Помоги проекту - поделись книгой:
А вот злобствующие «антирезунисты» и «суворовофобы» накатали уже целые библиотеки. Интересно было бы подсчитать, о ком пишут больше — о Перуне, князе Рюрике или о Резуне?
В одной из своих статей Виктор Суворов выражает даже некоторое сожаление: всех его родных и близких обмазали дерьмом с головы до ног, а вот кота Михаила почему-то не тронули. Даже как-то обидно за котика.
На самом деле о близких и родных Суворова тоже еще не все сказано. Например, я нигде пока не встречал сообщений о том, что Татьяна Резун летала на помеле и приохотила свою дочку к участию в «черных мессах». Или о некрофильско-зоофильских наклонностях сына или отца Виктора Резуна. Наверное, это вопрос или времени, или богатства фантазии его «критиков».
Но кота и правда жаль: о нем почти не сообщается никаких гадостей. Я готов восполнить этот пробел: надо же разоблачить контрреволюционного котяру! А то ходят тут всякие хвостатые, а потом из сейфов сверхсекретные документы пропадают.
Так вот, этот кот — явный кошачий педераст, алкоголик и аморальный тип. Он тоже сбежал в Британию, потому что английские агенты налили ему полное блюдце валерьянки. Он так до сих пор без перерыва лакает валерьянку, трахает окрестных котов и порой приносит в зубах секретные документы из разведок разных стран мира. Втирается в доверие, садится возле штаб-квартиры, мокрый и голодный, делает вид, что он свой…. Его жалеют, начинают прикармливать и
постепенно запускают внутрь. А подлый котище улучает момент, когда все шпионы мирно дремлют, а сейф открыт настежь… Он прыг! Хватает самый секретный документ — и бежать. А все за валерьянку и анусы окрестных котов старается, сволочь!
Узнав о преступлениях кота Михаила, его дед, простой деревенский кот Василий, упал в обморок, а потом заливался слезами и жалостно выл, проклиная гадкого Михаила. Сам залез в мешок, сунул туда камень, завязал мешок и утопился.
Я охотно дополню все бредни о Суворове взволнованным рассказом про его контрреволюционного кота-предателя. Развлекаться можно бесконечно.
…Потому что любые истории про Суворова вообще совершенно не важны.
Не имеет значения, хороший он человек или плохой, предатель он или «честный» военный разведчик, в данный момент выполняющий задание ГРУ. Не имеет значения, врал он про «Аквариум» или рассказывал святую правду. Все это не важно в той же степени, что и происки кота Михаила — агента британской разведки.
Потому что самое главное Суворов уже сделал. Человек моноидеи, он уже сдвинул сознание миллионов людей. Мое в частности. Ученики пойдут… уже пошли дальше учителя; они будут давать объяснения страшной военной эпохе, ссылаясь на «Ледокол».
Впереди еще момент, когда Суворову настанет пора поставить памятник или уж хотя бы повесить мемориальную доску. Мы не обязаны быть зверски серьезными в любой момент времени… Лично я бы изобразил Суворова с котом Михаилом под мышкой.
На первый взгляд, довольно забавны потуги бороться с «ревизионизмом», то есть с переосмыслением хода и содержания Второй мировой войны путем шельмования «ревизионистов» или «противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». Смешно и глупо — не более.
В действительности такие попытки не только отвратительны с точки зрения морали и нравов цивилизованного общества, но и очень опасны.
Во-первых, никакие исторические вопросы тем самым не снимаются, проблемы не разрешаются, знание не появляются. «Знание» и «изучение» истории сводятся к произнесению ритуализированных формул, выполняющих принципиально такую же роль, как молитвенные формулы-заклинания язычника.
А все, что породило истеричную реакцию властей, осталось на месте неразрешимым проблемным комком.
Во-вторых, даже «запреты на профессии» — намного меньший откат к правовым и культурным нормам Средневековья, чем «запреты на мнения». Они идут вразрез с тем уровнем интеллектуальной и гражданской свободы, которые уже достигнуты во всем мире и составляют часть цивилизованной жизни. Это и право и на получение любой, в том числе нелицеприятной, информации, и на высказывание своего отношения к событиям, и на то, чтобы находиться в меньшинстве, не подвергаясь шельмованию или репрессиям.
В-третьих, сознание россиянина шизофренически раскалывается: в точности как в недоброе советское время. Тогда надо было верить, что за нерушимый блок коммунистов и беспартийных проголосовали 99, 98 % избирателей. Теперь надо верить, что Красная Армия летом 1941 года шла в бой с плохими старыми ружьями и потому проиграла. При коммунистах нельзя было знать, что Красную Армию создал Троцкий, и не надо было думать о роли ЧК. Теперь нельзя знать о массовом коллаборационизме и не стоит задумываться, как попали в плен к нацистам несколько миллионов солдат и офицеров Красной Армии. Такое же расщепление сознания.
В-четвертых, россиян заставляют отождествлять себя с солдатами Красной Армии 1941–1945 годов. Мир изменяется — а население страны должно жить по мифу времен если не Сталина, то Брежнева. Опять раскол сознания, человек застревает между эпох.
В-пятых, из россиян выращивают носителей агрессивной групповой идеи — что-то вроде членов тоталитарной секты. Опять же раскол — только теперь между Россией и остальным миром.
Впрочем, выращивать свои локальные модели исторических событий стараются и другие государства. Если вырастят — получиться крайне плохо. Уже потому, что различия в понимании исторических событий разведет людей так далеко, что договариваться им станет непросто. И останется только воевать.
Сам Суворов высоко оценил работы Марка Солонина. Как часть той истории ВОВ, которую нам еще предстоит написать. Какой же должна быть эта история?
Несомненно, Вторая мировая война была войной могучих государств. В ней приняло участие 61 государство, из которых 37 приняли непосредственное участие в боевых действиях. На территории этих стран проживало свыше 80 % населения земного шара. Военные действия охватили территории 40 государств.
История ВОВ — это история целей каждого из этих государств и их блоков. Это история их действий — экономических, дипломатических и военных.
Для всех государств-участников цели этой войны больше походили на задачи гражданской войны, чем на задачи национальной.
Во Второй мировой войне участвовали государства с разным политическим строем. Каждое из них стремилось навязать свой политический строй побежденным.
Национальные войны не велись за изменение политического строя. Первая мировая война 1914–1918 годов велась за престиж и богатства своих народов. Немцы и австрийцы хотели стать главными в Европе, а тем самым и в мире. Они хотели отбить у англичан и французов как можно больше колоний, чтобы самим грабить Африку и Южную Азию. Англичане и французы воевали за то, чтобы остаться главными в Европе, а тем самым и в мире. Они сами хотели продолжать основывать рудники и плантации в Индонезии и в Африке.
Во время Второй мировой войны и СССР и Третий Рейх не были национальными государствами. Это были идеологические империи, объединявшие людей разных народов и разных цветов кожи. Эта война велась не только и не столько за международный статус и богатство, сколько за право нести и навязывать свою идеологию всему человечеству.
Ни одно государство, участвовавшее во Второй мировой войне, не сохранило прежний политический строй.
После Второй мировой войны изменились не только международная политическая система, границы и сферы зон влияния. Изменилась политическая карта внутри всех государств-участников. Говорить об этом до сих пор считается очень неприличным, но это так.
Воевали государства. Но в ходе Второй мировой войны АБСОЛЮТНО ВСЕ народы Европы вели и гражданские войны. Это были войны между гражданами одной страны, с разными политическими убеждениями и разными представлениями о желательном будущем. Во многих странах (Франция, Польша, Советский Союз, Венгрия, Болгария, Испания, Австрия) гражданская война была не менее жестокой, чем война национальная
Во время национальных войн на полях сражений встречаются подданные разных государств, давшие присягу своей национальной армии. Германская империя воевала в 1914–1918 гг. с Французской вовсе не из идейных соображений. Государства утверждали свою власть, доказывали, какое их них сильнее. Верноподданный гражданин честно помогал своему государству.
Во время национальных войн перебежчиков и предателей всегда единицы. Они предают или из страха смерти, или из самых подлых, шкурных побуждений, прельстившись на деньги. Все армии используют предателей, но их никто никогда не уважает. А если «свои» ловят предателя, его жизненный путь быстро заканчивается на виселице.
Во время Второй мировой войны не было народа, представители которого не воевали бы друг с другом в составе разных армий. Даже маленькие народы ирландцев, сербов, чеченцев, крымских татар и болгар воевали друг с другом, надевая форму вермахта или Красной Армии. Эти люди расходились по разным враждующим армиям не потому, что им платили деньги, а потому, что таковы были их убеждения.
Если в стране были свои вооруженные силы, то разные армии одного народа воевали на разных сторонах фронта. И тоже совсем не потому, что прельщались на денежки.
Друг с другом такие армии одного народа воевали еще более яростно, чем с вермахтом и Красной Армией. В Польше Армия Крайова и Армия Людова вели кровопролитные сражения. Во Франции коммунисты, сторонники де Голля и сторонники согласия с Гитлером воевали с применением танков и артиллерии. Такие же бои вели коммунисты и фашисты, коммунисты и национальные армии в Греции, Италии, Венгрии, Украине, Индии, Китае, странах Юго-Восточной Азии.
Каждая победившая сила объявляла «предателями» своих врагов. Но речь идет явно не о «предателях» национальным интересам. А о разном понимании этих национальных интересов. Армия Крайова не предавала Армию Людову. Французские коммунисты не предавали голлистов.
Изменять политический строй в разных странах Европы начали не в 1941 и не в 1939 году. Это начали делать разные политические силы во время Первой мировой войны, в 1916–1918 годах. Толчком для этого стала Первая мировая война. С 1914 года мир вступил в полосу сплошных войн за передел мира и революций за изменение политического строя. Мир вынырнул из этой полосы только после 1945 года. А за 21 год между 1914 и 1945 годами мир неузнаваемо изменился.
Как герой сказки, ныряющий в кипящее молоко или в кровь, мир вынырнул из этой кровавой «полосы» совершенно другим! Нет ни одной страны, в которой за эти 21 год не изменился бы политический строй. Он изменялся в разной степени, но ни одна страна и ни один народ мира не остались такими же, какими были до 1914 г.
Вторая мировая война доделала то, что не доделали после Первой мировой. После нее возник мир сравнительно стабильный и спокойный. Мировая послевоенная система просуществовала с 1945 по 1989 год — вдвое больше, чем длилась вся кровавая полоса.
На фоне этого двадцатилетия Вторая мировая война — только завершающая фаза Мировой гражданской войны.
Историки иногда спорят: прогремели на свете две Мировые войны, 1914–1918 и 1939–1945 годов? Или это была только одна Мировая война, но с большим, сравнительно мирным, перерывом между активными фазами?
Но можно спросить и иначе… Можно спросить и о числе Гражданских войн. С 1917, даже с 1916 года.
Было их много в разных странах, с разными датами, или все это одна, растянувшаяся во времени, грандиозная Мировая Гражданская война 1914–1945 годов? В этой Мировой Гражданской войне Гражданская война в России 1917–1922 года — только один из эпизодов. Вторая мировая война — тоже один из эпизодов.
На мой взгляд, вопрос только в одном: считать ли Мировой Гражданской войной весь период 1914–1945 годов или только 1939–1945?
Александр Пронин[90]
Советско-германский договор о ненападении
Договор о ненападении между СССР и Германией является поворотным пунктом в истории Европы, да и не только Европы.
В.М. Молотов[91]
Ни одно из предвоенных дипломатических событий не вызывает такого интереса, как советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 г.
О нем много написано отечественными и зарубежными историками. Нет ни одного произведения по новейшей истории, истории Великой Отечественной и Второй мировой войн, в котором бы в большей или меньшей степени не освещался этот договор. В той или иной мере о нем говорится в книгах и статьях, посвященных причинам Второй мировой войны, подготовке фашистской Германии к нападению на Советский Союз. Проблемы договора затрагиваются в ряде воспоминаний советских дипломатов и общественных деятелей.
Советско-германские соглашения 1939 г. имели дополнительные секретные протоколы, копии которых стали достоянием гласности в конце 1980-х гг. Ныне они хорошо известны историкам, юристам, специалистам в области международных отношений. Комиссия Съезда народных депутатов СССР по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 23 августа 1939 г., созданная по предложению депутата из Эстонии Э. Липмаа, своим заключительным отчетом сняла значительную часть закономерно возникших в эпоху гласности в советском обществе вопросов[92], и Съезд постановлением от 24 декабря 1989 г. утвердил ее выводы[93]. Однако несколькими годами позднее выяснится, что, ставя свою подпись под указанным постановлением, где констатировалось, что подлинники протокола от 23 августа 1939 г. «не обнаружены ни в советских, ни в зарубежных архивах», М.С. Горбачев лукавил: после окончания войны в Европе Москва оказалась единственным хранителем подлинников секретных советско-германских соглашений 1939–1941 гг. (они находились в «Особой папке» ЦК КПСС), и об этом было известно всем советским лидерам от Сталина до Горбачева. Таким образом, вопрос правовой оценки соглашений вновь оказался открытым.
С выходом в свет в начале 1990-х гг. книг русского писателя-эмигранта Виктора Суворова ««Ледокол: Кто начал Вторую мировую войну» и «День «М»: Когда началась Вторая мировая война» дискуссия вспыхнула с еще большей силой. Изложенная в книгах версия о подготовке к войне порождала все новые и новые вопросы.
