Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Мазаев
Особняк за ручьем
Русин
I
Пологая, ощетинившаяся тайгой сопка с карьером была похожа на затухший до поры до времени вулкан. Снег вокруг карьера был сплошь испещрен дырками.
Русин прошел по краю котлована, поскальзываясь на оттаявших кочках, и сразу же его новенькие черные боты стали рыжими. Щепочкой он принялся аккуратно счищать глину.
Над краем — в трех шагах от Русина — неожиданно поднялась голова парня в шапке с растопыренными ушами. Парень выкарабкался наверх и, отворотясь от ветра, стал прикуривать. На шее у него болтался свисток, за поясом торчали меховые перчатки. Следом вылез другой — молоденький, почти совсем мальчишка.
— А ну, катись отсюда! — сказал парень в ушанке и кинул под ноги Русину спичку. — Здесь запретная зона, понял? Триста метров… Да живей, живей!
И он пошел от карьера по тракторному следу, проложенному в голубоватом, приглаженном ветрами снегу. Мальчишка тоже вынул папиросу, пыхнул дымком, отворачиваясь и, проходя мимо Русина, бросил:
— Рвать счас будем, понял?
Из карьера выполз бульдозер, весело загромыхал вниз по дороге. Русин растерянно огляделся и, торопясь, пошел вслед за взрывниками. Раза три провалился, набрал полные боты снегу. Длинное пальто путалось в ногах, мешало шагу. Он шел, тяжело дыша, и все оглядывался, ожидая, что вот-вот за его спиной раздастся грохот.
Он присел на поваленную толстую березу, выколотил из бот снег. Взрывники, сидевшие тут же, теперь не обращали на него внимания, и Русин пожалел, что не одернул сразу этого, со свистком, и не назвал себя. Теперь делать это было поздно, да вроде и не с чего.
Далеко внизу, в извилистой ложбинке, дышал редкими дымками поселок. Южные скаты крыш уже потемнели на солнце. Черные тропинки разбегались по заснеженным склонам, спотыкаясь о пирамидки буровых вышек. Русин хотел найти домик, в котором его поселили, но не мог: все дома казались отсюда одинаковыми, неприметными.
Взрывы загрохотали резко и сухо, лишенные эха. Из котлована, словно из кратера, взлетали комья земли. Парень со свистком на шее сосредоточенно загибал пальцы — считал. Не было ни огня, ни дыма, и Русин, ожидавший грандиозного зрелища, даже разочаровался.
Потом они все трое — Русин позади — вернулись к карьеру. Дырок в снегу стало больше. Развороченное дно котлована пар
Он никогда прежде не имел дела с фосфоритом, да и вообще с минералами в их натуральном виде, хотя работал в геологической экспедиции. Он был картографом и полезные ископаемые знал главным образом по их условным обозначениям. А с фосфоритами ему редко приходилось встречаться даже на карте, потому что фосфориты их экспедиция открыла впервые.
Экспедиции предложили вскрыть карьер и срочно организовать вывозку к железной дороге полутора сотен машин фосфоритной массы. Она предназначалась для полей сельских опытных станций. Руководить вывозкой послали Русина. Вся сложность была в том, что шел уже март и в солнечные дни дорога через тайгу становилась непроезжей.
Оставались только ночи с их непродолжительными заморозками.
…Возле самого поселка Русина нагнал бульдозер. Он прогромыхал мимо, обдав теплой гарью: Русин едва ушел отступить в снег. За рычагами сидел взрывник, напряженно глядя вперед. Рядом с ним — бульдозерист с мальчишкой. Они смотрели мимо Русина, словно тот был неодушевленный предмет.
Начальника партии Власенко он нашел в комнатке радиста. Тот стоял, сгорбившись перед рацией, диктовал в микрофон какие-то цифры. Он был высок и худ, из коротких рукавов тужурки торчали красные запястья. Рядом сидел радист, покручивал регистры.
Мельком глянув на вошедшего Русина, Власенко додиктовал сводку, сунул микрофон радисту.
— Где вы были? — спросил он недовольным голосом и, как показалось Русину, с усмешкой посмотрел на его длинное пальто, боты. — Экспедиция два раза запрашивала, когда мы сможем принять первые машины.
— Думаю, сегодня ночью, — неуверенно сказал Русин. — Чего тянуть?
