Ах, Париж!

В машине тетя Лили откинулась на подушки и прикрыла глаза.

— На самом деле мы никуда не собираемся, — сказала она, — просто я знала, что он никогда не отстанет и мы не сможем отвязаться, если я не сошлюсь на встречу. Жан Ворт полагает, что весь мир вращается вокруг его салона. Он не очень ошибается, но покупка одежды такая утомительная штука.

— Какой же он молодец, что так быстро сделал мне платье, — заметила Гардения.

— Он никогда не может устоять против чего-то нового: нового лица, нового приема, нового состязания — вот образ его мышления, — объяснила герцогиня. — А теперь сядь прямо, Гардения, и оглядись. Ты должна запоминать всех, кто в это время дня прогуливается по Елисейским Полям. Мы поедем медленно, и я хочу, чтобы они увидели тебя.

Герцогиня взяла приделанную сбоку к сиденью переговорную трубку и по-французски приказала шоферу ехать медленнее. По всей видимости, он давно привык к подобным приказам. Они так медленно продвигались вдоль тротуара, что могли разговаривать с прохожими, которым легко удавалось поспевать за машиной. Герцогиня опустила стекло, и вскоре Гардении стало казаться, что она знает всех.

На улице можно было увидеть дам в летних платьях и с кружевными зонтиками. Дамы сидели под деревьями и разговаривали с мужчинами, одетыми в брюки с боковыми складками, которые ввел в моду король Эдуард. Мужчин украшали широкие атласные галстуки, заколотые булавками с драгоценными камнями.

Гардения заметила, что все обращали внимание на ее тетушку, а несколько человек кивнули в знак приветствия, совершенно явно приглашая ее присоединиться к ним.

— Новое лицо в Париже — всегда событие, но я не намерена удовлетворять их любопытство сейчас. Они наперегонки бросятся ко мне в гости завтра вечером.

— У вас приемы каждый вечер? — спросила Гардения, вспомнив замечание экономки.

— Не каждый вечер, — ответила герцогиня. — В начале недели большинство уезжает, поэтому по понедельникам и вторникам я не принимаю, а в среду, пятницу и субботу я всегда рада видеть своих друзей.

— А как сегодня? — спросила Гардения.

— Сегодня я устраиваю ужин для узкого круга, — сообщила герцогиня, — а потом мы отправимся к «Максиму». Но только не ты, моя дорогая девочка. Ты должна будешь лечь спать. Это неподобающее место для юной девушки.

— Как жаль! — воскликнула Гардения. — Я много слышала о «Максиме». Там весело, да и в «Веселой вдове» поют песню об этом ресторане.

— Полагаю, даже в «Веселой вдове» они ясно дали понять, что это не место для девушки.

— Естественно, я не видела оперетту, — сказала Гардения. — Но в газетах печатали ноты, и мама наигрывала музыку оттуда на пианино. Вы помните, как замечательно она играла?

— А ты играешь? — поинтересовалась герцогиня.

— Немного, — ответила Гардения, — но не так хорошо, как мама. Хотите, я поиграю вам?

— Как-нибудь, когда мы будем одни, — поспешно проговорила герцогиня. — В Париже, в противоположность Англии, не интересуются любительскими концертами после ужина.

— Я не настолько самонадеянна, чтобы считать себя способной играть для ваших друзей, — возразила Гардения. — Просто мама говорила, что моя игра очень успокаивала ее, когда ее мучила головная боль, да и папе нравилось.

— Я когда-нибудь обязательно разрешу тебе поиграть для меня, — заверила ее герцогиня тоном, который ясно дал понять Гардении, что тетушку это совершенно не интересует.

— А кто придет на ужин? — поинтересовалась Гардения.

— Увидишь, — уклончиво проговорила герцогиня, — а сейчас я собираюсь прилечь. Я почти всегда стараюсь отдыхать после чая, ах да, ты же не обедала. Какая же я невнимательная! Я сама всегда обхожусь без обеда: берегу фигуру. Боюсь, я полнею. Да, месье Ворт очень сурово разговаривал со мной об этом. Но ты, детка моя, должно быть, голодна, и у тебя нет причин пытаться становиться еще тоньше. Прости меня! Я должна сказать слугам, чтобы в другой раз, когда я сижу на диете, они не забывали принести тебе что-нибудь поесть.

— Все в порядке, — успокоила ее Гардения. — Я не привыкла много есть, но мне бы хотелось выпить чаю, если можно.

— Конечно, — ответила герцогиня. Она степенно вошла в дом и величественно повелела дворецкому принести ей в будуар чай. — А в будущем, — добавила она, — мадемуазель Уидон будет обедать. Вы поняли? Полный обед. Не могу понять, почему никто не позаботился об этом до нашего отъезда.

Она не стала дожидаться извинений слуг и прошествовала наверх в комнату, находившуюся за ее спальней.

Гардения слышала разговоры о дамских будуарах, но никогда их не видела. Весь будуар ее тетушки, казалось, был украшен купидонами. Портьеры были расшиты летящими купидонами с направленными стрелами, лепнина деревянных карнизов имела тот же мотив, картины, все кисти великих мастеров, изображали купидонов с Венерой в разной степени обнаженности.

— Как красиво! — воскликнула Гардения, чувствуя, что слишком часто употребляет это наречие. Однако она не смогла подыскать более подходящего слова, чтобы описать комнату.

Тетушка не ответила, и Гардения увидела, что та сидит за изумительным инкрустированным золотом и атласным деревом секретером и пишет письмо. Стараясь не беспокоить ее, Гардения присела на один из обитых атласной парчой диванов, и тут в комнату вошел лакей с подносом и поставил его на столик рядом с креслом, что доставило девушке огромное удовольствие. На массивном серебряном подносе стоял серебряный заварной чайничек, большой чайник с кипятком, чайница, кувшинчики со сливками и с молоком, но самое большое впечатление на Гардению произвели тарелки, на которых лежали крохотные треугольные бутерброды с огурцами, медом, джемом. Все это было приправлено соусом и зеленью. Здесь были и намазанные маслом ломтики хлеба с печеночным паштетом и спаржей. Еще ее ожидали всевозможные пирожные, вишня, мадера и сочные фрукты, а также сладкие французские пирожки с кофейным кремом и орехами.

Она не хотела начинать есть без разрешения тетушки, и к тому времени, когда герцогиня промазала письмо клеем с помощью специальной губки, хранившейся в золотой, украшенной драгоценными камнями коробочке, запечатала его и повернулась, Гардения с трудом сдерживала нетерпение.

Герцогиня протянула письмо лакею.

— Немедленно отправьте его в посольство Великобритании, — приказала она.

Лакей взял письмо обтянутой перчаткой рукой и склонил голову, покрытую напудренным париком.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— И немедленно, — добавила герцогиня. — Оно не должно задерживаться.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Гардения догадалась, кому писала герцогиня.

— Это господину Каннингэму? — озабоченно спросила она.

Герцогиня кивнула.

— Я же сказала тебе, девочка моя, что сама отвечу на приглашение, — напомнила она, — и запомни: в будущем ты не должна принимать никаких приглашений, не посоветовавшись со мной. Это очень важно, ты понимаешь?

— Да, тетя Лили, — ответила Гардения. — Но мне кажется, что он не имел в виду ничего плохого, когда приглашал меня.

— Разве? — поинтересовалась герцогиня. — Ладно, выпей-ка чаю. Тебе нравится чай с молоком и сахаром? Бери, ешь, что хочешь, ты, наверное, изголодалась. Я всегда пью настоящий английский чай, и мне постоянно приходится учить этих французских поваров заваривать чай так, как я хочу! Ну а сейчас я не позволю себе ни до чего дотронуться. Я знаю, я сразу же прибавлю в весе.

Как только Гардения поела, герцогиня отправила ее наверх отдохнуть. Уже не чувствуя себя уставшей, она встала посреди спальни и долгое время любовалась своим отражением в зеркале. Неожиданно ей на память пришли слова месье Ворта. Что он имел в виду? Неужели Париж такой безнравственный город, что, по его словам, может испортить ее? Маловероятно, если за ней будет следить тетушка!

Гардения была разочарована, что ей не разрешили поехать с господином Каннингэмом на прогулку в Булонский лес. Как было бы приятно сидеть на высоком сиденье желтого кабриолета и чувствовать, как стремительно бегут сильные лошади. Но он же предупредил, что увидится с ней завтра, а это значит, что в субботу вечером он придет в гости к тетушке.

Сегодня вечером, подумала Гардения, он и, возможно, лорд Харткорт и другие красивые молодые люди поедут к «Максиму». Как-то несправедливо, что ей нельзя ехать. Она стала напевать мелодию из «Веселой вдовы». Она стала вспоминать, успела ли она упаковать с собой ноты, но даже если она и забыла их, она все равно помнит мелодию наизусть. В большой гостиной стоит пианино. Она может спуститься вниз и попробовать подобрать мелодию. Здесь, в Париже, эта песенка была так к месту.

Ее тетушка спала, но окна спальни герцогини выходили на другую сторону, поэтому музыка не будет ей слышна, да и играть Гардения станет очень тихо.

Она приоткрыла дверь своей спальни. Все было спокойно. Она сбежала по лестнице и вошла в гостиную. Теперь там все было прибрано, и комната выглядела совершенно по-другому. Зеленые столы убрали, на пол постелили ковры, изящные диваны и стулья расставили так, как было принято расставлять мебель в обычных гостиных. В огромных вазах стояли цветы, а лучи заходящего солнца, проникающие через окно, делали комнату уютной и теплой.

— Мне все это привиделось, — сказала себе Гардения, вспоминая свои первые впечатления.

Она подошла к небольшой нише, в которой стояло огромное пианино. Крышка была открыта, Гардения села на обитый гобеленом стул и пробежала пальцами по костяным клавишам.

Пианино было прекрасным, и Гардения, страстно любившая музыку, начала очень-очень тихо наигрывать один из вальсов Шопена. Ее родителям нравилось, когда она играла. Возможно, в один прекрасный день и тетушка сочтет ее музыку успокаивающей. Так Гардения смогла бы хоть в малой степени отплатить тетушке за всю ее доброту — роскошные платья, красивый дом, радость встречи с новыми людьми.

— Я благодарна, я безмерно благодарна, — вслух проговорила Гардения, — и я в Париже, самом веселом городе в мире.

Музыка из «Веселой вдовы» заполнила все ее существо, и она поняла, что не забыла ни одной ноты. «Иду к «Максиму» я», — еле слышно пела она. Внезапно сзади раздался голос:

— Надеюсь, мне будет дозволено сопровождать вас туда — кем бы вы ни были.

Гардения резко развернулась на стуле и увидела мужчину, разглядывающего ее. Он был высок, широкоплеч, и она с легкостью догадалась бы, откуда он родом, даже не слыша его акцента. Невозможно было ошибиться, увидев это лицо с резкими чертами, эти волосы цвета спелых колосьев и эти выступающие скулы, столь характерные для людей его нации. Что-то в его взгляде через очки и в растянутых в слабой улыбке тонких губах заставило Гардению сразу же невзлюбить его.

— Кто вы? — спросил он по-французски с гортанным акцентом.

— Я Гардения Уидон, — вставая, ответила она. — Я племянница герцогини де Мабийон.

— Не может быть! Племянница Лили! — уже по-английски воскликнул мужчина.

— Именно так и есть, — сказала Гардения. — Позвольте узнать ваше имя?

— Я барон фон Кнезбех, — ответил он, щелкнув каблуками, потом внезапно схватил ее руку и поднес к губам. — Счастлив познакомиться с вами. Ваша тетушка никогда не говорила мне, что у нее такая красивая племянница, наделенная такой массой достоинств.

— Я приехала неожиданно, — объяснила Гардения.

— Вы будете жить здесь?

— Да, в этом доме.

— Это будет так приятно, — проговорил барон, — для вашей тетушки, естественно. — Гардения спохватилась, что он все еще держит ее за руку. Как только она попыталась выдернуть ее, он опять поднес ее к губам и поцеловал. — Мы должны стать друзьями, вы и я, — добавил он. — Я очень давний друг вашей тетушки — очень близкий друг, если можно так выразиться. Мы часто будем видеться, и тогда, моя маленькая Гардения, мы оба узнаем друг друга поближе.

Казалось, его взгляд пронзал ее насквозь, а то, как он двигал губами, выжало у Гардении приступ тошноты.

Она опять попыталась выдернуть руку, и на этот раз он отпустил ее.

— Боюсь, тетушка сейчас отдыхает, — проговорила она. — Сообщить ей, что вы пришли?

Улыбка, появившаяся на его лице в ответ на ее слова, показалась Гардении оскорбительной.

— Не беспокойтесь, моя маленькая Гардения, — успокоил ее барон. — Я сам сообщу ей. Вы будете ужинать с нами сегодня? Вот тогда мы и встретимся.

Он еще раз щелкнул каблуками. Его движения были скорее механическими, он отнюдь не старался быть вежливым по отношению к Гардении. Барон повернулся и вышел из гостиной.

Гардения продолжала смотреть ему вслед. Он ужасен, думала она. Именно такими она представляла себе негодяев из романов! Но все-таки он близкий друг ее тетушки, и ей придется быть вежливой с ним. Да, действительно, близкий друг, если может без предупреждения подняться наверх в будуар, где она отдыхает!

Глава пятая

Генриетта Дюпре взяла изумрудное ожерелье и приложила его к белоснежной шейке.

— Сколько? — спросила она тем голосом, который приберегала для владельцев магазинов и слуг и который очень отличался от мягкого, сладкого голосочка, ласкавшего слух ее поклонников.

— Десять тысяч франков для милорда, — ответил ювелир. — А вам, мадемуазель, семьсот пятьдесят комиссионных.

— Это нечестно! — Генриетта швырнула ожерелье на туалетный столик и поднялась с низкого пуфика. Тончайший полупрозрачный пеньюар почти не скрывал совершенные линии ее молодого тела. — Полторы тысячи франков! — бросила она.

— Нет, мадемуазель, — возразил ювелир, разводя руками. — Тогда мне ничего не достанется. А семьсот пятьдесят франков — это справедливо. Вспомните, сколько я помог получить вам на том браслете. Сделка была для меня совершенно невыгодна.

— Ба! — грубо вскричала Генриетта. — Вы богатый человек, месье Фабиан. Вы составили себе состояние, получая огромные прибыли и давая жалкие крохи тем, кто помогает вам делать деньги. Лорд Харткорт богат, а в Париже очень много хороших ювелиров, которые будут безумно счастливы отыскать для меня более красивое ожерелье и на более выгодных условиях.

Месье Фабиан, маленький седой человечек, бросил на Генриетту Дюпре хитрый взгляд. Он давно привык иметь дела с дамами полусвета, и никто лучше его не знал, как они становились жадны, когда дело касалось комиссионных.

Внезапно он решил, что сыт по горло вечными спорами, сопровождавшими каждую сделку. Лучше продавать что-то менее изящное какому-нибудь аристократу. Герцогиня Мальборо, например, только вчера без всяких вопросов о цене купила бриллиантовое кольцо. Конечно, она американка, в то время как мадемуазель Дюпре, без сомнения, просто базарная торговка, и об этом не следует забывать.

— Хорошо, — сказал он. — Тысяча франков. Мадемуазель, больше я дать не могу. Если милорд снизит цену, тогда, как мадемуазель понимает, ее комиссионные снизятся. Даже ювелиру надо на что-то жить.

— С вашей стороны было бы крайне неумно, месье, ссориться со мной, — с угрозой в голосе проговорила Генриетта. — Мне известно, что месье Люсе с большим интересом отнесся бы к тому, чтобы заполучить моего покупателя.

Месье Фабиан улыбнулся. Он взял ожерелье и начал укладывать его на бархатной подушечке в кожаной коробке.

— Месье Люсе мой кузен, мадемуазель. У него так же были трудности с комиссионными для его избранных покупателей. Поэтому мы пришли к небольшому соглашению. Комиссионные, которые выплачиваю я или любой из моих родственников, будут везде одинаковыми.

В качестве ругательства Генриетта воспользовалась выражением, которое считалось обычным на глухих грязных улочках, где она выросла.

— Ну ладно, месье, ваша взяла, — ответила она. — Оставьте ожерелье. Посмотрим, что его светлость думает об этом.

— Мадемуазель очень добра, — сказал месье Фабиан. — Не сомневаюсь, когда его светлость увидит, как оно подходит к вашей изумительной коже, о которой говорит весь Париж, он немедленно пришлет мне чек. До свидания, мадемуазель. Всегда к вашим услугам.

Он поклонился и попятился из комнаты. Лицо Генриетты исказилось от гнева, и она поддала ногой валявшуюся на полу шелковую диванную подушку.

— Свинья! Подонок! Отъелся за счет других! — ворчала она, но внезапно ее взгляд упал на открытую коробку с ожерельем, и она улыбнулась.

Когда лорд Харткорт приехал, он обнаружил свою любовницу лежащей на застеленной атласным покрывалом кровати. На красавице не было ничего, за исключением восхитительного изумрудного ожерелья, оттенявшего молочную белизну ее кожи…

Прошло довольно много времени, прежде чем они заговорили об украшении.

— Что это за игрушка? — спросил лорд Харткорт, дотрагиваясь пальцем до крупного изумруда. В другой руке он держал бокал шампанского.

— Тебе нравится? — поинтересовалась Генриетта. Обычно ее вопросы сопровождались призывными взглядами из-под густых длинных ресниц.

— Ты пристрастилась к изумрудам? — спросил лорд Харткорт. — Готов признать, тебе они очень идут.

— Мне они нравятся, — ответила Генриетта. Внезапно она опустила глаза, так что тень от ресниц упала на щеки, и пробормотала: — Однако я не могу позволить себе купить их.

— Они дорогие, — сухо прокомментировал лорд Харткорт.

— Но это, конечно, выгодное приобретение, — поспешно проговорила Генриетта. — Считают, что они принадлежали Марии-Антуанетте и были подарены ей ее любовником из Швеции. Дар любви, мой милый. — Она откинулась на подушки, губы приблизились к лорду Харткорту, экзотический аромат, исходивший от ее надушенного тела, казалось, окутывал его.

Он дотронулся до стройной шейки.

— Но очень дорогой дар, Генриетта, — заметил он.

Она надула губки и отодвинулась от него.

— Ты хочешь сказать, что я не стою его? — спросила она. — Я тебе надоела? Другие мужчины, такие же богатые и влиятельные, почему-то… — Она замолчала.

— Ну, дальше, — начал настаивать лорд Харткорт, — почему-то что?..