Чеченская рапсодия

Увидев гостя, она натянуто улыбнулась и пошире открыла обе половинки дверей.

— Вы приехали как раз вовремя, месье Буало де Ростиньяк, — деревянным голосом объявила она. — Проходите в дом, сейчас я приготовлю вам ванну.

— У вас что-то намечается? — засовывая плеть за голенище и переступая порог здания, поинтересовался молодой мужчина.

Его внимание привлек праздничный чепчик консьержки, увитый сверкающей бижутерией, и большая брошь из фальшивых драгоценных камней, сияющая на ее плоской груди.

— Ваш дядюшка решил устроить прием в честь вашей помолвки с мадемуазель Сильвией д'Эстель. Будут приглашены ее родственники и все солидные люди нашего городка.

— Ах, вот зачем он вызвал меня из Парижа.

— А вы разве не догадывались?

— Но это мероприятие никуда бы не убежало, — молодой мужчина криво усмехнулся, уже в прихожей обернулся и приказал женщине: — Франсуаза, скажите конюху, чтобы он отвел моего жеребца на конюшню и задал ему овса.

— Все будет исполнено, месье Буало, — щелкая задвижкой, отозвалась консьержка. — А сейчас поднимитесь на второй этаж, ваш дядюшка наблюдал за вами из окна, он находится в своем кабинете.

— Вот как! — удивился приехавший и, пожевав губами, пробормотал как бы про себя: — Впрочем, любопытство у него всегда было на первом месте, если исключить неискоренимую тягу к собирательству.

Пройдя к огромному зеркалу, стоявшему у стены обширной прихожей, выложенной мозаикой из итальянского мрамора, стройный красавец снял шляпу и выпустил на волю копну вьющихся каштановых волос, затем взял с покрытого темным лаком старинного трюмо костяной гребешок и принялся неторопливо расчесывать крупные завитки. Золотая цепь на его груди отозвалась волнами света, отразившимися в глубине таинственного стекла, их просекли длинные отблески от крупного бриллианта в перстне. Весь облик молодого человека как бы оделся в лучистое сияние. Покончив с расчесыванием, он клетчатым платком стер с лица дорожную пыль, припудрил щеки из пудреницы, находившейся здесь же, и резво взбежал по мраморным ступеням лестницы на второй этаж.

Дверь, ведущая в кабинет хозяина дворца, была приоткрыта, кроме голоса дяди оттуда доносилось ворчание тетушки, молодящейся старухи с буклями и с древним корсетом под платьем, распертым железными обручами. Кавалер знал о ее причудах. Она ни за что не желала отказываться от моды из своего времени, предпочитая всякие ухищрения из тяжелого железа так называемому свободному стилю с рюшами и многочисленными складками. Любила она и украшения с крупными драгоценными камнями. Вот и сейчас ее грудь, прикрытую мелкой шелковой сеткой, украшало ожерелье из крупных сапфиров и аметистов, среди которых встречались и кроваво-красные зерна граната. Из-под громоздкой прически с алмазной заколкой выглядывали длинные бирюзовые серьги по тысяче экю каждая, а на руках, сложенных на животе, посверкивали несколько перстней с крупными бриллиантами и опалами с радужной игрой цветов. Камень опал служил для тетушки своего рода талисманом, иногда она разглядывала в его глубине картины из прошлого и будущего всей семьи, о чем немедленно становилось известно всему городку. На ее левом запястье красовался браслет из винно-желтого топаза.

Образ дяди, восседавшего за громоздким столом тоже был покрыт золотым сиянием, потому что старик облачился в свой официальный мундир. Молодой мужчина прислушался и понял, что сановные родственники вели беседу ни о чем. Понаблюдав за ними некоторое время и не выловив в их речи никакой полезной для себя информации, он громко кашлянул и распахнул дверь пошире.

Представители старинной династии де Ростиньяк повернули к нему головы и почти одновременно воскликнули:

— О Буало, наш самый желанный племянник! Проходи скорее в комнату, мы устали тебя ждать. Как ты доехал?

— Прекрасно, дорогие мои тетушка и дядюшка, — вышагивая по толстой ковровой дорожке к столу, мужчина постарался скорым ответом прекратить поток вопросов. — Как только русские полки покинули нашу страну, так на дорогах Франции наступило долгожданное спокойствие. Разбойничьи отряды куда-то исчезли как по команде.

Он поцеловал руку тетушке, облобызавшей его щеки и лоб, затем обнялся с сияющим орденами дядей, вышедшим из-за стола. При этом гость отметил про себя, что его солидный родственник, носящий звание пэра Франции, по-прежнему полон сил и энергии.

— Я с тобой почти согласен, Буало. Беременных женщин у нас и правда стало заметно меньше, хотя ограбить могут и сейчас. Тем более что на страну надвигаются события, по значимости не уступающие тем, которые происходили в то жестокое времени, — засмеялся хозяин кабинета, звякнул драгоценным металлом орденов и с откровенным восхищением отступил чуть назад. — Как ты возмужал! Кажется, совсем недавно ты бегал под этим вот столом в клетчатых панталонах и с мягкими кудряшками по плечам, а сейчас при родовой шпаге, прямо гвардеец его величества короля Франции, несмотря на то, что в стране у нас господствует Вторая республика. Но вряд ли этот строй продержится долго, — с усмешкой добавил он. — Скоро он должен будет уступить место императорскому правлению. Об этом говорит все, в том числе волнения народных масс, недовольных теперешними порядками.

— Мне тоже кажется, что Франция до республики еще не доросла, — машинально трогая серебряный эфес шпаги, отмеченный именной надписью, гость с улыбкой развел руки в стороны. — Время, дядюшка, бежит неумолимо. Спасибо Иисусу Христу и деве Марии, что оно пощадило вас, моих бессменных благодетелей. Вы оба по-прежнему хорошо выглядите.

— Ну что ты, Буало, мы все чаще справляемся о стоимости услуг похоронного бюро, — отмахнулась старуха. — Не все же накопленное забирать с собой в могилу, надо хоть что-то оставить и своему потомству,

— Разве похоронные услуги так сильно подорожали? — расхохотался племянник. — Тетушка, я желаю вам прожить до ста лет и еще один год для того, чтобы успеть осмыслить прожитое.

— Прекрасное пожелание, — почмокал полными губами дядя. — Я бы тоже не отказался его услышать.

— Я желаю этого вам обоим, дорогие мои родственники. Я просто не мыслю вас одного без другого.

— Спасибо, наш милый племянник, мы этого не забудем.

Когда волнение встречи осталось позади и тетушка захлопнула за собой массивную дверь, дядя указал на старинный диван возле стены и пригласил родственника устраиваться на нем поудобнее. Он редко изменял привычке работать в кабинете в плотном турецком халате с широкими отворотами и в глубоких мягких тапочках, надвинутых на желтые шелковые чулки на ногах. Но сейчас этот худощавый и седой мужчина выше среднего роста был облачен в мундир государственного служащего с позументами по воротнику и обшлагам, с золотыми эполетами на плечах. Весь его облик говорил о том, что хозяин дома, носящий титул герцога, занимает высокий пост мэра города, небольшого до поражения императора Наполеона, но потом здорово расстроившегося и процветающего. Седые бакенбарды обрамляли правильное лицо, изборожденное мужественными морщинами, они почти соединялись с аккуратно подстриженными усами, вознося обладателя благородного образа в ранг то ли отважного полководца, добывшего для своей страны немало побед на полях сражений, то ли крупного государственного деятеля, сломавшего не одну шпагу в дипломатических поединках. Из-под штанин выглядывали носки кожаных ботинок на высоких каблуках. Вся фигура дяди дышала силой и еще не утраченным азартом принадлежащего к "желтым перчаткам" вальяжного светского льва.

Откинувшись на спинку дивана, он забросил ногу за ногу и повернулся к племяннику, присевшему рядом с ним.

— Хотя я месяца три назад встречался со своим братом и твоим отцом, все же хочу услышать еще раз, теперь от тебя, что новенького произошло в вашей семье за это время? — со вниманием вглядываясь в собеседника, спросил он.

— Все по-прежнему, дядя. Отец служит в военном ведомстве, мать занимается благотворительностью среди солдатских вдов, сестра живет вместе со мной в Париже. Ты знаешь, что недавно она вышла замуж за одного из чиновников министерства иностранных дел, дворянина по рождению.

— Об этом мне рассказал твой отец, когда мы вместе с ним присутствовали на заседании правительства, назначившего его военным советником при маршале Нусингене. Он будет исполнять свои обязанности только в случае войны. Выбор племянницы я тоже одобряю, — кивнул хозяин кабинета. — А чем в данный момент занимаешься ты? Кажется, как и твой отец, после Сорбонны ты мечтал о военной карьере, хотя после окончания этого престижного университета бывшие студенты уходят или в науку, или идут служить в правительство на благо Франции. Кстати, армейская карьера принесла мало пользы моему брату. Об этом говорит тот факт, что та часть наследства, которая досталась ему от наших родителей, ничуть не увеличилась, не приросла новыми доходными промыслами.

— Я?.. — похмыкал в усы молодой мужчина, пропустив мимо ушей явный упрек и в свою сторону тоже. — Я, дядя, себя пока не нашел. Я все еще в поиске своего места под солнцем.

— И все-таки, ты наметил для себя какие-нибудь жизненные приоритеты? — продолжал настаивать родственник.

— Я посчитал, что с этим спешить не стоит, как, между прочим, и с помолвкой, которую вы с тетей решили почему-то ускорить, — упрямо повторил племянник. — Я понимаю, что высокородную невесту, дочь виконта и министра юстиции, подыскали мне вы, и ничуть не сомневаюсь в ее уме и других положительных качествах. Но до тридцати пяти лет я человек свободный.

— Ты правильно заметил, мой друг, что отец твоей невесты — многоопытный государственный муж, он является депутатом Конвента, — хозяин кабинета решил не отступать от своего замысла. — В революцию 1789 года, несмотря на свой юный возраст, он был вместе с теми, кто надел тогда красную шапку и отпустил бороду, помогая свергнуть старшую династию Бурбонов, столь ненавистную большинству французов. И это им удалось. Надо заметить, что когда твой будущий твой тесть подрос, он стал другом Дантона, того самого, из городка Арси, который от нас в нескольких десятках лье. Он был на дружеской ноге с Робеспьером и Мюратом. Хотя бонапартистом его вряд ли можно назвать, скорее он так и остался радикалом с крепкими устоями в смышленой голове. Во всяком случае, можно быть уверенным в том, что вы с Сильвией не будете обделены его вниманием.

— Спасибо за подробную информацию, но я далек от политики. Роялисты, республиканцы, либералы, клуб Клиши, совет Пятисот, революция, империя, реставрация, которая до сих пор еще не закончилась и вряд ли когда закончится из-за пустых голов, торчащих на вершине власти… Дядя, это не для меня, — непримиримо сдвинул брови кавалер.

— И все-таки, дорогой мой племянник, тебе придется интересоваться политикой, потому что в наследство тебе достанется не только имущество твоих предков, но и титул, обязывающий вплотную заняться государственными делами.

— Не уверен, что будет именно так. Мне еще в Сорбонне надоели нравоучения о руководителе индепендентов англичанине Кромвеле, я до сих пор помню разглагольствования о том, как он, будучи избранным в Долгий парламент, в 1648 году изгнал из него пресвитерианцев и провозгласил республику, — Буало вконец вышел из себя и добавил с сарказмом. — Потом революция из Англии, которую мы все так нежно любим, перекинулась в нашу страну, и, перевернув у нас все с ног на голову, пошла гулять по России, где ее благополучно и похоронили в декабре 1825 года. Приношу искренние извинения, дядя, свое мнение я уже высказал.

На некоторое время в помещении наступила неловкая тишина, затем важный сановник почмокал сочными губами и раздумчиво сказал:

— Если говорить о Российской империи, то в отличие от европейцев народ этой страны до сих пор находится в летаргическом сне, оглушенный игом татаро-монгольских орд, накрывшим его шесть столетий назад. Французам и другим нашим соседям здорово повезло, потому что Европу эти дикие племена зацепили только по касательной. Зато примерно за тысячу лет до Чингисхана нас завоевали римские цезари, поддерживаемые железными когортами своих легионеров. Но в отличие от монголов, принесших в Россию азиатскую тьму и бескультурье, Римская империя даровала нам демократию. И в этом заключается весьма существенная разница, — он сложил руки перед собой и добавил: — Ну что же, дорогой мой Буало, каждый волен распоряжаться своей судьбой по собственному усмотрению.

Стало слышно, как хозяин кабинета усердно засопел, пытаясь осмыслить сказанное племянником. Он не переживал за Буало и был уверен в его способностях. Герцог и сам занялся делами весьма поздно, до зрелого возраста находясь на обеспечении родителей, получавших доходы с крепкого родового имения, состоявшего из нескольких деревень. И сейчас он искал лишь повод, способный заинтересовать молодого повесу и оторвать его от бесцельного времяпрепровождения.

Судя по хитроватой улыбке, изредка появлявшейся на его губах, можно было предположить и нечто более интересное, например, сговор между ним и братом в отношении дальнейшей судьбы Буало, давно уже вошедшего в пору зрелости. Если дело было поставлено так, то приобретал совершенно другой оттенок и вызов племянника из Парижа на закрепление помолвки, объявленной много лет назад между потомком галльских рыцарей Огня и Меча, наследником древнего дворянского рода Ростиньяк и принцессой голубых кровей, прекрасной мадемуазель Сильвией д'Эстель, имевшей родственные связи с некоторыми коронованными особами Европы. Тогда все становилось на привычные места, потому что было в духе принципов всей семьи.

Между тем племянник продолжал внимательно осматривать кабинет, в котором не был несколько лет. Все здесь оставалось по-прежнему, если не считать обюссонского ковра, разместившегося на стене позади дядиного кресла, и того, что картин в помещении заметно добавилось. Рафаэль, Рембрандт, Джотто, Боттичелли. И вдруг в одном ряду с небожителями объявился какой-то русский Иванов с картиной "Аполлон, Гиацинт и Кипарис", другой Иванов, написавший "Подвиг молодого киевлянина", неведомый Васильев с рыцарем в русских доспехах, написанным сочными красками, какой-то Кузнецов с зеленой опушкой березового леса, на которой заигрались дети с лукошками, полными грибов. Отточенное письмо гениев разительно отличалось от русской живописи, их даже сравнивать не имело смысла. И все-таки на русских полотнах ощущалось куда больше правдивой жизненности. У кого дядюшка умудрился выторговать эти картины, спрашивать не имело смысла — он бы все равно не проговорился — но они появились в просторном кабинете и привнесли с собой некую толику светлого образного бытия. Видимо, долгое присутствие в стране представителей русской нации наложило отпечаток и на галльский характер истинного француза, патриота своей родины, каковым всегда считал себя дядя, мэр опрятного городка в довольно самостоятельном округе Витри-ле-Франсуа.

Тем временем хозяин кабинета тоже скользил по помещению рассеянным взглядом, не замечая, что все чаще задерживает внимание на коллекции изделий из драгоценных металлов, занимавшей один из углов. Наконец зрачки его остановились на витрине под толстым стеклом, в которой покоились сокровища, когда-то выкупленные у девушки, столь странной на первый взгляд. В глазах старика появился смысл, дядя вспомнил, о чем следует вести разговор с племянником.

Он вскинул голову и развернулся к собеседнику, задумавшемуся о чем-то своем.

— Я хочу у тебя спросить, Буало, ты помнишь что-нибудь из своего детства?

— Если ты имеешь в виду мои приезды сюда, то да, конечно. Мне всегда было у вас хорошо, и картины прошлого до сих пор стоят у меня перед глазами, — встрепенулся племянник. — Признаюсь, вы с тетушкой относились ко мне лучше, нежели мои домашние.

— Характер своего брата я знаю прекрасно, — усмехнулся в усы хозяин кабинета. — Но разговор пойдет не об этом. Покопайся в памяти и верни к жизни сцену, когда тебе было лет пять-шесть. Ты вбежал в кабинет и увидел сидящую напротив меня молодую красивую женщину, предложившую купить у нее несколько драгоценных вещей. Среди них оказались раритеты, принадлежащие высшему духовенству Франции, в частности цепь с медальоном. Помнится, у вас еще произошел коротенький диалог по поводу того, что воровать нехорошо, и ты, как настоящий патриот своей родины, сказал, что нельзя торговать кардинальскими знаками отличия.

— Кажется, я начинаю припоминать тот давний случай, — наморщил высокий лоб племянник. — Вскоре после ухода женщины ты еще обратил мое внимание на то, что она является нашей дальней родственницей, и если бы не это обстоятельство, ты позвал бы жандармов.

— Именно так и было. Тогда ты был белокурым мальчиком в ботиночках с бантиками, а под подбородком у тебя был повязан шейный платок, заодно исполнявший роль слюнявчика, — прищурился хозяин кабинета. — Да, время неумолимо, оно летит вне зависимости от наших желаний, и останавливать его — бесполезное занятие.

— А что сталось с кардинальской цепью, дядя? Та женщина исчезла с ней навсегда? — прервал его воспоминания молодой мужчина. — И почему ты тогда не выкупил ее, если она представляла из себя раритет государственной важности?

— Ты прав, мой дорогой племянник. Эта реликвия была одним из символов могущества Франции, и я до сих пор не могу простить себе то, что посмел упустить шанс вернуть ее церкви. Разговоры о национальном достоянии до сих пор тревожат умы высшего руководства страны, — вельможа провел пальцами по седым вискам. — После ухода мадемуазель Софи — а это была именно она, дочь наших обнищавших родственников из семьи де Люссон — я немедленно собрал конный отряд под командой офицера, скандинава по происхождению, служившего тогда в нашей гвардии, и выслал его в погоню за нею и ее спутником. Ведь девушка пришла не одна, я успел заметить, как она выбежала во двор и бросилась в объятия русского казака, поджидавшего ее. Отряд шел за ними по пятам до самой границы с Германией. Надо сказать, что мы сразу заявили о пропаже государственных реликвий в канцелярию русского царя, и Александр Первый дал указание о введении тотальных проверок на всех дорогах, вплоть до города Москвы, второй столицы наших победителей. Военная жандармерия русских вместе с французским отрядом едва не настигла беглецов уже на территории германских земель. Но там произошло непредвиденное, по непонятным причинам немцы встали на защиту грабителей, они пропустили их вглубь своей страны, и Софи с казаком вскоре затерялись, ускакав в неизвестном направлении.