Власенко хмыкнул, отвел глаза:
— Люблю шутников. Где я вам сегодня людей возьму?
Русин понимал, что вывозка фосфоритов и связанные с нею хлопоты нужны начальнику партии, как пятое колесо: ведь с него прежде всего спрашивают план по разведочным работам.
— Хорошо, — уступил Русин, — давайте завтра. Сколько человек выделяете?
— Двадцать. И бульдозер. Устраивает? — Начальник взял из рук радиста микрофон и прокричал: — На карьер ждем машины завтра ночью. Сколько пришлете? Прием.
«Сколько сумеете погрузить?» — пророкотала рация.
Власенко скосил глаза на Русина: «Мол, сколько?»
— Восемь — десять, — сказал тот и неопределенно пожал плечами.
Власенко щелкнул регистром, снова прокричал:
— Пятнадцать! Просим пятнадцать!
И, передавая радисту микрофон, пояснил:
— Если хочешь получить десять — проси пятнадцать. А хочешь пятнадцать — проси двадцать пять. Проверено практикой.
Во дворе дома, где поселился Русин, две женщины пилили дрова. Это были хозяйка и ее дочь Лена. На дочери легкий цветной платок и телогрейка, туго застегнутая на груди. Длинное обледенелое бревно лежало прямо на снегу, перекатываясь под взвизгивающей пилой.
— Давайте-ка я, — сказал Русин, отстраняя хозяйку и берясь за рукоятку пилы.
Пальто мешало пилить, шарф налезал на затылок, болтался перед лицом. Русин, разгорячась, сбросил и пальто и шарф и работал так, пока хозяйка не вынесла ему телогрейку, точно такую же, в какой была Лена.
Потом он рубил чурки тупым расшатанным колунам, а Лена таскала поленья под крыльцо. Чурки поддавались с трудом, и Русин, взмокший до бровей, спросил, нет ли у них другого топора.
— Нету, — сказала девушка и смущенно добавила: — Мы всегда этим рубим, привыкли.
От работы лицо ее порозовело, прическа сбилась, и она то и дело торопливо подсовывала под платок рассыпавшиеся пряди. «Черт, — подумал Русин, — кажется, она ничего».
Когда они покончили с дровами и сели ужинать, вошел парень в плаще и шапке с растопыренными ушами: тот самый взрывник с карьера. Вошел без стука, как свой, и поздоровался только с матерью. Он был под хмельком.
Лена сразу же выбралась из-за стола, и они с минуту шептались у порога. Так и не поужинав, Лена оделась, и они ушли.
«Почему именно он?» — с неприязнью подумал Русин.
После ужина он долго, с преувеличенной старательностью рассматривал семейные фотографии в общих рамках, а хозяйка поясняла. Потом хозяйка ушла на кухню; Русин остановился перед зеркалом и разглядывал себя целую минуту: узкое лицо, гладко причесанные пепельные волосы, рот в едва наметившихся скобках-складочках.
Стоя перед зеркалом, он, сам не зная зачем, тщательно поправил галстук, а потом сразу пошел в отведенную ему комнату, разделся, погасил свет и лег.
Это была комната Лены (сама она теперь спала за стеной с матерью). Возле кровати стояла тумбочка со всякой парфюмерией — флакончики, тюбики, коробки. Легкий запах духов и кремов не давал Русину уснуть. «Почему именно он? — внезапно снова подумал Русин. — Неужели в поселке мало других парней? И что это Лена, на вид такая скромная девушка, нашла в этом грубияне?..»
Среди ночи он проснулся от легкого, вкрадчивого скрипа половиц. На кухне горела электрическая лампочка. Острый клинышек света, проникая сквозь приоткрытую дверь, рассеивал сумрак комнаты. Перед тумбочкой стояла Лена. Она была в одной рубашке, босая. Когда склянки нечаянно звякали, девушка испуганно оглядывалась на спящего. Она была так близко, что Русин мог бы дотронуться до нее рукой. Глядя на профиль склоненной девушки, на округлое матовое плечо с соскользнувшей бретелькой, он чувствовал все возрастающие удары сердца; он прижмурил ресницы, боясь выдать себя. Наконец Лена нашла какой-то флакончик, выскользнула за двери.
А Русин долго еще лежал с открытыми глазами.