В названных книгах Суворов излагает события так, что оставляет у читателя впечатление, будто — вопреки устоявшемуся мнению — идея заключения советско-германского договора принадлежала советскому руководству, одержимому идеей мировой революции. По словам В. Суворова, Сталин сделал очень много для того, чтобы во главе Германии оказался безумный и фанатичный лидер, способный начать войну, необходимую, чтобы ослабить Европу, а значит, согласно воззрениям большевистских лидеров, подготовить в ней почву для победы социалистической революции. Таким образом, по версии В. Суворова, известный своими агрессивными намерениями Гитлер, которого якобы советские лидеры еще до прихода его к власти нарекли тайным титулом «Ледокол революции», расчищал путь мировому коммунизму, своими действиями давая Сталину право в любой момент объявить себя освободителем Европы. Вершина усилий в этом направлении — пакт Молотова — Риббентропа. «Этим пактом Сталин гарантировал Гитлеру свободу действий в Европе и, по существу, открыл шлюзы Второй мировой войны»[94]. «Пакт Молотова — Риббентропа был придуман Сталиным ради того, чтобы руками Гитлера начать Вторую мировую войну, разгромить и ослабить Европу, в том числе и Германию»[95], а потом ввести в эти страны Красную Армию как главного субъекта мировой революции.
Имея в виду тяжесть предъявленного В. Суворовым обвинения советскому руководству, чрезвычайно необходимым представляется ответить на вопрос, который ставит немецкий автор доктор Ингеборг Фляйшхауэр на первых же страницах книги «Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 19381939» (М.: Прогресс, 1990. 480 с.), вызвавшей одобрение многих российских историков ввиду своей богатой документальной базы и солидного научного аппарата (в отсутствии которого так часто упрекают труды В. Суворова): от кого исходила инициатива германо-советского сближения, вершиной которого и стал советско-германский договор о ненападении.
Поскольку в концепции В. Суворова вопрос этот увязан с суммой проблем, логика исследования требует рассмотреть каждую из них в отдельности.
Тезис первый — и он является центральным в концепции В. Суворова — одержимость советского руководства идеей мировой революции.
Согласно категоричной позиции И. Фляйшхауэр, чья книга, призванная, по всей видимости, научно подкрепить советскую официальную точку зрения и позицию советских историков, была издана в СССР тиражом 50 000 экземпляров и, по словам автора предисловия д-ра исторических наук В.М. Фалина, являла собою «эталонное произведение, обобщающее достигнутый на данный момент уровень знаний»[96] (именно поэтому далее я буду сталкивать позиции В. Суворова и И. Фляйшхауэр, имея в виду в лице последней всю советскую и дружественную ей историографию), подобные утверждения всегда будут оставаться лишь предметом романтических спекуляций, потому что советское правительство отказалось-де от экспансионистских устремлений на мировую революцию еще в 1925 г.[97]. При этом имеется в виду XIV съезд ВКП (б), состоявшийся 18–31 декабря 1925 г. и подтвердивший решение XIV партконференции (27–29 апреля 1925 г.) о возможности победы социализма в одной стране. До этого, как известно, большевики считали, что, как вспоминал В. И. Ленин в третью годовщину Октября 1917 г., «наша победа будет прочной только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию»[98]. К этой же теме Ленин вернулся на III Конгрессе Коминтерна (22 июня — 12 июля 1921 г.): «Нам было ясно, что без поддержки международной мировой революции победа пролетарской революции невозможна»[99].
Все известные высказывания В.И. Ленина накануне Октябрьского переворота, в его ходе и в первое после него время, все поведение вождя свидетельствуют, что он рассматривал российскую революцию только как отправную точку, пролог революции мировой.
Таким образом, представления Ленина о социалистической революции (независимо от того, начнется ли она в одной или нескольких странах) как всемирном, интернациональном процессе не отличались от соответствующих представлений Маркса и Энгельса. Однако история оказалась сложнее теоретических представлений: прорыв фронта капитала не удалось расширить. То, что произошло, — задержка мировой революции[100], «одиночество» победившего в России пролетариата, необходимость так или иначе приспосабливаться к жизни в условиях враждебного окружения, — породило тактику сохранения «оазиса Советской власти»[101] в бушующем империалистическом море, обретшую контуры идеи мирного сосуществования[102].
«Миротворчество» Ленина было вынужденным. Если бы человечество не оказало сопротивления революционному экстремизму после Октября 1917 г., то планета могла бы стать «советской федерацией», о чем не раз заявляли сами большевики. То, что ленинская концепция мирного сосуществования обосновывалась прежде всего необходимостью создать минимальные внешние условия для сохранения единственной социалистической республики в кольце враждебного окружения, не отрицалось позднее советским руководством[103].
Как видим, утверждения, что ленинское правительство уже с первых дней существования советской власти, с момента принятия вторым Всероссийским съездом Советов в ночь с 8 на 9 ноября 1917 г. Декрета о мире, руководствовалось принципом мирного сосуществования государств с различным социально-экономическим строем[104], не соответствуют действительной истории предмета. Декрет о «мире» имел совсем другие и отнюдь не мирные цели, исходя из перспективы международной социалистической революции. Расчет был на превращение войны империалистической в войну гражданскую, которая и доведет дело революции в Европе до победного конца.
Также ни в коей мере не свидетельствует о миролюбии ленинского правительства, а наоборот, говорит об агрессивности вынашиваемых им планов подписание 3 марта 1918 г. Брестского договора. Брест-Литовский мирный договор был подписан Советской Россией в условиях чрезвычайно тяжелого для только что родившейся Советской власти положения и не менее тяжелого положения российских войск, истощенных сражениями на фронтах Первой мировой[105]. Как отмечал В.И. Ленин, «армия воевать не может», поэтому необходима «не фраза о вооруженном восстании против немцев сию минуту, а систематическая, серьезная, неуклонная работа по подготовке революционной войны, создание дисциплины, армии, упорядочение железных дорог и продовольствие»[106].
Для революционной войны нужна была армия, ее не было. Значит, надо было принимать условия[107]. Условия мира, заключение которого инициировали сами большевики для того, чтобы начать формирование новой, революционной Красной Армии, а затем военной мощью окрепнувшего Советского государства, успешным наступлением не оставить от этого договора — «красивой бумажки» — «и следа»[108].
Нет сомнений, что подобная уверенность большевиков в недолговременности «похабного» мира основывалась, прежде всего, на том факте, что к моменту подписания Брест-Литовского мирного договора начало организации революционной Рабоче-крестьянской Красной Армии уже было положено: соответствующий декрет был подписан В.И. Лениным 15 (28) января 1918 г. Целью армии была поставлена «поддержка будущей социальной революции в Европе»[109]. Отметим, что в само основание армии (в 1946 г. переименованной в Советскую) закладывались классовые принципы[110]: считалось, что с Рабоче-крестьянской Красной Армией не будут воевать рабочие и крестьяне других стран, а в случае войны перейдут на ее сторону и повернут штыки против своих помещиков и капиталистов. Красная Армия готовилась для «социалистической войны» всемирного пролетариата против мировой буржуазии. Поэтому, как только в ноябре 1918 г. в Германии (в результате немалых усилий большевиков)[111] произошла революция, Красная Армия, не дожидаясь ухода германских войск с территорий, занятых ими на основании Брест-Литовского мирного договора, перешла в планомерное наступление, стремясь насадить Советскую власть на ранее уступленных Германии территориях[112]. 8 декабря 1918 г. Декретом СНК РСФСР была признана независимость Эстляндской Советской Республики[113], 22 декабря СНК признал независимость Советской Республики Латвии[114] и Литовской Советской Республики[115]. 24 декабря 1918 г. постановлением ВЦИК эти декреты были утверждены[116]. Признавая высшей властью в названных республиках только власть Советов, все вышеперечисленные акты советского правительства содержали обязательство РСФСР оказывать советским правительствам Прибалтийских республик и их войскам всяческое содействие в борьбе за освобождение от «ига буржуазии» в борьбе против «строя эксплуатации и угнетения».
Рассматривая итоги социалистической революции и Гражданской войны в России, В.И. Ленин 21 ноября 1920 г. еще раз подчеркнул, что «наша революция победит тогда, когда ее поддержат рабочие всех стран»[117]. Для достижения этой цели — осуществления «всего социалистического переворота, взятого с международной точки зрения, т. е. точки зрения победы над капитализмом вообще»[118], Ленин призвал решить две «неразрывно связанные»[119] между собой задачи: «…во-первых, победить эксплуататоров и отстоять власть эксплуатируемых — задача свержения эксплуататоров революционными силами; во-вторых, задача созидательная — построить новые (социалистические. — А. П.) экономические отношения, показать пример того, как это делается»[120], «показать на деле… всем остальным странам, что коммунистический строй, уклад, может быть создан»[121]. Успех в хозяйственном строительстве «доведет нашу победу в международном отношении до полного конца»[122].
Таким образом, эта ленинская установка о строительстве социализма в отдельно взятой стране, воспринятая XIV партконференцией и закрепленная в резолюции XIV съезда ВКП (б), на которую ссылается И. Фляйшхауэр для подтверждения отказа советского руководства от идеи победы революции в мировом масштабе, имела в виду не окончательную победу социализма, а призвана была решить лишь одну из двух ведущих к этой победе задач: показать пролетариям других стран пример успешного социалистического хозяйственного строительства. Это подтверждается и тем, что XIV партсъезд вошел в историю партии как съезд социалистической индустриализации страны, поставивший перед партией в качестве центральной задачи превратить страну из аграрной в индустриальную, развернуть то самое хозяйственное строительство, о котором говорил В.И. Ленин.
Поэтому-то рассматривать резолюцию XIV съезда ВКП (б) в качестве отказа от идеи мировой революции нет никаких оснований. Как пишут венгерские ученые Л. Белади и Т. Краус, эту перспективу опоры на собственные силы, перспективу построения социализма в одной стране «партия большевиков не выбирала, а вынуждена была принять в силу своей международной изолированности»[123].
В октябре — ноябре 1926 г. на XV конференции лозунг построения социализма в СССР был возведен в ранг официальной политики партии и больше уже не подвергался сомнению. Однако, как подчеркивает Д.А. Волкогонов, цель Сталина — сделать планету «красной» — оставалась неизменной[124]. Верный заветам Ленина, достичь этой цели Сталин рассчитывал методами, вытекающими из задач, провозглашенных Лениным в ноябре 1920 г. (впрочем, они были лишь интерпретацией идей, выдвигавшихся в период Брестского мира и ранее): созданием сильной экономики и сильной армии.
В условиях неэффективности системы «социализма» ради большевизации всего мира коммунистическое руководство шло на все: нещадную эксплуатацию народа, чьими руками создавался огромный военный потенциал; разорение деревни; растранжиривание национальных богатств, создание многомиллионного ГУЛАГа для использования дармовой рабочей силы.
Диктатор Муссолини заметил как-то в беседе с журналистами: «Сталин морит страну голодом, чтобы создать моторизованную, механизированную, сильную армию»[125].
В соответствии с секретным постановлением СНК СССР от 23 января 1928 г. осуществлялась продажа за рубеж картин и других произведений искусства[126] с целью получить деньги на индустриализацию, направленную прежде всего на обеспечение, развитие и наращивание военного потенциала милитаризировавшейся страны…
Ценой нищеты, неимоверных жертв, каторжного труда и деформации экономики, ценой разбазаривания национальных богатств и экологического беспредела были созданы гигантские вооруженные силы. Не для защиты Отечества — для мировой экспансии.
В июне 1920 г., при Ленине, во время обсуждения внешней политики Советской России на заседании ВЦИК наркоминдел Г.В. Чичерин заявлял: «Мы не несем ни своего строя, ни своей власти на штыках, и это знают все… Наша политика есть политика мира»[127]. Говорилось это тогда, когда вооруженная теми самыми штыками Красная Армия шла на штурм Варшавы, бить польских помещиков и капиталистов, ускорять приход мировой революции.
В восточной Польше осенью 1939 г., в Финляндии зимой 1939–1940 гг., в Прибалтике и Бессарабии летом 1940-го — везде Красная Армия имела целью «поддержать революцию (которую сама же и несла) вооруженной рукой». Эти цели Красной (Советской) Армии не претерпели изменений и после окончания Второй мировой войны, в обстановке новых политических реалий. До самого 1991 г., по справедливому утверждению Д.А. Волкогонова, советское руководство не освободилось от коминтерновского мышления[128] «Танкового» мышления. Поэтому-то Советская Армия как орган государства (СССР), предназначенный для проведения его (СССР) политики средствами вооруженного насилия, фигурировала во всех военных кампаниях, осуществлявшихся советским правительством с целью насильственной большевизации всего мира.
Приказ № 1 от 4 ноября 1956 г. главнокомандующего Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора Маршала Советского Союза И.С. Конева о вводе советских войск в Венгрию, в Будапешт, провозгласил в качестве задачи «оказать братскую помощь венгерскому народу в защите его социалистических завоеваний, в разгроме контрреволюции» и предотвратить реставрацию в стране «старых помещичье-капиталистических порядков»[129]. По заключению генерал-лейтенанта в отставке Е.И. Малашенко, ввод советских войск в Будапешт в ноябре 1956 г. явился «прямым вмешательством Советского Союза во внутренние дела суверенного государства» и противоречил нормам международного права[130].
«Мы идем к нашим братьям помочь им в защите социализма»[131], — так охарактеризовал министр обороны СССР Маршал Советского Союза А.А. Гречко решение о вводе войск пяти союзных стран-участниц Варшавского договора на территорию Чехословакии в августе 1968 г. Советским войскам разъяснялось, что ввод союзных войск на территорию ЧССР вызван «необходимостью защитить братский чехословацкий народ от происков внутренней и внешней контрреволюции»[132].
Ввод советских воинских частей на территорию Афганистана, решение о котором было принято советским руководством в нарушение положений Конституции СССР[133], также был предназначен для поддержки завоеваний революции. На этот раз — оказавшихся в опасности в результате «все нарастающих вооруженных вторжений и провокаций внешних врагов афганского народа» завоеваний афганской революции апреля 1978 г.[134]Итак, цель советского руководства — сделать планету «красной» — оставалась неизменной. Идея о создании мировой советской федерации неотступно преследовала советских лидеров. В 1947–1948 гг. Сталин предложил создать Балканскую федерацию, объединяющую Югославию, Румынию, Болгарию и Албанию (эти страны были провозглашены государствами народной демократии в результате освободительной миссии Красной Армии в годы Великой Отечественной войны). Такая федерация, по его замыслу, должна была стать противовесом политике капиталистических держав в отношении Балкан, подобно тому как Советский Союз был создан в качестве «единого фронта советских республик перед лицом капиталистического окружения» (Декларация об образовании СССР). Компартия Югославии, придавая существенное значение вопросу сохранения национального суверенитета каждой страны в Балканской федерации, выступила против этой идеи. Последствия спора Тито и Сталина оказались трагическими. Сталин не остановился перед разрывом договора о дружбе, отозванием послов, прекращением экономических связей. Кульминацией конфликта явилось принятие 30 июня 1948 г. Информационным бюро коммунистических и рабочих партий, наследником Коминтерна, резолюции «О положении в Коммунистической партии Югославии», где говорилось, что политика югославского руководства ведет к перерождению Югославии в обычную буржуазную республику, превращению ее в колонию империалистических стран. Информбюро обвиняло КПЮ в том, что она «ведет враждебную политику в отношении Советского Союза и ВКП (б)»[135].
Те же из республик, которые удалось присоединить к СССР, кремлевское руководство удерживало крепко. По свидетельству члена правительства Народного фронта Азербайджанской республики Эхтибара Мамедова, председатель Совета Союза Верховного Совета СССР Евгений Примаков на встрече с руководством Азербайджана, состоявшейся 18 января 1990 г., прокомментировал ввод советских войск в Баку следующим образом: «Войска нужны, чтобы предотвратить отделение Азербайджана от Советского Союза. Мы не допустим этого отделения любой ценой»[136]. По заключению Комиссии Верховного Совета Азербайджанской республики, ввод советских войск в Баку был осуществлен с нарушением норм конституционного и международного права[137].
13 января 1991 г., ровно через год после Баку, мир был потрясен сообщением из Вильнюса[138]…
«Танковое» мышление…
Как видим, советское руководство никогда не отказывалось от провозглашенной в советско-польскую войну 1920 г. «поддержки дела советизации вооруженной рукой». Вопреки мнению И. Фляйшхауэр, в 1925 г. советские лидеры не отреклись от идеи мировой революции, а лишь констатировали ее «задержку». Используя слова заведующего Восточно-Европейской референтурой политико-экономического отдела МИД Германии Ю. Шнурре, осуществление мировой революции было «отложено на неопределенный срок»[139]. Что же касается методов осуществления этой идеи — они всегда оставались неизменными. Революционные идеи Октября несла на своих штыках и танках Рабоче-крестьянская, а позднее, Советская Армия, финалом походов которой явился воскресивший советские лозунги (постановление № 1 ГКЧП) августовский путч 1991 г.
С данными выводами полностью солидарен д-р исторических наук Д.А. Волкогонов, на основе знакомства с архивами Политбюро и ЦК ВКП (б) — КПСС утверждающий, что как в размышлениях, так и в практических шагах большевистских (советских) руководителей в направлении инициирования мировой революции всегда особое место занимала проблема армии и революционной борьбы и пути повышения эффективности политических шагов с помощью вооруженного насилия[140].
Анализ же первого тезиса концепции В. Суворова — одержимость советского руководства идеей мировой революции — закончим следующим. Крушение «реального социализма» в странах, «выбравших» социалистический путь развития, обнаружило, что все эти страны отстали от наиболее развитых государств. Это более чем наглядно свидетельствует о несостоятельности теории мировой социалистической революции, основанной на неверной оценке капитализма и упрощенном представлении о путях реализации социалистических идей.
Рассмотрим теперь второй из заявленных В. Суворовым тезисов: Сталин сделал-де все возможное, чтобы во главе Германии оказался лидер, способный начать войну. Иными словами, что Сталин способствовал приходу Гитлера и возглавляемой им фашистской партии к власти.
Однако то, что фактически дело обстояло именно так, учеными не отрицается. Как утверждает д-р исторических наук Ф.И. Фирсов[141], мнение которого разделяют А.Н. Григорьев[142], Л.Б. Черная[143] и французский историк Франсуа Фюрре[144], с уверенностью можно сказать, что навязанная Сталиным линия в годы нарастания опасности фашизма исключала всякую возможность установления контактов между компартиями и социал-демократическими, социалистическими партиями с целью создания единого антифашистского фронта рабочего класса.
Известный советский публицист Эрнст Генри писал 30 мая 1965 г. Илье Эренбургу: «Я никогда не забуду… как теория социал-фашизма (термин «социал-фашизм» означал особую форму фашизма в странах с сильными социал-демократическими партиями. — А. П.) месяц за месяцем, неделя за неделей прокладывает дорогу Гитлеру… Отказался Сталин от теории социал-фашизма только в 1935 г., но было уже поздно. Укрепив свой тыл в Германии и во всей Западной Европе, со злорадством наблюдая, как антифашисты грызли друг другу глотки, Гитлер мог начать войну. И он ее начал. Его фронт и тыл были усилены политикой «советского Макиавелли»[145].
Об истинном отношении советского руководства к фашистским и другим агрессивным странам говорят следующие факты.
2 сентября 1933 г. был заключен договор о дружбе, ненападении и нейтралитете между Союзом ССР и Италией, в преамбуле которого стороны констатировали «непрерывность дружественных отношений, соединяющих обе страны»[146]. В одной из этих стран — Италии — с 1922 г. существовала фашистская диктатура Муссолини. Этот договор о дружбе и нейтралитете, хотя и не предусматривал тайных военных контактов сторон, однако обе страны были едины по своей агрессивной сущности. СССР, стремясь к наращиванию любой ценой своего военного потенциала, не жалел средств на закупку итальянского оружия[147]. В свою очередь, итальянская сторона также стремилась к наращиванию за счет СССР своих милитаристских усилий. Сотрудничество обеих стран осуществлялось главным образом в области сухопутных, военно-морских сил РККА, а также авиации[148].
Помимо фашистской Италии, офицеры РККА в обстановке глубокой секретности проходили стажировку в вооруженных силах милитаристской Японии[149].
Итак, фактически Гитлер и возглавляемая им партия оказались у власти при содействии Сталина. Чем объяснить последовавшие вслед за этим сталинские репрессии в отношении искавших политическое убежище в СССР зарубежных коммунистов, социал-демократов, представителей других антифашистских сил[150]? Чем объяснить преступные сталинские репрессии, имевшие массовый характер, по отношению к партиям, которые находились на нелегальном положении в основном в странах с фашистскими режимами, а потому были особенно беззащитны? Так, члены военизированной австрийской организации левых социал-демократов — шуцбундовцы, в феврале 1934 г. поднявшие восстание против фашистов и реакционеров, которое потерпело поражение, получили политическое «убежище» в СССР, где вскоре бесследно и таинственно исчезли[151]. Видимо, Сталину очень не понравилось, что в Австрии возникал единый антифашистский фронт коммунистов и социал-демократов. Чем объяснить особенно многочисленные после заключения советско-германского пакта о ненападении факты выдачи немецких антифашистов гестаповцам, закрытие нашей границы перед беженцами из порабощенной Гитлером Европы[152], факт исчезновения из советской прессы и печати Коминтерна слова «фашизм» и объявление главным врагом СССР и коммунистов англофранцузского империализма?
Документы свидетельствуют, что Сталин косвенно помог осуществлению в 1926 г. фашистского переворота в Литве, в результате которого к власти пришел диктатор Антанас Сметона, являвшийся руководителем правой профашистской партии таутининкасов (националистов). Президент Сметона и премьер-министр Аугустинас Вольдемарас были тесно связаны с руководством СССР, а их партийные органы напрямую финансировала советская казна[153]. При этом Сталин действовал по классическим принципам политического лицемерия: говорил о поддержке героической подпольной борьбы литовских коммунистов, а на деле поддерживал литовских фашистов… Сказанное объясняет, почему в 1940 г. легко, без всякого сопротивления тогдашнее литовское правительство и президент отдали власть Советам.
Судя по архивным свидетельствам[154], СССР, подкармливая сговорчивых литовских националистов, рассчитывал на их ярое нежелание заключать балтийский союз с Латвией и Эстонией (Советскому Союзу было выгодно иметь под боком несколько небольших раздраженных друг другом государств, нежели сплоченное содружество), а также на их антипольские настроения.
В этой связи отметим, что в преддверии шагов к очередному советско-германскому сближению, первым из плодов которого явился совместный раздел Польши, Сталин 16 августа 1938 г. санкционировал постановление Президиума Исполкома Коминтерна о роспуске компартии Польши[155]. Тем самым Польша была лишена общественной силы, способной содействовать мобилизации прогрессивной общественности страны в антифашистский фронт, который мог бы повлиять на готовность польского правительства к сотрудничеству с Советским Союзом для отражения готовившейся германской агрессии. А ведь именно нежеланием принять какие-либо условия помощи со стороны СССР для отражения германского нападения историки мотивируют, в совокупности с другими факторами, необходимость подписания советско-германского договора о ненападении.
Поделиться книгой: