- Какие ассоциации у вас вызывает слово "перевод"?
- Анаграмма к слову "перевод" - "депо вер". Главная ассоциация - сотворение мира.
- В своём стихотворении "Перевод" двумя строками вы сказали больше, чем иной теоретик в трактатах:
Не задано, воистину дано,
И это называют переводом.
- Перевод для вас не ремесло, а возвышенное искусство? Или и то, и другое, вместе взятое?
- Возвышенное искусство всегда в то же время и ремесло. В том смысле, как его понимали строители романских и готических соборов.
- Какие переводческие школы сейчас существуют в России? Какой из них вы придерживаетесь?
- Говорить о школах при нынешней ситуации в переводе затруднительно. Каждый переводчик работает сам по себе, и я в том числе. Но эту ситуацию я не расцениваю однозначно. Сам я придерживаюсь русской школы поэтического перевода, восходящей к В.А. Жуковскому.
- Вы и переводчик, и автор оригинальных произведений. Кроме лирики и художественной прозы, о которых мы обязательно поговорим позже, вы создаёте интересные краткие произведения, похожие на фрагменты "йенских романтиков". Признаками фрагментов, авторами которых были Фридрих Шеллинг, братья Фридрих и Август Вильгельм Шлегели, Новалис, Людвиг Тик, являются лапидарность, афористичность, многотемность, безначальность и бесконечность как отрывков некой концептуальной книги[?]
- Вы правильно обратили внимание на мои "фрагменты". Когда-то я думал, что каждый из них обратится в отдельную книгу. Это оказалось невозможным. И они, в свою очередь, составляют единую книгу, которую я склонен называть "Креациология, или Наука творчества". Насколько мне известно, термин "креациология" ввёл я. Вы найдёте его в энциклопедии "Философы России XIX-XX столетий".
- Как читателю отличать ошибки переводчика от случаев намеренного преобразования контекста?
- Единственный способ: прочитать произведение в оригинале, на что и ориентирует мой перевод, по-настоящему рассчитанный на тех, кто читал оригинал и может оценить, что мне удалось, а что нет.
- Любой переводчик выступает не только создателем перевода, автором текста, но и читателем, а следовательно, новым интерпретатором произведения. Не в этом ли одна из главных причин возможной вольности перевода?
- Вы совершенно правы. И я именно читатель. Мои переводы - фиксированные прочтения моих любимых произведений.
- Прокомментируйте ваш фрагмент: "Поэтический перевод невозможен, но и невозможное возможно, когда оригинал внутри меня, а я внутри оригинала".
- Я совершенно убеждён в том, что поэтический перевод невозможен, как невозможен оригинал, тем не менее оригиналы иногда появляются, даже такие, как "Божественная комедия" Данте и "Титурель" Вольфрама фон Эшенбаха. Переводы в принципе появляются ещё реже. Оригинал можно перевести только изнутри, а для этого оригинал должен быть внутри переводчика.
- Поэтический перевод, по сути, - это виртуозные манёвры между текстом и контекстом?
- Я не противопоставляю текст и контекст. Текст - лишь внешнее проявление таинственной и сложной реальности, в которой присутствует и Несказанное, то, что индийские мудрецы называли "дхвани" ("отзвук"). Как ни странно, Несказанное различно в разных языках и в разных культурах.
- В своём эссе "Тайна Татьяны Лариной" вы утверждаете, что "в поэзии Пушкина контекст в принципе совпадает с текстом или во всяком случае никогда не противопоставляется ему. Такова основная особенность Пушкина, из которой, в частности, проистекает его пресловутая непереводимость". Кого из известных поэтов по этому признаку можно поставить в ряд с Пушкиным?
- Думаю, что никого. Может быть, Данте Алигьери. Но "Пушкин есть явление чрезвычайное", как сказал Достоевский. Совпадение пушкинского текста с контекстом подчас лишает нас возможности отличить его переводы от его оригинальных произведений.
- Восприятие зарубежной литературы, особенно через перевод, - процесс всегда сложный. Есть поэты, которые не приемлют перевод в принципе.
- Я сам не приемлю перевод в принципе, и для меня удавшийся перевод всегда исключение из этого правила. При этом я не думаю, что противники перевода читали в оригинале всех тех поэтов, которые на них влияли.
- Раньше переводчики по праву считались людьми эрудированными, энциклопедически образованными. Как обстоят дела с эрудицией у нового поколения?
- Насколько я могу судить по переводчикам из моей студии, они вполне эрудированны.
- Перечислите все языки, с которых вы переводили[?]
- Немецкий, английский, французский, итальянский, провансальский, старофранцузский, средневерхненемецкий, древнеисландский.
- Над какими произведениями работаете сейчас?
- Заканчиваю перевод замечательного немецкого поэта Эдуарда Мёрике, которого давно люблю, готовлю статью о нём. Признаюсь вам в дерзком замысле: продолжить перевод "Королевы фей" Эдмунда Спенсера. Кроме того, я продолжаю писать собственные стихи и прозу.
- Вы обстоятельно переводили таких немецких авторов, как Гофман, Новалис, фон Эйхендорф, Гёльдерлин, Рильке, Бенн и др. Теперь и имя Мёрике можно поставить в этот ряд. Когда ожидать выход в свет его книги?
- Надеюсь, что скоро. Издательство "Владимир Даль" уже выпустило моего Готфрида Бенна и Эрнста Юнгера, и вместе с этим же издательством я задумал серию "Старые немецкие поэты", в которую войдёт и Мёрике. Над переводами этих поэтов работаю со студенческих лет.
- Самый забавный случай из вашей переводческой практики?
- Можно ли назвать его забавным[?] Скорее, трагичный. Выход литургической книги Григора Нарекаци, где слово "Бог" печатается с маленькой буквы (1985 г.). Согласен, что это и моя вина. Я был поставлен перед выбором: или книга выйдет в таком виде, или совсем не выйдет. Как я должен был поступить? Не говоря уже о том, что книгу следовало бы назвать по-русски "Книга Покаяния", а не "Книга скорбных песнопений". Но даже и в таком виде она вышла не полностью как слишком религиозная, ряд глав всё ещё не опубликован, как и мои комментарии. То была очередная антирелигиозная кампания, надеюсь, последняя, и запрещалось ссылаться не только на христианское Священное Писание, но, говорят, даже и на Веды как на священную книгу индуизма. Точно так же и в средневековый бестиарий не вошли, по-моему, прекраснейшие стихи, потому что в них единорог означает Иисуса Христа.
- В советское время ваши переводы выходили в престижных сериях "Библиотека всемирной литературы" и "Литературные памятники". Публиковались ли тогда ваши оригинальные произведения? Где вы издаёте их сегодня?
- В советское время мои оригинальные произведения практически не публиковали, не знаю почему. Было опубликовано около 10 стихотворений. Большая часть моих стихов не опубликована до сих пор. В настоящее время мои оригинальные произведения издаёт главным образом издательство "Энигма". Кроме того, мои книги выходят в русском издательстве Aleksandra (Эстония). Книга "Сонеты к Пречистой Деве" издана Институтом журналистики и литературного творчества совместно с издательством Р. Элинина. "Сонеты к Татьяне" увидели свет в издательстве Aleksandra. За последние 20 лет я издал около полутора десятков своих книг, оригинальных и переводных.
- Основные мотивы вашей оригинальной лирики?
- Когда в 1989 году вышла моя первая книга стихов "Крестница Зари", Ян Пробштейн в "Новом русском слове" написал, что она всех удивила: думали, что это будут стихи о культуре, а оказалось, о любви. Надеюсь, что так и есть до сих пор. Моя собственная поэзия неотделима от моей жизни и от пейзажа.
- Расскажите о вашей оригинальной прозе.
- Проза занимает центральное место в той книге, которая, по-моему, никогда не будет закончена. Говорю об этом без горечи, такой уж это жанр. Моя проза вся возникает из местности, где я живу, из ближнего Подмосковья, которое расширяется чуть ли не на весь мир. Речки Векша и Таитянка - настоящие героини моей прозы. Мои произведения восходят к древнерусским повестям, входящим в "Изборник", но также и к русским сказкам, в частности, к сказкам, которые рассказывала моя бабушка. От этого проза, правда, не становится проще. В связи с моими романами говорят о почвенном православном сюрреализме. Главный герой романа-мозаики "Будущий год" (2002) старец Аверьян, в прошлом следователь уголовного розыска, уходит в монахи, когда преступницей оказывается женщина, которую он любил. Старец Аверьян - настоящий мыслитель, продолжающий расследовать зловещие уголовные дела современности, сверхъестественное зло нашего времени. В ближайшее время в издательстве "Энигма" должна выйти книга "Новые расследования старца Аверьяна", затрагивающая чеченскую войну и жуткую фантасмагорию залоговых аукционов. "Воскресение в Третьем Риме" - книга о присутствии русской философской мысли в истории. Герой романа, профессор Чудотворцев, существует до того, как он родился, и продолжает существовать после своей мнимой смерти. Героиня романа - любящая женщина, бесконечно преданная Чудотворцеву. Она настаивает на том, что Чудотворцев жив и продолжает диктовать ей свои труды. Так что эта книга не только о философии, но прежде всего о любви, что тоже есть философия. В моей прозе можно найти много перекличек с книгами, которые я переводил, к примеру, с Гофманом и Новалисом. Хотя наоборот: я переводил эти книги, потому что они перекликаются с моей книгой, над которой я работал и продолжаю работать.
Беседу вела Елена ЗЕЙФЕРТ
Обсудить на форуме
Репрессировать молчанием
Репрессировать молчанием
ПАМЯТЬ
Парадокс: имя Ольги Войтинской оказалось за бортом фундаментальной девятитомной Краткой литературной энциклопедии, хотя она в советской литературе была не последним человеком. В трагическом 1937 году именно ей власти доверили "Литгазету". И первое, что она сделала, - реже стала печатать дифирамбы в адрес литературных чиновников. Может, поэтому её так же быстро из газеты убрали. А под конец жизни критик, оставаясь на марксистских позициях, вступилась за опального Солженицына.
Ольга Сергеевна Войтинская родилась 24 января (по новому стилю 6 февраля) 1905 года в Москве. Она довольно-таки рано занялась политикой. Уже в шестнадцать лет ей доверили культпросвет в Евпаторийском окружкоме комсомола.
После Крыма юная активистка уехала в Петроград и поступила на работу на Невскую ниточную мануфактуру. Однако в Петрограде Войтинская не ужилась и в 1923 году вернулась в Крым. В Симферополе она поступила на педфак местного университета и одновременно устроилась воспитательницей в детскую колонию. Но через три года Войтинская перевелась во Второй Московский университет.
Получив в 1928 году диплом, Войтинская осталась в альма-матер преподавать диалектический материализм. Спустя три года она возглавила кафедру уже в Институте красной профессуры.
Когда Политбюро ЦК ВКП(б) весной 1932 года приняло постановление о перестройке литературно-художественных организаций, Войтинская с подачи одного из влиятельных сотрудников партаппарата Валерия Кирпотина, попала в обойму комиссаров, которым предстояло окончательно ликвидировать РАПП и провести реорганизацию литературной печати. По замыслу Кирпотина она должна была стать своего рода советником при новом редакторе журнала "Красная новь" Лупполе. Но это не устроило Фадеева. Пользуясь своими связями, Фадеев в последний момент сумел отвести из редакторов кандидатуру Луппола и в качестве надзирающего ока навязать вместо Войтинской Ермилова. Объяснение было одно: мол, Войтинская ещё не успела проявить себя ни как критик, ни как собиратель литературных сил.
Однако Кирпотин на этом не успокоился. Весной 1934 года он по линии оргкомитета Союза писателей отправил Войтинскую во главе одной из бригад на Северный Кавказ. Местное руководство там на писателей никакого внимания не обращало. Так она смогла построить почти всех секретарей обкомов партии. Тамошние бонзы только что честь ей не отдавали. Потом Войтинская показала зубки и как критик. В начале 1936 года она опубликовала в журнале "Октябрь" беспощадный разбор романа Лидина "Сын".
Окунувшись в литературную жизнь, Войтинская увидела, что многие писатели увязли в грызне меж собой и мало что создали стоящего. Своими наблюдениями она решила поделиться со вторым человеком в руководстве Союза писателей - Владимиром Ставским. По её мнению, современники не создали ничего путного о рабочем классе. "Люди обеднены, - подчёркивала критик, - схематизированы. Ни одной большой, яркой индивидуальности, в таком изобилии расцветших в нашей стране[?] У нас немало псевдонародных книг. Тут встанет вопрос и об эстетическом начале, и о положительном герое". В сложившейся ситуации Войтинская винила в том числе и критиков. "Пока союз [писателей] вплотную не займётся творческой работой критиков, - предупреждала она, - положение не изменится".
Судя по всему, обращение к Ставскому возымело какое-то действие. Неслучайно после ареста Динамова партаппарат "Литгазету" передал в руки Войтинской.
Первое, с чем столкнулась новая редактрисса в газете, - жуткое администрирование со стороны Союза писателей. Все хотели только руководить, давать указания и при этом ни за что не отвечать. Союз писателей, как она увидела, превратился "в бесконечно заседающий департамент по делам литературы, не имеющий никакого отношения к литературно-творческой работе".
После нескольких месяцев работы в "Литгазете" Войтинская подготовила критическую записку для члена Политбюро ЦК Андрея Жданова. Она отметила, что московские чиновники заняты лишь собой и бросили на произвол судьбы национальные литературы. По её словам, на президиуме Союза советских писателей "ни разу не слушался доклад о творчестве национальных писателей, не было любовной заботы о судьбе писателей. Этим объясняется недопустимое равнодушие правления союза к перелому в творчестве Тычины (Тычина мог бы сыграть огромную роль в борьбе с украинскими националистами, имеющую отзвук в Западной Украине), абсолютное равнодушие к творческой судьбе Корнейчука <[?]> Таких примеров можно привести очень много".
При этом я бы не идеализировал Войтинскую. Справедливо обвиняя руководство Союза писателей, и прежде всего Ставского ("попытка Ставского уличить всех критикующих его во всех смертных грехах объясняется непониманием или нежеланием понять существующее положение вещей"), в групповщине ("Ставский и партийная организация союза писателей настолько заняты грызнёй, что забыли об этой своей основной задаче"), она сама в какой-то момент скатилась на доносы, утверждая, в частности, что в Грузии решение многих вопросов Союз писателей "передоверил Пастернаку и Мирскому, тесно связанным с группой шпиона Яшвили".
Обеспокоившись ненормальной ситуацией в Союзе писателей, сразу два члена Политбюро - Андреев и Жданов - срочно созвали совещание. Войтинская продолжила на нём гнуть свою линию. Она сосредоточилась на двух тезисах. Первый свёлся к тому, что Союз писателей погряз в групповой борьбе ("Ставский меня спрашивал: "Ты за кого? За Фадеева или за меня?"). Второй тезис касался попыток литературного генералитета запретить критику своих произведений (в доказательство Войтинская привела справку о Вишневском: "Он администрирует. Есть небольшая группа писателей, которые не приемлют критики, принимают как травлю. Не отвечают, а окрикивают сразу").
Понятно, что генералитет Войтинской этих выпадов не простил. Естественно, в присутствии Жданова никто мстить ей не стал. Все ждали, когда Войтинская сама на чём-нибудь проколется. Так, для Вишневского праздником стал арест весной 1940 года критика Кронида Малахова. Ведь это именно Малахов в марте 1938 года утверждал в "Литгазете", что его роман-фильм "Мы, русский народ" в художественном отношении очень слаб. Сразу после ареста своего оппонента Вишневский потребовал, чтобы "Литгазета" "сама нашла пути, методы, которые наиболее прямо, здраво и целесообразно осветили бы, поправили бы всю эту историю", сняв с него обвинения в графоманстве.
Не успокоившись на этом, Вишневский нажал на Фадеева, которого "Литгазета" тоже не раз поругивала за срывы как в организационной, так и творческой работе. Поддавшись чувствам, Фадеев решил устранить неудобного критика из "Литгазеты" именем Сталина.
Эту некрасивую историю подробно потом описал в своих мемуарах Валерий Кирпотин. Он рассказывал: "Снял Фадеев Войтинскую не просто, а именем Сталина. Он так ей и сказал:
- Вы должны уйти по указанию товарища Сталина.
Войтинская, свято верившая в революцию, пережила шок. От испытанного потрясения лишилась дара речи. Но писать она не разучилась. Войтинская написала Сталину: она не жалеет о должности (Сняли - назначили! Не в первый раз). Но её сняли именем Сталина, которому она предана до гробовой доски, за которого готова умереть.
Письмо - самое "мудрое", которое можно было только написать, ибо оно было не придуманное, оно шло из глубины души, искренне, наивно, и потому действительно остановило на себе внимание Сталина.
Войтинской неожиданно позвонил Поскрёбышев:
- Кто у телефона?
- Муж.
- Позовите вашу жену, с нею будет говорить Сталин.
- Сталин?! Извините, она не может подойти к телефону. У неё паралич речи.
Трубку положили.
Новый шок вызвал то, что в философии называется отрицанием отрицания. Она заговорила.
Войтинская бросилась к телефону, билась, билась, но Сталин дважды не звонит. Так она и не добилась связи" (В. Кирпотин. Ровесник железного века. - М., 2006).
Из "Литгазеты" Войтинскую перевели в "Известия" на должность заведующей отделом искусства. Но там она тоже не прижилась.
В 1945 году Войтинская вернулась к научной работе и стала преподавать в Высшей партшколе при ЦК КПСС. Ей давно хотелось подготовить работу о Чернышевском. В 1946 году Войтинская на своих довоенных материалах защитила диссертацию "Н.Г. Чернышевский в борьбе за материализм", получив звание кандидата философских наук.
Но тут в стране началась борьба с космополитами, и Войтинскую обвинили в распространении чуждых идей. Главными её обличителями стали бывший руководитель Агитпропа в ЦК Г. Александров, секретарь парткома Института философии Ф. Константинов и главный редактор журнала "Вопросы философии" Д. Чесноков. В письме на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г. Маленкова они 21 марта 1949 года заявили, что "Розенталь и Войтинская в своих книгах о Н.Г. Чернышевском утверждали, что не русские мыслители и русская философия, а фейербахианство выражало революционно-демократические тенденции русского исторического процесса". Но тогда это обращение "начальников" советской философии серьёзных последствий для Войтинской не имело. Из Высшей партшколы её "выдавили" на творческую работу лишь после смерти Сталина, уже при Хрущёве.
В конце 1950-х - начале 60-х годов главной печатной площадкой для правдолюбки стала новая газета "Литература и жизнь", где ей предложили регулярно печатать обзоры провинциальных журналов.
Незадолго до смерти Войтинская направила руководителям Московской писательской организации заявление по поводу итогов Четвёртого съезда писателей. Она пришла к выводу, что литературный генералитет разучился работать с творческой интеллигенцией. В качестве примера критик привела судьбу Солженицына, которого начальство чуть не затравило.
В своём заявлении Войтинская спрашивала: "Верно ли политически репрессировать молчанием талант А. Солженицына? Вряд ли это поможет ему творчески, полноте анализа литературного процесса. Его творческая судьба к тому же волнует многих. Напомню, что А. Солженицын систематически обращался к нам за помощью. В разговоре с Г.М. Марковым мне было сказано, что Солженицын будет вызван для творческого разговора в Секретариат ССП. Идея разумная, и очень жаль, что разговор этот не состоялся до съезда. Многого бы мы избежали, в частности, апелляции к съезду. Напомню, что вопрос о границах цензуры подымался А. Фадеевым, Н. Погодиным и В. Вишневским во второй половине 30-х годов. Каждому ясно, что в любом, тем паче социалистическом, государстве должна существовать цензура, ограждающая это государство от влияния буржуазной идеологии. Но в практической сфере её компетентности и границ и ныне далеко не всё благополучно. Напомню, что П.Н. Демичев на нашем партийном собрании обещал навести порядок в цензуре <[?]> Я далеко не всё разделяю в письме А. Солженицына, но убеждена, что он очень талантлив и честен. Вот почему я уже много месяцев борюсь, чтобы с ним побеседовали дружески, серьёзно. Это в интересах хозяйского отношения к литературе[?] Убеждена, что было бы куда плодотворнее по-хозяйски помочь Солженицыну. И, даже поспорив, издать его лучшие рассказы в "Советском писателе". А в нашей периодике, "Литгазете" или даже "Правде", напечатать его статью на любую политически приемлемую для нас и него тему[?] Доверие, окрыляя человека, приближает его к нам".
Но письменное заявление Войтинской осталось без внимания. Оргсекретарь писательской организации В. Ильин распорядился показать письмо критикессы лишь членам парткома и потом сдать обращение в архив. При этом он дал команду, чтобы Войтинскую ни в коем случае не допустили бы на заседание парткома по её делу, хотя она входила в партбюро творческого объединения прозаиков. Чего боялся Ильин, непонятно.
Умерла Войтинская 15 января 1968 года в Москве.
Вячеслав ОГРЫЗКО
Обсудить на форуме
Дурилка картонная
Дурилка картонная
ДИСКУССИЯ "ПОСТМОДЕРНИЗМ: 20 ЛЕТ СПУСТЯ"
Владимир ШЕМШУЧЕНКО, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Видит Бог, сначала не собирался ввязываться в эту дискуссию. Но первый же материал (№ 1-2) привёл меня в состояние тихого бешенства своей теплохладностью, бесполостью и, если угодно, ура-бодрячеством. Как оказалось, постмодернизм, с одной стороны, мёртв, а с другой - живее всех живых.
Захотелось всё-таки разобраться, и пошло-поехало: Хайдеггер - то, Бодрийар - сё, Фуко - пятое, Делёз - десятое, а Хлебников, Бахтин, Лосев и Шкловский - "сами себе Деррида". И тут мне спасительно вспомнились слова бандита Горбатого из фильма "Место встречи изменить нельзя", обращённые к оперативнику Шарапову: "Дурилка картонная, обмануть хотел[?]" А ведь обманул-таки[?]
И с постмодернизмом всё произошло именно так: вот уже не одно десятилетие эта "дурилка картонная" под неусыпным надзором толкователей, интерпретаторов и нежелателей добра всему живому и талантливому гуляет устно и печатно по нашим литературным градам и весям этаким пренаглым американским морпехом, прибывшим транзитом из Европы.
Как сейчас любят говорить: нет политической воли. Да и не только её - кому охота выставить себя душителем свободы слова, творчества, короче, мракобесом и, в глазах молодёжи, полным отстоем. И эта боязнь родилась отнюдь не сегодня. Я впервые с ней столкнулся на совещании молодых писателей "Жигер" в начале 80-х в Алма-Ате. В то время уже вовсю "веяло" перестройкой. Один из семинаристов прочитал нечто престранное, этакий коллаж, состоящий из обрывков мыслей и чувств. Мы, естественно, сказали на обсуждении дружное и весёлое: "Фу-у-у!" Но руководитель семинара нас резко осадил, а потом долго и горячо объяснял нам, что он видит здесь космические высоты и недостижимые глубины, что это укоренено в даосском миросозерцании и буддийской философии и т.д. Руководитель чем-то напоминал одного из мошенников из известной сказки про голого короля.
После семинара мы, естественно, забросали "героя" вопросами, на которые он, смущённо улыбаясь, ответил, что однажды допился до чёртиков и в этом состоянии беспамятства что-то такое нацарапал ужасным почерком. А здесь вот решил выяснить, что же это такое было. Он выглядел именинником и с видом превосходства резюмировал, что если руководитель говорит об этом в превосходной степени, то так оно и есть. И сон разума никаких чудовищ не рождает, если есть прогрессивные люди, которым эти чудовища весьма приятны.
Надеюсь, ещё не все забыли триумфальное шествие метаметафористов. И самое главное, что тут же появились теоретики и толкователи метаметафоризма, которые объясняли всем непонятливым, что это самое что ни на есть высшее искусство. Может быть, кто-нибудь помнит стихи Парщикова, Ерёменко, Искренко, прозу Нарбиковой и других обманутых и "обманываться радых". Не всех-то "за море" взяли. Не злорадствую - досадую и сожалею: нужно было взять всех. Да в том-то и дело, что все эти "мета-" и "пост-" по дьявольскому замыслу должны находиться здесь, в России, и выполнять предписанную им роль погромщиков национальных культур народов, населяющих страну.
С народом, опять-таки, горе-прогрессистам не повезло. Никаких постмодернистов он не читает, поскольку занят простыми житейскими делами, как-то: добывает пропитание, рожает детей и упорно не хочет идти на баррикады. И, на мой взгляд, гроша ломаного не стоят высказывания о том, что постмодернизм мёртв. Он, как некое учение, о котором сейчас неприлично в "приличном" обществе вспоминать, "всесилен, потому что верен". Он - воздух, которым дышит вся наша псевдолиберальная, и не только литературная, братия. И совершенно не важно, как сие явление называется. Важна его суть. А суть его - ничем не связанная энтропия, то бишь перманентный хаос.
Совсем недавно мне довелось в качестве руководителя побывать на конференции молодых в Калининграде и встретиться с питомцами фестиваля в Липках. Лидер спаянной группы молодых поэтов-постмодернистов читал стихи о реке Яузе следующего содержания: "Велосипеды прыгают берегами / Закопаться в густой листве". И на любые замечания о, мягко говоря, несовершенстве этих стихов автор и вся группа, активно поддерживаемая старшими писателями либерального толка, бросались на высказавшего замечания с азартом молодых голодных волков. И большого труда стоило переводить это побоище в рамки литературной дискуссии.
Когда кто-то из участников читал рифмованные, ещё неловкие стихи, на лицах представителей этой группы было написано неприкрытое отвращение. Они оценивали традиционную поэзию не иначе как возмутительный нафталин и с чувством величайшего превосходства через губу вещали, что, образно говоря, в Европе уже лет как пятьдесят "ружья кирпичом не чистят".
А какое, собственно говоря, кто-то имеет право указывать, что и как писать? Автор по законам постмодернизма имеет право не нумеровать страницы романа и не брошюровать его, писать без заглавных букв и знаков препинания и пренебрегать орфографией. Читай как хочешь и где хочешь, можешь вообще не читать, но[?] восторгаться обязан. А иначе ты - маргинал и далее[?] вплоть до русского фашизма.
