Ах, Париж!

Теперь лорд Харткорт мог уже избавиться от всех регалий. Отстегнув их и передав Джарвису, он схватил цилиндр, перчатки и трость и сел в ожидавшую машину, которая должна была отвезти его к «Максиму».

Еще перед ужином он получил от Генриетты записку, в которой она сообщала, что встретится с ним у «Максима». Записка, написанная совершенно безграмотно и надушенная любимыми духами Генриетты, вызвала у него улыбку. Ему прекрасно было известно, почему она хотела приехать к «Максиму» раньше его. Ему Генриетта скажет, что ей хотелось избавить его от лишнего беспокойства, а на самом деле она горела желанием показать своим приятельницам изумрудное ожерелье и услышать их завистливые возгласы до того, как он туда приедет.

Всю дорогу на улицу Мадлен он спрашивал себя, кем считают его приятельницы Генриетты — глупцом или благодетелем. Он понимал, что стоит ему шевельнуть пальцем, и любая из них с радостью поменяется местами с Генриеттой. Он не был слишком скромен, чтобы не знать себе цену. В Париже была масса богатых мужчин, но большинство из них не были молоды, представительны и не имели титула. Более того, большей частью они были женаты, а с женами всегда возникало множество сложностей. Маловероятно, чтобы женщины из светского общества и полусвета когда-либо встретились, но любовниц никогда не покидало чувство — об этом ему в минуты откровений рассказывала Генриетта, — что жена — это враг, который изо всех сил старается уничтожить любовницу мужа.

«Это вызывает — как бы выразиться, — рассказывала Генриетта, — ужасное чувство, будто кто-то стоит с ножом за твоей спиной, и ты постоянно сознаешь, что она молится о том, чтобы тебя постигла неудача. Так хорошо, что ты холостяк».

«Когда-нибудь и я женюсь, — ответил лорд Харткорт. — У меня в Англии большой дом, богатое поместье, и рано или поздно мне придется подумать о наследнике».

«Как ты думаешь, мне пойдет свадебный венок? — спросила Генриетта. — Тебе придется жениться на мне, чтобы выяснить это».

Она шутила, и они оба смеялись над ее словами. Дамы полусвета знали свое место и редко, можно сказать, никогда не покушались на те права, что принадлежали исключительно женам.

Теперь же, к досаде лорда Харткорта, ему опять вспомнился тот разговор. Наследник! Да, ему очень скоро придется задуматься об этом. Его сердце замерло от отвращения при мысли о девушках, которых начинают вывозить в свет, и об их мамашах, бродящих по бальным залам Лондона. В глубине души он понимал: Генриетта права, утверждая, что иметь женатого покровителя утомительно. Женатый мужчина должен сидеть дома с женой, но, боже мой, при такой жене ему это быстро наскучит.

«Что со мной? Почему я так серьезен сегодня?» — спрашивал себя лорд Харткорт.

Он знал, если быть честным, что совсем не стремится к «Максиму», что вряд ли получит удовольствие от вида Генриетты в изумрудном ожерелье, стоившем ему таких денег.

Первым, кого он встретил у «Максима», был его кузен Берти, который стоял, облокотившись на перила, и выглядел весьма расстроенным.

— Она не пришла, — сообщил он лорду Харткорту.

Лорд Харткорт огляделся, будто решив, что Берти не заметил очевидного.

— Ну а там наверняка герцогиня? — спросил он, устремив взгляд на большую шумную группу в углу и думая, что невозможно не заметить Лили де Мабийон, эту стареющую блондинку с эффектными драгоценностями, и сидящего рядом с ней зловещего барона фон Кнезбеха.

— Все та же компания. Нет маленькой Гардении! — жаловался Бертрам.

— Полагаю, герцогиня заперла ее в своей комнате, чтобы уберечь от таких волков, как мы, — поддразнил его лорд Харткорт.

Тут он заметил, что к нему через толпу пробирается Генриетта. Выглядит она великолепно, с удовлетворением подумал он. Белое шифоновое платье прекрасно сочеталось с изумрудным ожерельем, рыжие волосы украшал огромный султан из страусовых перьев. Туалет дополнял такой же веер.

— Что мне делать? — спросил Берти. — Вейн, ты должен помочь своему другу.

Внезапно лорд Харткорт почувствовал жалость к кузену.

— Побудь немного с Генриеттой, — сказал он. — Я попробую все выяснить.

Он пересек комнату и, подойдя к столику, за которым сидела Лили де Мабийон, склонился над ней.

— Позвольте поблагодарить вас за восхитительный вечер, — проговорил он.

Герцогиня обернулась:

— О, лорд Харткорт, как это мило с вашей стороны. Но это я должна благодарить вас. Я слышала, что вы проявили исключительную сердечность по отношению к моей племяннице, когда она так неожиданно приехала.

— Я был счастлив сделать все, что в моих силах, — заверил ее лорд Харткорт. — Надеюсь, она уже отдохнула после своего длительного путешествия.

— Гардении сегодня намного лучше, — сказала герцогиня. — Но, конечно же, она не могла приехать сюда со мной. Вы же понимаете, юной девушке не пристало появляться здесь. — Лорд Харткорт был слишком изумлен, чтобы продолжать расспросы. После небольшой паузы герцогиня закончила: — Но вы должны навестить нас, чтобы дать ей возможность поблагодарить вас за заботу. Как насчет завтрашнего чая? Обещаю вам настоящий английский чай. Я сама всегда пью только английский.

— Я думал, что вы столь великодушно пригласили меня на вечерний прием, — медленно проговорил лорд Харткорт.

— Ну конечно же, я жду вас завтра вечером, — заверила его герцогиня, — без вас прием будет неудачным. Но вы приходите и на чай, ведь никого больше не будет, только Гардения и я, и мы сможем поговорить об Англии. Я очень скучаю по родине, и, боюсь, Гардения тоже скоро соскучится. В половине пятого — я очень расстроюсь, если мы прождем вас напрасно.

Она протянула руку, и лорд Харткорт понял, что его отпускают. В то же время он чувствовал себя в замешательстве. И вдруг ему показалось, что он понял, в чем дело! Герцогиня хочет пристроить свою племянницу как можно лучше, а кто может быть более престижной партией, чем он сам!

Глава шестая

Гардения решила, что барон ей не нравится. У нее было ощущение, что он втайне посмеивается над тем, что она говорит. Она испытывала отвращение к его манере брать ее за руку и делать ей грубые комплименты, в которых чувствовалась явная неискренность.

Однако не вызывало сомнения то, что он очень нравится тете Лили. Когда бы он ни приехал, она всегда радостно, как девушка, бежала ему навстречу. Она соглашалась со всеми его высказываниями и все время как-то странно заглядывала ему в глаза, иначе Гардения выразиться не могла.

Конечно, говорила себе Гардения, тетя Лили стара, но может же она испытывать дружеские чувства к мужчине, и это не считается легкомысленным или предосудительным, как в юности. И в то же время казалось необычным, что барон ведет себя так свободно в доме ее тетушки. Например, вечером Гардения не могла избавиться от ощущения, что он чувствует себя здесь хозяином.

Все началось, когда Гардения, одетая в новое платье, доставленное от Ворта, спустилась в столовую. Платье принесли точно в назначенное время, за час до ужина. Гардения беспокоилась, что платье запоздает, ей нечего будет надеть и придется сидеть в спальне. Когда же наконец, к ее неописуемому восторгу, Жанна внесла коробку, Гардения вздохнула с облегчением.

— Боже мой, оно прекрасно! — воскликнула Жанна, развернув бумагу. Ее взору предстало воздушное облако из белого шифона, искусно расшитое бриллиантовыми капельками.

Девушки разложили платье на кровати. Какое-то время Гардения не могла шевельнуться от восхищения. Внезапно, при мысли, что сотая часть денег, заплаченных за платье, могла бы кардинально изменить их нищенский образ жизни, который они были вынуждены вести в течение последних нескольких месяцев, когда ей с огромным трудом удавалось доставать еду для матери, ее охватили угрызения совести.

Однако она не ожесточилась на тетушку. Она прекрасно понимала, что тетя Лили совершенно забыла обо всех их трудностях, она даже не имела ни малейшего представления о них. Гардения чувствовала себя виноватой, что на ее туалеты потрачены такие деньги. Но о чем же печалиться? Конечно же, мама была бы вне себя от радости, если бы знала, что ее дочь в Париже, что она может носить такие восхитительные платья. И в то же время Гардения не могла избавиться от ощущения, что мама была бы несколько удивлена, если бы ей рассказали об образе жизни тети Лили.