На кухне шлепали босые ноги; позвякивала посуда: должно быть, Лена ужинала.
II
Было безветренно и морозно. Два огромных костра освещали дно карьера; их шумные, стреляющие искрами языки, казалось, лизали само небо. Вокруг костров сидели, прижавшись друг к другу, двенадцать человек; поодаль кучкой — лопаты и кайлы. Из темноты поблескивал стеклами бульдозер.
Русин прошел вниз по дороге, прислушиваясь, не идут ли машины.
По обе стороны возвышались темными силуэтами ели. Молодая луна в радужном ореоле едва светлела.
Шагая по изрытой гусеницами обледенелой дороге, Русин с беспокойством подумал о том, что Власенко все же обманул его: вместо обещанных двадцати человек прислал двенадцать. И все двенадцать — женщины. «Если хочешь пятнадцать — проси двадцать пять», — вспомнил Русин. А если машины придут все сразу? Далеко по горизонту пробежал бледный сполох. Потом еще. Донесся высокий, истонченный расстоянием звук мотора преодолевающей подъём машины. Русин торопливо повернул назад.
Свирепо рыча, посверкивая единственной фарой, машина въехала в карьер. Шофер в рыжем потертом кожане с силой хлопнул дверцей и сразу принялся ругаться.
Ругался он изобретательно, со вкусом, будто всю длинную дорогу только тем и занимался, что придумывал эти ругательства. Он «нес» своего вечного врага — дорогу, худую резину, начальство, приказавшее ехать в этот чертов рейс, тайгу, карьер и всех, кто его придумал.
Ругаясь, он деловито ходил вокруг машины, пинал скаты, ощупывал разбитую фару, ковырялся в двигателе. Кое-что из его длинной тирады можно было понять. А именно: что выехали они три часа тому назад четырнадцатью машинами, но что с последней сопки он видел только десять.
Возможно, он был неплохим шофером, потому что первым прошел ночью труднейшую шестидесятикилометровую трассу. Но в эти несколько минут Русин его возненавидел — за то, что не мог найти в себе решимости подойти и прервать его излияния: ведь вокруг стояли женщины. Наконец шофер выговорился, достал из кабины сверток и пошел к костру обедать.
Началась погрузка. Двенадцать женщин, сталкиваясь лопатами и мешая друг другу, принялись за работу. Смерзшиеся комья фосфоритной глины загромыхали по железному кузову самосвала.
Погрузка шла медленно; Русину неловко было стоять без дела, он тоже взялся за лопату.
Подошел шофер с бутылкой кефира в руках, посмотрел на бестолково копошащихся женщин.
— Эх и работнички мне достались, едреня феня! До самого утра не погрузишься. — Отпил прямо из бутылки, прожевал хлеб и вдруг закричал: — Чего вы, так вашу растак, скопом топчетесь? Нет чтобы разделиться пополам да впересменку работать! Кто бригадир? Куда он глядит?
— В самом деле, товарищи, — сказал Русин, тяжело дыша, — давайте разделимся на две группы, сподручнее будет.
Он отобрал шестерых, и они отошли, присели у костра.
— Эй, бабы! — крикнул снова шофер. — Вы смотрите, своему бригадиру на полы не наступайте — упадет!
— Послушайте, — сказал Русин, не разгибаясь над лопатой, — чего вы здесь разорались? Ваше дело баранку крутить — вот и крутите, а сюда нечего лезть.
— Наше дело баранку крутить, а ваше дело погрузку мне организовать как положено. Понял? Завели тоже порядочки — что ни трудней работа, то бабам достается!
Русин насторожился: снизу, из-под горы, заревели моторы. Вскоре одна за другой в карьер въехали четыре машины: стало шумно и тесно.
Шофер в рыжем кожане, нагрузившись, укатил, но Русину от этого не полегчало. Погрузка по-прежнему шла медленно. Шоферы ругались, что не успеют обернуться до утренней оттепели.
Когда они наконец уехали, вся бригада, как один, повалилась на землю. «Сволочь все же этот Власенко, — думал Русин, обматывая платком стертую ладонь. — Пять машин от силы — больше нам не нагрузить…»
Однако в течение следующего часа они нагрузили и отправили еще шесть машин. Едва последний самосвал ушел из карьера, грузчицы побросали лопаты и заступы, собрались у костров. Чувствуя на себе неприязненные взгляды этих до смерти уставших людей, Русин сказал: «Все, товарищи. Погрузки сегодня больше не будет. Можете идти отдыхать до вечера». О трех машинах, которые еще были в пути, он умолчал.
Он долго сидел один между догорающих костров в измазанном пальто, пряча в рукава озябшие, стертые до крови руки. Его угнетали собственная беспомощность и то равнодушие, с которым его встречали люди. Что-то здесь было не так, но что именно?
Небо бледнело, ямы и котлованы в снегу заливала холодная синева; с остывающих кострищ текли дымные струйки. Внезапно в тишине раздалось далекое комариное пищание моторов: не могло быть сомнения — это шли отставшие машины.
Русин испуганно встал, потоптался в нерешительности, торопливо пошел прочь. И все время, пока он спускался по тропе к темнеющему внизу поселку, в затылок ему бил надсадный, все приближающийся голос моторов.
III
Солнце поднялось над взъерошенными сопками на целую ладонь, а Русин все сидел возле конторы, ожидая начальника партии; никто не мог толком объяснить, куда исчез Власенко. В гараже напротив распахнулись ворота, и на заснеженный двор, рыча и лязгая, выкатилась буровая самоходка. Точно застоявшийся конь, она взялась выписывать по двору кренделя, вздыбливая танковыми гусеницами снег. За рычагами сидел рыжий, как факел, механик.
«Не успеем вывезти сто пятьдесят машин, — с тоской подумал Русин, глядя, как темнеют, набухая талой водой, гусеничные следы. — Если погода не изменится, через неделю все поплывет — это точно».
Бессонная ночь давала о себе знать; он закрыл глаза. Чья-то тень упала ему на лицо. Перед ним стояла Лена — в той же туго обтягивавшей грудь телогрейке и лыжных брюках, заправленных в сапоги.
— Здравствуйте! Почему спите? — весело спросила она.
— Наверстываю упущенное, — в тон ей ответил Русин, улыбнувшись. — Присаживайтесь.
— Нет, спасибо. Посидела бы, да спешу.
— Куда, если не секрет?
— Не секрет, конечно. На буровую. Перебираемся на новую точку!
— Вот как? — Русин подумал, что напрасно, наверное, он здесь торчит, и поэтому спросил: — Начальник ваш случайно не там?
— Власенко-то? Ну как же! Конечно, там.
— А она далеко, эта самая буровая?
— Да что вы! Километра полтора.
Не хотелось Русину ругаться с Власенко при девушке, однако другого выхода не было. Он посмотрел на часы, подумал и, поднимаясь, спросил:
— Можно, я с вами пойду?
— Конечно, идемте, — сказала Лена, и Русину показалось, что девушка даже обрадовалась. — Вдвоем веселее будет, а то как же?
По широкой, протоптанной в снегу дороге они перевалили сопку и вскоре ступили на площадку, где еще недавно стояла буровая вышка. Посреди площадки, на месте скважины, торчала труба, забитая деревянной пробкой. В глубь тайги, по снежной целине, уходила вспаханная трактором дорога; ее линовали широкие глянцевито лоснящиеся следы саней. Сани эти, вклинившиеся меж двух толстенных елей, Русин увидел сразу же, как только поднялся на косогор. На санях, густо опутанных тросом, стоял буровой станок. Вокруг суетились люди, слышались удары топора.
Власенко сидел на глыбе вывороченного снега, в обитой на затылок шапке, жадно курил: он мельком взглянул на подходивших. «Врешь, — подумал Русин, чувствуя, что начинает волноваться. — Больше я на твою удочку не поддамся. Будем говорить откровенно».
Он остановился рядом с начальником партии и, не поздоровавшись, сразу сказал:
— Сегодня три машины ушли с карьера порожними. Мы не смогли их нагрузить.
— Вот как? — холодно проговорил Власенко, не поворачивая головы. — Чего же это?
— А то, что вместо двадцати человек вы мне дали двенадцать. И только женщин. Экспедиция же, вопреки вашему проверенному методу, прислала все машины, сколько мы просили. Сегодня ночью с этими людьми я не нагружу и шести машин.
— У меня здесь не Америка — безработных не имеется. Я вам дал все, что мог, и даже сверх того.
— Экспедиция, должно быть, знает, что здесь не Америка.
Поделиться книгой: