Через месяц будешь как бог.

Девушка подняла голову, живо спросила:

— Простите, это и есть Василий Отургашев? Я бы хотела его предварительно допросить.

— Он пока еще не подсудимый, чтобы его допрашивать, — сказал Заварзин.

— Но… мне необходимо задать ему несколько вопросов.

— Все ваши вопросы вы зададите мне. — Заварзин нетерпеливо махнул рукой: несите же! Он вышел вслед за носилками и вернулся только после того, как вездеход отъехал.

— У вас тут нет отдельной комнаты, где бы мы могли побеседовать? — спросила девушка.

— Почему же? Есть. — Заварзин кивнул на загородки. — Только слышимость абсолютная…

— Понятно. Тогда я прошу вас, — сухо проговорила девушка, не поднимая глаз от раскрытого перед ней чистого блокнота, — рассказать мне все обстоятельства происшедшего в вашей партии случая.

— Скажите, — в свою очередь спросил Заварзин, тяжело опускаясь напротив, — вы давно следователем?

— Это к делу не относится, — быстро сказала девушка (Заварзин сразу понял: недавно). — Я задала вопрос и жду ответа.

— Обстоятельства происшедшего случая… — как бы машинально повторил Заварзин, глядя на заоконную снежную карусель. — А случай еще не произошел, — обернувшись сказал он и, увидев, как дрогнули брови девушки, усмехнулся: — Он еще происходит.

— Вы хотите оказать…

— Да, я хочу сказать именно то, что вы подумали: пока человек не нашелся, хоронить его нет оснований.

— Вы плохой телепат. — Девушка прямо посмотрела в лицо Заварзину. Она поняла, что ей, как следователю, пора уже проявить твердость. — Я подумала совсем обратное: что с человеком, которого сейчас вынесли на носилках, ничего не случилось…

Заварзин сомкнул замком лежащие на столе руки, долго и внимательно рассматривал их. Когда он заговорил, голос его был глух и бесцветен:

— Наша партия получила задание осуществить съемку участка Оингол, это в двадцати с лишним километрах отсюда, на восточных склонах Каныма. Месяц назад…

— Точнее, — перебила девушка.

— Пятого октября.

— Продолжайте.

— Так вот, пятого октября работы в основном были закончены, оставалось пройти несколько несложных маршрутов с магнитометром. Решили, это сделают двое: Костя Санников и Вася Огургашев. Ребята остались, а мы вернулись сюда, в поселок. Это было недели две назад… вернее, тринадцатого. А пятнадцатого, буквально через два дня, когда Костя с Василием должны были закончить дела и идти домой, поднялась пурга. Ну, мы сначала мало беспокоились: парни они серьезные, хотя и молодые, переждут, думаем, непогоду, пересидят. Там у нас избушка-зимник, продуктов достаточно. Можно сколько угодно сидеть. Да… А позавчера наш часовой на складе ВМ…

— Простите, что это такое — вэ-эм?

— ВМ — взрывчатые материалы. Склад этот метрах в восьмистах, за горкой… Так вот, смотрит: кто-то навалился на проволоку, висит. Пурга же, снег, ни черта не разберешь. Часовой стал стрелять в воздух — бесполезно. Тогда он звонит в контору — такое, мол, дело. Прибежали мы, а это Вася Огургашев. Голова шарфом обмотана, валенки прожжены, наверное, у костра спал… В общем, так: вышли они с Оингола еще затемно, спокойно было, прошли километров десять, пятнадцать, может быть, как задуло… Да, я не сказал: с ними лошадь оставалась, приборы тащила, спальники, продукты… Так вот: задуло и задуло. На Каныме это обычное дело, какая-то труба, а не гора. Дороги твердой нету, а сопки здесь даже в хорошую погоду все одинаковые, не отличишь; а уж когда заметет… Ребятам надо было сразу повернуть назад, а они нет — пошли. Сверху, по гольцам, ветер с ног валит, а внизу, по сограм, снега, лошадь тонет: вот и закружились.

Девушка подняла глаза от блокнота:

— Простите, я читала, что в таком случае лучше положиться на лошадь, она выведет.

— Может быть. Только в сильный ветер лошадь, да еще завьюченная, норовит идти по ветру… Ну вот, закружились ребята, тропу потеряли. Санников пошел искать…

— Как же можно найти тропу в такую погоду? Вы же сами сказали…

— Можно. У нас вдоль тропы расставлены туры, метров через полтораста — двести. Туры — это такие столбы из камня сложены, для ориентира… Костя ушел, а Вася Отургашев остался возле лошади. Вздумалось ему шарф под шапку намотать, шапка была великовата, задувало. В общем, сорвало у него шапку или выронил он ее — не знаю, да и неважно это; только побежал он за ней, не догнал, конечно, потерял. А когда вернулся, лошади нет. Или не на то место вернулся, не знает. Кружил по гольцу и решил идти наугад… На шестые сутки набрел на проволочное ограждение склада…

Заварзин вытащил из кармина пачку, заглянул в нее, тут же смял, отбросил.

Ящик с папиросами стоял уже раскрытый и наполовину пустой.

Заварзин подошел, взял несколько пачек, кинув вполголоса Володе Кондрашевичу: «Запиши на меня десяток».

— Выходит, Санникова нет уже шестеро суток? — спросила девушка.

— Да, сегодня седьмые.

— И поиски все безуспешны?

— Что значит поиски? Когда пришел Отургашев, мы вгорячах попробовали искать. Но едва не потеряли еще двух человек.

— Простите, простите, — проговорила девушка, живо откладывая карандаш и теперь уже с новым каким-то интересом глядя на Заварзина, — значит, в настоящий момент поиски не ведутся?

Заварзин раскуривал тугую папиросу, сведя глаза к переносице. Выдохнув дым, хмуро сказал:

— Я запретил поиски ввиду их бессмысленности и во избежание новых несчастий.

— Как же так? — Лицо следователя утратило всю свою строгость, стало по-женски милым, растерянным. — Или я что-то недопонимаю… Человека, вашего товарища, нет шестеро суток, он, может быть, ждет помощи, а его даже не пытаются искать…

— Мы пытались, — сдержанно напомнил Заварзин.

— Да, да, конечно. Вы испугались ответственности.

— Не ответственности, а новых жертв.

— Ну хорошо: вы испугались новых жертв. Но существует же закон гуманности. Закон взаимовыручки, наконец. Если кому-то грозит гибель, если, к примеру, человек тонет, то другой, даже знал, что сам может утонуть, бросается ему на помощь.

С дальних нар — хриплый, застуженный голос:

— Кроме гуманных законов, существуют еще и уголовные…

Девушка резко, словно ее толкнули, повернулась на табурете:

— Кто это оказал? Как ваша фамилия?

— А к чему вам фамилия? В протокол, что ли?

Девушка вдруг сгорбилась, губы ее некрасиво растянулись. Она навалилась грудью на стол, с несдерживаемой горловой дрожью сказала:

— Да вы… вы просто трусите!

Парень в зеленой фуфайке с большими, неумело пришитыми заплатами на локтях и поле — обладатель простуженного голоса — сбросил с нар ноги и, судорожно запихивая пальцы в узкие рукава, закричал сбивчиво:

— Роздымаха я, пишите: Роздымаха! И нечего нас тут гуманности учить — мордой тыкать. Вы Каныма не знаете! Я с Костей в одном мешке спал! Вы гарантируете, что если я сейчас пойду в гольцы и загнусь там, то это поможет ему? Тогда я готов хоть сейчас.

— Вы прекрасно знаете, что ничего я не могу вам гарантировать. Но я убеждена в одном: поиски должны быть начаты — и немедленно. Ведь речь идет о жизни человека!

В стекла заскребся, омыл волной и тут же стал бессильно опадать снег. Издалека долетел короткий, сухой звук выстрела.

— Я понимаю вас. — Заварзин сосредоточенно складывал из папиросных коробок башню, чувствуя поднимающееся в груди раздражение. — Как только пурга начнет стихать, в поле выйдет весь поселок. Все, что мы могли сделать пока, это расставить по окраинам посты — слышите?

— А когда она начнет стихать?

Заварзин склонил набок голову, неопределенно пожал плечом. Тогда девушка быстро опустила глаза, сказала:

— Товарищ Заварзин, вы, как начальник партии, не проинструктировали своих людей…

— На все случаи жизни инструкций не предусмотришь, — перебил тот.

— … не проинструктировали людей, а сейчас вы отказываетесь от поисков. Я вам должна заявить официально: если поиски не будут организованы, вы пойдете под суд.

— Даже так? — Заварзин уже понял свое унижающее бессилие перед логикой этой молодой законницы. Последние двое суток он почти не сомкнул глаз, нервы его были напряжены; он видел бессмысленность затянувшегося разговора. — Даже так, под суд? — повторил он и жестом отпихнул башню, разрушив ее. — Тогда я вот что скажу, товарищ следователь. Только не подумайте, что я испугался суда. Я пойду на поиски, пойду сейчас: собой я имею право рисковать. Но вам отлично известны наши инструкции. Одному уходить запрещается. Так вот: я пойду при условии, если со мной пойдете вы!

— Я? — Карандаш дрогнул, завис над блокнотом.

Печь в углу ухала и трещала, дым плыл по половицам, дрожал над щелями — даже оттуда дуло. За перегородкой дробно попискивала рация.

Девушка положила карандаш между листками и спокойно — так что сразу выдалось ее смятенное состояние — сказала:

— Что ж… Это даже неплохо. Это поможет мне разобраться в обстановке… Ладно. Согласна.

Заварзин, облокотившись о стол, близко и пытливо посмотрел ей в лицо.

Володя Кондрашевич спрыгнул с нар, торопливо проговорил:

— Федорыч, да ты что? На серьезе, что ли? Возьми лучше меня! Или вон Роздымаху. Ты же нас знаешь, Федорыч!

— Прекрати эту торговлю, — оказал жестко Заварзин, — и проводи товарища следователя в Верину комнату: там есть брюки и полушубок — пусть воспользуется. Кстати, свой свитер отдай тоже — усек?