Но ей надо было одеваться к ужину, и это отвлекло Гардению от грустных мыслей. Жанна убрала ей волосы, и теперь она совсем не походила на ту девушку в выношенном платье, которая выехала из Лондона. Жанна выполняла указания тети Лили, которая, в свою очередь, была проинструктирована самим месье Вортом о том, как следует укладывать волосы. Вместо того чтобы накрутить их и подобрать наверх в стиле «Веселой вдовы», модным в то время, их собрали, и они мягкими волнами сходились на затылке в тугой валик. Прическа была необычной, и Гардения выглядела совсем юной.

Поначалу девушка опасалась, не будет ли выглядеть странной и старомодной, но, когда она была полностью готова, оказалось, что платье наилучшим образом подчеркивает совершенную линию груди и тонкую талию. Месье Ворт знал, что делает: Гардения была сама юность, легкое эфемерное создание, и в то же время в ее облике звучал неуловимый вызов.

— Изумительно, мадемуазель, — бормотала по-французски Жанна, и Гардения понимала, что это не лесть. — Сегодня вечером все мужчины будут смотреть только на вас, — продолжала горничная.

— Боюсь, я никого не знаю, — проговорила Гардения.

— Ничего страшного. Очень скоро они сами вам представятся, — сказала Жанна, искоса посмотрев на Гардению.

— Наверняка тетушка познакомит меня с теми, с кем она хотела бы, чтобы я общалась, — заметила девушка, всем своим видом выражая неудовольствие словами Жанны, которые, по ее мнению, иначе, как дерзостью, назвать было нельзя.

— Большинство и не подумают дожидаться! — упрямо продолжала горничная.

Гардения повернулась перед высоким вращающимся зеркалом в раме красного дерева. Ее окружало таинственное мерцание украшавших платье бриллиантов. Казалось, она вся покрыта росой.

Она очень медленно спускалась по лестнице, направляясь в малую гостиную на первом этаже, где тетушка планировала принимать приглашенных на ужин гостей.

Уже на последней ступеньке она увидела, что дверь в гостиную открыта, и услышала голоса. Не вызывало сомнения, кто разговаривал. Низкий гортанный голос барона исключал всякие другие предположения.

— Это смешно, — услышала Гардения. — Ты же не допускаешь, что этот ребенок может изменить всю твою жизнь.

— Не всю, Генрих, — отвечала тетя Лиля. — Я просто хочу сказать, что мы должны быть немного осторожнее. Она очень молода.

— Слишком молода, — говорил барон. — Если хочешь знать мое мнение, ее следует убрать отсюда.

— Нет, Генрих. Я не могу этого сделать. Я любила свою сестру, и девочка приехала именно ко мне. Я не могу выгнать ее.

— Прекрасно, тогда ей придется смириться с тем, что есть. Больше никаких приемов, подобных этому, иначе, предупреждаю тебя, ноги моей здесь не будет сегодня вечером.

— Прости меня, Генрих, прости меня. — В голосе тетушки слышались слезы, и тут только Гардения сообразила, что невольно подслушивает их беседу.

Осторожно, надеясь, что никто не заметил, как она спускалась по лестнице, Гардения взбежала на второй этаж и остановилась, дрожа всем телом. Что значит весь этот разговор? Что она разрушает, почему барон недоволен ее приездом? Какое право он имеет вмешиваться? Он казался таким довольным, когда приехал в пять часов и поднялся, как и вчера вечером, в будуар тети Лили.

О чем они говорили? И почему сегодня он приехал так рано и собирается вернуться к ужину? На все эти вопросы Гардения ответить не могла. Она вспомнила, что уже почти восемь, и начала опять спускаться вниз, изо всех сил стараясь взять себя в руки и добиться того, чтобы волнение и замешательство не отразились на ее лице.

К счастью, к тому времени, когда она добралась до гостиной, там уже сидели гости. У нее уже не было возможности говорить о чем-либо, а только слушать восклицания тети Лили по поводу ее платья.

— Она очаровательна, не правда ли, барон? — с мольбой в голосе обратилась к нему тетушка, и Гардения отметила про себя, что она обратилась к нему в официальной форме, тогда как наедине называла только по имени.

— Да, действительно очаровательна, — согласился барон, на губах которого появилась одна из его хитрых улыбок, и Гардении страстно захотелось швырнуть его слова ему в физиономию.

Появлялись новые гости. Это все были молодые щеголи, главным образом англичане. Среди них было несколько французов, один очень оживленный итальянец, который, как узнала Гардения, только недавно приехал работать в итальянское посольство.

Дамы — почти все они были в годах тети Лили — производили очень странное впечатление. Те же немногие, кто был помоложе, казалось, приклеились к мужчинам, с которыми пришли, и не имели ни малейшего желания разговаривать с кем-либо еще. Барон, вынужденный сопровождать в столовую даму в возрасте тети Лили, хмурился, и, когда все гости подошли к столу, Гардения заметила, что тетя Лили слишком оживленно разговаривает и всячески пытается притвориться веселой и беззаботной.

Лишь спустя некоторое время Гардения, занятая созерцанием обеденного стола с золотой столовой посудой, пришедшая в восхищение от пурпурных орхидей, щедрой рукой рассыпанных между блюдами, и преисполненная благоговейного страха перед серебряной тарелкой, с которой ей предстояло есть впервые в жизни, смогла еще раз посмотреть по сторонам.

Оглядевшись, она увидела, что лицо барона все еще сохраняет недовольное выражение, но остальные гости веселятся вовсю. Казалось, мужчины, в жестких стоячих белых воротничках, фраках и со вставленными в петлицы красными гвоздиками, которыми щеголяли только англичане, чувствуют себя довольно свободно.

Дамы смеялись громко и, по мнению Гардении, развязно. Она не могла представить, чтобы ее мама или кто-нибудь из подруг вдруг, подобно этим дамам, взорвался бы хохотом при какой-то шутке, столь фривольно закидывая при этом голову или наклоняясь вперед и ставя локти на стол, от чего слишком сильно обнажалась их белоснежная грудь. Но ведь большинство женщин были француженки, и это в большой степени, убеждала себя Гардения, объясняло их поведение.

С одной стороны от нее сидел пожилой мужчина, с другой — молодой итальянец из посольства. У пожилого соседа, очевидно, не было намерений разговаривать с Гарденией до тех пор, пока он не наестся и не напьется. Она предприняла несколько пробных попыток завести с ним беседу, но в ответ получила лишь нечленораздельное хрюканье или односложные высказывания. «Ну и грубиян», — подумала девушка. По всей видимости, он считал, что она ничего собой не представляет, и не намеревался прилагать усилия, чтобы что-то о ней выяснить.

Итальянец же весь светился улыбкой и трещал без умолку.

— Вы красивы, очень красивы, — говорил он Гардении. — Я не ожидал встретить такую красавицу в Париже. Шикарные, элегантные — да, такие здесь есть! Но чтобы встретить такую богиню, как вы!

Гардения засмеялась.

— Я думаю, вы здесь совсем недавно, — заметила она. — Уверена, в Париже есть масса француженок, которым через неделю вы скажете те же слова.

Молодой человек покачал головой.

— Француженки принадлежат к той же ветви, что и итальянки, — возразил он. — Они темноволосы, очень привлекательны, иногда встречаются такие, которых по красоте можно сравнить с мадонной, но вы, блондинка в белом платье, вы — сам ангел!

Гардения опять засмеялась. Ей было трудно относиться к этому молодому человеку серьезно, однако она совсем не смущалась его, он просто забавлял ее.

— В настоящий момент у меня нет ни малейшего желания быть ангелом! — проговорила она. — Я хочу наслаждаться Парижем, я хочу весь его осмотреть — красивые здания, Сену, парки и все места, где люди веселятся.

— Вы позволите мне сопровождать вас? — спросил итальянец.

— Вам придется разговаривать об этом с моей тетушкой, — объяснила ему Гардения и заметила в его глазах удивление.

— Разве вы не можете ходить, куда вам хочется, делать, что вам хочется? — поинтересовался он.

— Только с разрешения моей тетушки! — воскликнула Гардения. — Вы понимаете, я живу у нее. Мои родители умерли, и она очень строга в отношении того, что мне делать и куда ходить.

Теперь на лице итальянца появилось выражение неподдельного изумления.

— Я не понимаю, — сказал он, — но я поговорю с вашей тетушкой. Она действительно ваша тетушка?

— Конечно, — ответила Гардения. — Кем же еще она может быть?

Итальянец не ответил, но у нее возникло впечатление, что, если бы у него появилось желание, он бы объяснил ей, что имел в виду.

Ужин подходил к концу, гости шумели все больше и больше. Лакеи в пышных ливреях и с напудренными париками внимательно следили за тем, чтобы фужеры всегда были наполнены. Барон начал наконец оттаивать. Он поднял свой фужер и обратился к гостям.

— За здоровье нашей очаровательной хозяйки, — произнес он. — Думаю, джентльмены этот тост поддержат.

Джентльмены, к которым обращался барон, поднялись на нетвердых ногах.

— За герцогиню, да благословит ее господь, — нестройно пропели они и залпом выпили пенившееся в фужерах вино.

— Спасибо, — улыбнулась тетя Лили. Гардения заметила, что сейчас, раскрасневшись, она выглядела моложе и действительно очень красивой. — Спасибо, надеюсь, вы все сегодня от души веселитесь. Еще много моих друзей приедут попозже, и думаю, те, кто не заинтересуется игрой в карты, будут танцевать. Моя племянница молода. Я знаю, что ей понравится музыка оркестра Вентуры.

При этих словах тетя Лили поднялась и повела дам из столовой. Уже уходя, Гардения услышала, как ее неприветливый сосед справа пробормотал:

— Надо же, оркестр Вентуры! Высоко замахнулась, правда? Я думал, он играет только для королевских особ и в посольствах.

Проходящая мимо дама тоже услышала его слова. Она остановилась, наклонилась к нему и проговорила в самое ухо:

— Чем вы недовольны? Разве вы не слышали, что Лили де Мабийон известна как «королева парижского полусвета»?

Пожилой мужчина хихикнул, и Гардения не могла не почувствовать, что его смех недобрый. Но ей нечего было сказать, да к тому же она не совсем поняла, что имела в виду та дама.

Тетушка уже была около двери, за ней толпой следовали дамы. И только одна из них оставалась сидеть. Прежде чем встать, она вытянула длинную белую руку, взяла за подбородок сидящего рядом с ней мужчину, притянула его к себе и страстно поцеловала в губы.

Гардения замерла от изумления. Она никогда не могла представить, что дама позволит себе такое на ужине или в любом другом месте, где ее могут увидеть.

Красивого молодого человека, развалившегося на стуле, поцелуй, казалось, ничуть не смутил. Он просто шлепнул ее пониже талии, когда она, вертя бедрами, прошла мимо него. Гардения заметила, что ее огненно-красное платье имело очень откровенный вырез как на груди, так и на спине.

«Что сказала бы мама?» — в который раз задавала она себе один и тот же вопрос, следуя за дамами наверх в спальни, немного тревожась по поводу того, как ей реагировать на то, что они скажут или сделают. Но эту проблему решила за нее тетя Лили.

— Гардения, иди в свою комнату и приведи себя в порядок, — жестко сказала она, — а потом, когда будешь готова, приди ко мне.

Гардении ничего не оставалось, как подчиниться.

Мужчины задержались в столовой ненадолго — как раз настолько, насколько задерживался ее отец, когда они дома устраивали приемы, — и вскоре большая гостиная стала наполняться людьми, которые, поприветствовав тетю Лили и пожав ей руку, мигом, как казалось Гардении, кидались к покрытым зеленым сукном столам.

В нише тихо наигрывал оркестр. Сама комната, к удивлению Гардении, полностью преобразилась за то время, что прошло с полудня. Везде были свежие цветы, стены украшали огромные гирлянды, а по потолку, подобно звездочкам, были разбросаны крохотные огоньки, что делало всю комнату, таинственной и романтичной. Но, по-видимому, никого не интересовало убранство гостиной и никто не слушал изумительную игру скрипок.

Гардения была уверена, что итальянец собирается пригласить ее на танец. Но к тому времени, когда она из спальни спустилась вниз, он уже шептался в углу с очень симпатичной женщиной, приехавшей уже после ужина. Та была одета в обтягивающее, как перчатка, платье, сделанное из тончайшей, подобно паутинке, черной ткани. Волосы ее украшал бриллиантовый эгрет.

— Стой рядом со мной и помогай принимать гостей, — сказала тетя Лили.