Загадочная Отечественная война

Начальники как в посольстве, так и в штабе жили весьма расточительно, в то время как вокруг царила нужда, несмотря на то что имелись значительные возможности облегчить положение. К сожалению, такие возможности не использовались. Нужда усиливалась еще и потому, что людей гоняли с места на место, не проявляя необходимой заботы о них. Бедный человек, нуждающийся в куске хлеба, часто уходил из посольства или штаба с пустыми руками. Не лучше обстояло дело и в общественной опеке, которую при помощи посольства организовал штаб. Сотрудники штаба с необыкновенно озабоченной и сочувствующей миной проявляли сострадание к несчастному, сетовали на трудные времена, на нехватку денег, жаловались на большие ограничения, причем постоянно подчеркивали, что всему виной Советский Союз и что именно он обязан взять на себя дело опеки и питания. Между прочим, этот вопрос ставился перед английским послом Криппсом.

Для оказания помощи „простым смертным“ не хватало денег, а на посольские дачи или золотые портсигары, на икру, на гулянки и попойки, а также на подарки для разных кокоток недостатка в средствах не было, они всегда как-то находились.

Когда же двое юношей, один двадцати лет, второй восемнадцати, однажды вечером, часов около восьми, подошли к продовольственному складу, намереваясь, может, выкрасть оттуда несколько банок консервов — ибо, как они объясняли позже, несколько дней ничего не ели — их арестовали по обвинению в попытке совершить грабительское нападение на склад. Андерс назначил суд и приказал приговорить их к смертной казни. Суд не имел никаких законных оснований для вынесения вообще какого-либо приговора — ведь преступление не было совершено задержанными и не имелось даже достаточных улик для доказательства их преступных намерений и, следовательно, повода для дальнейшего содержания под стражей. Тем не менее генерал настаивал, решив добиться своего. Ему объясняли, что военные власти вообще не имеют права вмешиваться в это дело, так как ребята были лицами гражданскими, что склад был тоже гражданский и в данном случае военные власти ко всему этому не имеют никакого отношения, что можно лишь передать это дело, как гражданское, советским властям. Генерал ничего не хотел слышать, не поддавался никаким уговорам. Он жаждал ввести режим террора. До тех пор подбирал состав суда, лично менял судей, заседателей, приглашал к себе, просил, объяснял, угрожал, пока наконец не нашел послушных себе лиц. Суд выполнил приказ. Обоих юношей за „грабительское нападение“ на склад общественной опеки приговорили к смертной казни через расстрел. Генерал Андерс, с удовлетворением потирая руки, утвердил приговор, который на рассвете следующего дня привели в исполнение. Это было обыкновенное убийство, прикрытое видимостью законности.

Подобные судебные процессы стали повторяться очень часто, суды перестали быть собственно судами, а превратились в орудие расправы в руках Андерса…»[249]

IV. Первое столкновение

Визит в Москву премьер-министра польского правительства генерала Сикорского пришелся на самый критический период за всю войну. Наступавшие под Москвой войска напрягали последние силы, пытаясь прорваться к советской столице. Немецкие части прорвались на нарофоминском направлении, с севера над городом нависали войска 3-й и 4-й танковых групп. Врага отделяло от Кремля несколько десятков километров — и нужно было очень много отчаянной веры, чтобы понимать: война еще не закончена.

Сталин принял Сикорского и Андерса 3 декабря, в шесть часов вечера. Уже вскоре после обмена дипломатическими любезностями стало ясно: польское руководство вовсе не раскаивается в том, что подразделения армии Андерса так и не появились на фронте (хотя оговоренная ими самими дата готовности частей прошла два месяца назад). Дело обстояло еще хуже — поляки собирались вывести свои части из СССР. Бежать, нарушив свои обязательства.

Как ни странно, это оказалось для Сталина полной неожиданностью. Стенограмма встречи прекрасно передает накал страстей:

«Сикорский говорит, что… польские дивизии расположены в местностях с очень суровым климатом. Сейчас там морозы в 33 градуса, польские солдаты вынуждены жить в палатках. Сикорский опасается, что они перемрут, не принеся никакой пользы делу войны с Германией. Он говорил с Черчиллем по вопросу о перенесении лагеря в другое место, например в Иран. Там эти дивизии могли бы быть окончательно сформированы, и через 4 месяца они вернулись бы в СССР, возможно, в сопровождении английских войск, и были бы переброшены на определенный участок германо-советского фронта, чтобы бороться бок о бок с Красной Армией.

Тов. Сталин указывает, что армия, которая пойдет в Иран, сюда больше не возвратится.

— Почему? — спрашивает Сикорский.

— У Англии на фронтах много работы, — говорит тов. Сталин…

Тов. Сталин указывает, что мы не можем заставить поляков драться… Если поляки не хотят, то мы обойдемся и своими дивизиями.

Тов. Молотов спрашивает, что нужно сделать практически для улучшения формирования польских частей…

— Что мы будем торговаться! — говорит тов. Сталин. — Если поляки хотят драться ближе к своей территории, то пусть остаются у нас. Не хотят — мы этого требовать не можем. В Иран так в Иран. Пожалуйста! Мне 62 года, — продолжает тов. Сталин, — у меня есть жизненный опыт, который мне говорит, что там, где армия формируется, там она и будет драться.

Сикорский говорит, что они смогут сформировать армию в Иране в лучших, чем в СССР, условиях.

— Мы мешать не будем, — говорит тов. Сталин.

…Сикорский говорит, что его немного укорило заявление тов. Сталина о том, что поляки не хотят драться.

— Я человек немного грубый, не дипломат, — говорит тов. Сталин. — Я ставлю вопрос резко: хотят ли поляки воевать?

— Хотят, — отвечает Сикорский.

…Тов. Сталин говорит, что он не против того, чтобы в английских войсках дрались и польские части Тов. Сталин спрашивает, как же будет с советско-польским договором, если польская армия уйдет в Иран. Скрыть этого не удастся. В этом случае договор падет… Тов. Сталин указывает, что польские дивизии, находящиеся в СССР, смогут через месяц-два драться на фронте. Сейчас имеются две польские дивизии, можно будет образовать третью, и налицо будет польский корпус.

Андерс указывает, что у него много необученных солдат.

— Но ведь у вас есть резервисты, — говорит тов. Сталин.

— Резервистов у меня 60 %, — отвечает Андерс.

— У вас 60 % резервистов, и вы решили, что ничего нельзя сделать. Не дали досок, и вам кажется, что все пропало! Мы возьмем Польшу и передадим ее вам через полгода. У нас войск хватит, без вас справимся. Но что скажут тогда люди, которые узнают об этом?»[250]

Неизвестно, привели ли Сикорского в чувство попытки воззвать к его совести или более материальные соображения. Польский премьер согласился вывести из СССР лишь часть польских подразделений; взамен он получил очень многое.

Прежде всего, польская сторона получила подтверждение, что вопрос о границах не будет решен без ее участия. Как отмечается в документах НКИД, «имела место беседа с т. Сталиным в том направлении, что вопрос о советско-польской границе будет урегулирован в дружественном духе. Тов. Сталин высказал пожелание, чтобы Польша стала большой и сильной державой, и это Сикорский приветствовал»[251].

Далее, польское правительство получало значительные денежные субсидии. «В то чрезвычайно трудное для нас время советское государство оказало большую материальную поддержку Польше, — вспоминал сотрудник Генштаба генерал Сергей Штеменко. — В частности, СССР предоставил лондонскому польскому правительству общий заем 100 млн рублей для оказания помощи польским гражданам. Кроме того, на содержание польской армии на территории СССР был дан особый заем 300 млн рублей»[252].

Кроме того, Польша получила разрешение на формирование в СССР еще четырех дивизий, так что общая численность польской армии должна была возрасти до 96 тысяч. Формирование еще одной, седьмой по счету, дивизии было запланировано «в зависимости от наличия людских резервов, возможных условий развертывания и вооружения»[253].

Согласно утверждениям Андерса, вооружить новые дивизии должны были опять-таки Англия и США. В советском Генштабе эту знакомую песню начинали воспринимать уже с некоторым скепсисом: оружия для польской армии до сих пор от союзников не поступало, и не было понятно, поступит ли оно вообще.

В качестве ответного шага Сикорский подписал декларацию, в которой заявлялось: «Войска Польской республики, расположенные на территории Советского Союза, будут вести войну с немецкими разбойниками рука об руку с советскими войсками»[254].

Никто еще не знал, что это торжественное обещание будет в итоге нарушено поляками — так же, как ими уже были нарушены многие другие, не менее торжественные.

V. Польский саботаж

После встречи со Сталиным Сикорский отправился инспектировать уже сформированные польские дивизии. В ходе поездки уполномоченный Генштаба КА генерал Панфилов поставил вопрос ребром: «Когда польская армия будет готова к боевым действиям?»

Сикорский ответил: «К 15 июня 1942 года»[255].

Названная дата была просто ошеломляющей. Польская армия формировалась в Советском Союзе уже без малого пять месяцев — и ни один польский солдат не появился на фронте. Теперь же поляки требовали еще пять с половиной месяцев!

Тенденция была налицо — и заставляла серьезно задуматься. Однако в Кремле предпочли в очередной раз поверить своему союзнику. Полякам шли навстречу буквально по всем вопросам. Об этом, в частности, свидетельствует составленный польским послом в СССР С. Котом доклад от 5 января 1942 г.:

«…Последний месяц 1941 года принес советскому правительству большой рост ощущения силы… Весьма знаменательно, что именно в этот период происходит явное улучшение отношения Советского правительства к польскому населению. Это, конечно, является… прежде всего результатом поездки генерала Сикорского в СССР и впечатления, которое он лично произвел здесь. И после его отъезда советская пресса продолжает сохранять теплый тон в отношении поляков, который находит свое выражение прежде всего в многочисленных статьях о Войске Польском. В прессе и на радио влияние этой перемены дает себя знать повсюду на широких просторах СССР, даже в таких отдаленных пунктах, как Сыктывкар (Коми АССР). В Новосибирске и Алма-Ате местное радио предложило польским представителям обратиться к своим согражданам. В Новосибирске наш представитель Малиняк начал свое выступление чтением на польском языке московской речи Сикорского, которая дошла до Сибири лишь на русском языке…

Несмотря на зиму и трудности с транспортом, ускорился темп освобождения польских граждан из северных лагерей, в частности из Архангельской области, перевозится значительная масса ссыльных из населенных пунктов Архангельской и Вологодской областей, Коми АССР и из Сибири. Все эти люди направляются на юг, в Казахстан, они обеспечены отапливаемыми пассажирскими вагонами, снабжены двухнедельным запасом продовольствия… Проявлением благожелательности властей в отношении польского населения явилось распоряжение, согласно которому все польские граждане, независимо от места и рода деятельности, освобождались в сочельник и на рождество от работы… Важным шагом является согласие на расширение сферы деятельности представителей посольства. Эта сфера теперь весьма широка и вполне достаточна…

Предоставление нам займа в 100 миллионов рублей проходило в дружеской атмосфере. Для того чтобы успеть подписать соглашение о займе еще в истекавшем году… аппарат Наркоминдела работал в канун Нового года до поздней ночи…

Результатом вмешательства Сикорского является решение о формировании новых польских частей и переводе армии на юг. Количественный состав определен в шесть пехотных дивизий по 11 тысяч человек в каждой и 30 тысяч армейского резерва, всего 96 тысяч человек. Наше командование оставляет за собой право на формирование еще одной, седьмой дивизии. Две существующие дивизии вместе со штабами и службами, а также запасными частями в ближайшее время оставят Заволжье и отбудут на юг… Для переброски сформированных частей дана заявка на 40 составов по 60 вагонов в каждом… Будет выдано вооружение еще для одной дивизии… Средства связи, саперное, санитарное и прочее оборудование будут получены в размерах, необходимых для обучения. Автомашины, лошади и обозное имущество — в количестве, необходимом для хозяйственных нужд… На содержание Войска Польского советское правительство ассигновало нам в прошедшем году 65 миллионов рублей, которые сейчас включаются в предложенный нам заем на содержание армии в 300 миллионов рублей…

Наши военные утверждают, что советские власти исчисляют стоимость продовольствия, оружия и оборудования, поставляемого ими, по очень низким ценам…»[256]

Тем временем Андерс начал проводить в жизнь весьма специфичное мероприятие — перемещение подразделений польской армии на юг. С точки зрения боевой подготовки частей эта передислокация была не просто нецелесообразной, а откровенно вредной. Андерс, однако, думал не о формировании боеспособных частей, а о выводе польских войск из СССР в Иран.

Переброска армии началась 15 января. Спланирована она была плохо, и сроки сосредоточения польских частей были сорваны. В докладе советского офицера связи при штабе польской армии результаты «переброски на юг» рисовались следующим образом:

«Точных сведений о численности, списочной и наличной, польской армии получить почти невозможно. Штаб польской армии этих сведений добиться никак не может от штабов дивизий…

Транспортными средствами, особенно машинами, армия совсем не обеспечена… Трудность с транспортом приводит к тому, что поляки в некоторых гарнизонах разворовывают колхозное и народное достояние. Рубят ценные деревья для топлива. Разворовывают кирпичи для постройки печей и т. п.

Вместо занятий боевой подготовкой люди используются для переносок грузов и других работ…

Польские граждане, прибывающие для пополнения вновь формируемых дивизий и частей усиления, завезли в гарнизоны сыпной тиф.

По данным санитарной части армии, в гарнизонах насчитывается около 2000 чел. больных. Среди больных в госпиталях есть польские граждане, не имеющие отношения к армии»[257].

Пока советские представители пытались уладить все эти проблемы, деятельность польского командования приняла уж совсем алогичный характер. С одной стороны, оно организовывало эвакуацию в Иран 25 тысяч военнослужащих, якобы «излишних» в польской армии в СССР. С другой стороны — просило направлять в польские части поляков, уже воюющих в Красной Армии.

В феврале 1942 года уполномоченный Главного Командования КА майор госбезопасности Жуков еще раз попытался прояснить вопрос о том, когда же польские войска появятся на фронте. Андерс ответил, что ранее он предполагал, что армия достигнет боевой готовности не ранее 1 июня. Однако в результате переброски армии на юг было потеряно два месяца — произошло это, по словам генерала, по вине советской стороны. «Я должен подтвердить и подчеркнуть, что лишняя потеря продолжительного и ценного времени произошла исключительно по вашей вине», — писал он генералу Панфилову[258]. Трудно понять, чего было больше в этом заявлении — наглости или издевательства. Ведь всем было известно, что бессмысленную «переброску на юг» инициировал сам Андерс…

Вывести на фронт хотя бы одну 5-ю дивизию, давно подготовленную и вооруженную, польский генерал не согласился, мотивировав это нецелесообразностью. Меж тем в составе британских войск поляки прекрасно воевали даже отдельными бригадами.

Одновременно командующий польской армией выдвинул новый прожект:

«Польская армия в связи с ее снабжением, организованным на английских и американских источниках, будет иметь отличительный характер армии моторизованной.

Достижение боевой готовности таким образом организованной армии будет зависеть от степени обученности значительного числа водителей автомашин, танков и мотоциклов. Нужды Польской армии в этом отношении определяются числом около 20 000 водителей.

Вопрос этот для меня является основным и первостепенной важности, и поэтому я ставлю его на первый план.

Разрешение этого вопроса будет возможно при выполнении следующих двух условий:

а) немедленная передача автомобильного имущества для учебных нужд;

б) обеспечение горючим для нужд обучения водителей.

Требование на предметы автомобильного снаряжения вместе с иными требованиями было передано на руки г. полковника Ген. штаба Черствого. 150 автомашин, которые я получу из Ирана (50 купленных и 100 — от англичан), только частично решают этот вопрос.

Для индивидуального обучения 20 000 водителей нужно будет около 3000 тонн горючего и соответствующее количество смазочных материалов»[259].

К этому моменту вся польская армия насчитывала чуть больше 60 тысяч человек — и треть из них Андерс предлагал готовить как водителей. Даже самому наивному человеку тут стало бы ясно, что речь идет о примитивной разводке: польский командующий требовал невыполнимого, чтобы, сорвав очередной срок вывода своих войск на фронт, заявить Кремлю: «А это целиком ваша вина. Я же просил, а мне не дали…»

…В польской армии разрастались антисоветские настроения. Ни в исполкоме Коминтерна, ни в НКВД, ни в Генштабе уже не считали это случайностью. «Нельзя полагать, что в рядах польской армии антисоветская и антисемитская работа в настоящий момент прекратилась, — писал глава Коминтерна Георгий Димитров. — Наоборот, есть достаточно данных, которые говорят, что эта работа в известной части армии продолжается, хотя и в более прикрытой форме, чем раньше»[260].

Димитров был совершенно прав. Антисоветские настроения прямо поддерживались командованием польской армии, не собиравшимся выполнять союзнический долг. Имелись, правда, среди командования и расхождения. Если Андерс прилагал все силы для скорейшей эвакуации армии в Иран, то начальник оперативного отдела штаба армии подполковник Крогульский считал, что армии нужно остаться в СССР, но не выдвигаться на фронт. «Наша особая линия, — говорил он, — должна заключаться в том, что не нужно спешить вводить в дело польские вооруженные силы до тех пор, пока не приблизится развязка… Когда же фронт передвинется на польскую землю — выступить против немцев в союзе с Красной Армией надо. Первым солдатом, который вступит на польскую землю, должен быть поляк, если вступит первым красноармеец, то Польша может стать коммунистической, а этого допустить нельзя»[261].

Офицерский состав армии совершенно очевидно разлагался, что приходилось признавать даже самим полякам. «…Вообще военные ведут себя отвратительно, — сообщал посол Польши в СССР Кот. — Солдатам пить и гулять нельзя, а сами офицеры пьянствуют с девушками из штаба и устраивают целые оргии… Вообще запомните, что командный состав у нас слабый»[262]. Командование увлеченно занималось околополитическими интригами. Появились враждовавшие друг с другом группировки. Лояльные к советскому союзнику офицеры получали анонимные письма с сообщениями, что они приговорены к смертной казни и будут уничтожены.

Увлеченные интригами и пьянками, офицеры к войне не готовились и на учениях представляли самое печальное зрелище. В советском отчете указывалось:

«Офицеры совершенно не знают материалов опыта войны 1941–1942 гг. и не планируют боя на всю глубину обороны противника, подготавливая только атаку переднего плана обороны.

Меры ПВО не принимаются. Обращали на себя внимание чрезвычайно скученность боевых порядков и неумение эшелонировать части в глубину…

Командование не имеет представлений о взаимодействии в условиях современной войны саперов с боевыми порядками наступающей пехоты и не умеет организовывать ночной поиск.

Общий вывод — командный состав нуждается в срочной переподготовке на основе опыта войны 1941–1942 гг., особенно средний, в обучении эшелонированным в глубину действиям боевых порядков взводов и рот, ведению разведки, преодолению заграждений, умению организовывать взаимодействие с артиллерией и использовать автоматы и минометы»[263].

Иными словами, офицерский состав польской армии нужно было обучать всему заново.

Зато солдаты 5-й и 6-й дивизий демонстрировали хорошую обученность и практически никаких нареканий не вызывали: «Младший командный состав и рядовые солдаты боевой техникой пользоваться умеют, физическое напряжение при передвижении переносят свободно. Обращали на себя внимание высокая дисциплина и исполнительность»[264].

К середине марта вся польская армия насчитывала 65 тысяч человек. Пайки, однако, выделялись советской стороной на 96 тысяч — при этом по нормам фронтовых частей.

Обещанные четыре новые дивизии так и не были сформированы. В 7-й пехотной дивизии имелось лишь 7199 человек, в 8-й — 1751, в 9-й — 1259, в 10-й — 2803. Зато запасной центр армии невероятно разбух, по численности сравнявшись с полноценной дивизией. Велась ли где-нибудь, кроме давным-давно сформированных 5-й и 6-й дивизий, боевая подготовка, понять было невозможно.

VI. Последний шанс

В середине марта в Генштабе предприняли очередную попытку понять, как обстоит дело с формированием польской армии и когда же польские части наконец появятся на фронте. Прилетевший в Москву Андерс долго уклонялся от ответов на прямо поставленный вопрос. Когда же ответ был дан, он оказался поистине потрясающим:

«В конце концов в ответ на настойчивую просьбу высказаться точнее он заявил, что не раньше чем через шесть месяцев, да и то он не уверен в этом сроке, так как общее физическое состояние личного состава очень плохое. Советский генерал при этом даже вздрогнул — ответ явно поразил его. Не скрывая своего удивления и недовольства, он спросил:

— Как же так, солдаты обучаются уже полгода и еще не готовы? Неужели им нужно еще шесть месяцев? Ведь это старый, обученный контингент. У нас в Советском Союзе такой солдат после трех, самое большее четырех месяцев подготовки идет на фронт, почему же польскому для этого нужно более года? Ведь даже новобранец обучается значительно быстрее»[265].

Еще шесть месяцев означали, что польские войска появятся на фронте лишь в конце сентября — октябре 1942 года. Если они вообще там появятся.

На следующий день генерала Андерса принял Сталин[266], попытавшийся вновь воззвать к совести союзника. Командующий польской армией эти призывы проигнорировал и стал добиваться эвакуации части армии из СССР в Иран. О формировании польской армии в шесть дивизий речи уже не шло — Андерс в очередной раз нарушил собственные обещания.

Что ж! Кремль еще раз пошел навстречу своему союзнику и эвакуацию 27 тысяч солдат в Иран разрешил. Взамен Андерс обязался доформировать три пехотных дивизии (две из которых уже имелись) и вывести их наконец на фронт. Общая численность польской армии в СССР была определена в 44 тысячи человек. Специально было оговорено, что продпайки будут выдаваться в соответствии со списочным составом армии, а отпуск денег «будет производиться по получении точных заявок по всем статьям расходов». Не должно же советское государство, в конце концов, финансировать закупку Андерсом драгоценностей!

«Мы не торопим поляков с выступлением на фронт, — язвительно сказал напоследок Сталин. — Поляки могут выступить и тогда, когда Красная Армия подойдет к польским границам»[267].

В Кремле уже явно не испытывали никаких иллюзий по отношению к польскому союзнику; после всего произошедшего сохранить какие бы то ни было иллюзии было невозможно. Очередная уступка был последней: полякам давался шанс опомниться и исполнить свой союзнический долг. В штабе польской армии этого так и не поняли — там лишь обрадовались выцыганенной уступке и развернули активную деятельность по эвакуации своих частей. За какие-то две недели в Иран было вывезено 30 тысяч военнослужащих и более 12 тысяч польских граждан. Активность, проявленная при эвакуации, неприятно контрастировала с пассивностью, проявленной при формировании армии. Еще хуже было другое — после окончания эвакуации Андерс отказался свернуть вроде бы уже выполнившие свою задачу эвакуационные базы. Он явно планировал продолжить эвакуацию.

Не добившись от Сикорского соответствующего указания во время своего визита в Лондон, в июне командующий польской армией вновь потребовал от премьер-министра разрешения эвакуировать из СССР всю армию. Сикорский отказал: по его мнению, во имя высших политических целей польские части должны были остаться в России и драться с немцами. Андерс проигнорировал прямой запрет и стал разрабатывать план вооруженного прорыва через афганскую или иранскую границу[268]. Из воспоминаний адъютанта Андерса мы узнаем, что схожие планы разрабатывал командир 6-й дивизии генерал Токаржевский:

«Я узнал также, что командир 6-й дивизии Токаржевский принял решение самостоятельно пробиться к афганской границе и издал даже соответствующие приказы. Подготовка к такой акции велась давно. Под предлогом обучения высылались на далекое расстояние патрули для изучения пограничного района, расположения советских гарнизонов на случай возможного нанесения удара для захвата оружия и продовольствия. Все должно было произойти следующим образом: дивизия, находившаяся в ста с небольшим километрах от афганской границы, начнет проводить учения, связанные с дальними маршами в сторону границы. Под предлогом обучения дальним переходам Токаржевский намеревался за несколько дней подойти к самой границе, а затем одним махом обезвредить пограничную охрану и перейти границу. Совершенно очевидно, что все госпитали и больные были бы брошены на произвол судьбы. Точно так же семьи военных и гражданские лагеря, находившиеся при дивизии, остались бы без всякой помощи»[269].

Как подобные планы соотносились с союзническим долгом, было уже совсем непонятно.

Знали ли о военных планах Андерса в Кремле — неизвестно. В любом случае, его острое желание бежать из СССР вместе со всей армией уже не было секретом: еще после возвращения из Лондона польский командующий на очередной встрече сообщил, что, по информации англичан, летнее наступление 1942 года будет в направлении Кубани и Кавказа. В этой связи, заявил Андерс, целесообразно вывести польскую армию в Иран, чтобы оттуда она смогла выдвинуться на Кавказ и начать боевые действия с немцами[270].

Для того чтобы поверить, что польскую армию нельзя перебросить на Кавказ иначе чем через Иран, нужно было иметь очень большую фантазию и очень слабое знание географии. В Кремле все поняли и окончательно поставили на своем польском «союзнике» крест.

«Поскольку принятые обязательства поляками не выполнялись, а мы испытывали серьезные затруднения с вооружением для Красной Армии и складывалась крайне тяжелая обстановка на фронте, советское правительство в июле 1942 г. уведомило польскую сторону, что считает невозможным дальнейшее формирование польских войск в пределах СССР, и поставило вопрос об их полной эвакуации», — вспоминал впоследствии генерал Штеменко[271].

Разрешение вывести армию на Ближний Восток было демонстративно передано Андерсу через третьих лиц — советское руководство не испытывало никакого желания встречаться с этим деятелем. Едва ли, однако, это уязвило польского генерала — устыдить можно только человека, имеющего совесть.

Эвакуация была проведена за каких-то полтора месяца. 5 сентября Сталин получил шифрограмму об окончании эвакуации из СССР польских частей. Всего в Иран прибыло 69 917 поляков, из них военнослужащих — 41 103 человека[272]. В Советском Союзе осталось несколько офицеров; одним из них был подполковник Зигмунд Берлинг.

VII. На развалинах союза

Для советского руководства история создания армии Андерса стала историей разочарования в союзнике. Разочарования горького и болезненного: ведь в Кремле шли навстречу буквально всем просьбам поляков, старались не вмешиваться во внутренние дела создаваемой на советской земле за счет советских ресурсов союзной армии. Все оказалось напрасным: ни в 41-м, ни в 42-м польские части не появились на советско-германском фронте.

В течение самого тяжелого за всю войну года Советский Союз кормил несколько десятков тысяч польских солдат и офицеров, а также множество польских гражданских лиц. Это были нешуточные расходы: при эвакуации польской армии в Иран именно этот вопрос вызвал наибольшие опасения у англичан. «Поляки захотят отправить вместе с войсками значительное число своих женщин и детей, которые в основном существуют на пайки польских солдат. Питание этих иждивенцев будет значительным бременем для нас», — писал Черчилль Сталину[273]. Для напрягающего все свои силы в борьбе с немцами СССР это было еще более тяжким бременем — а ведь кроме продпайков, в 1941–1942 годах польское правительство и командование польской армии получили от СССР денег и услуг на сумму около 200 миллионов рублей[274].

Разрыв советско-польских союзнических отношений (а именно это де-факто означал вывод польских войск в Иран, нарушавший все ранее подписанные межгосударственные соглашения) не был спровоцирован советской стороной. Даже вопрос о границах — главный камень преткновения советско-польских отношений — мог быть решен в пользу Польши. Еще в мае 1942 года (когда Андерс в Лондоне пытался добиться вывода польской армии из СССР) в ответ на запрос британского МИДа советские дипломаты отмечали:

«Советское правительство считает само собой разумеющимся, что вопрос о послевоенных границах между Советским Союзом и Польской Республикой составит предмет особого соглашения между правительством Польши и СССР, как об этом было в свое время условлено между председателем Совета Народных Комиссаров СССР И. В. Сталиным и премьер-министром Польской Республики генералом Сикорским.

При этом Советское правительство выражает уверенность, что этот вопрос будет разрешен по взаимному согласию названных сторон в духе существующих между обеими странами дружественных, союзных отношений»[275].

Командование польской армии в СССР разорвало эти союзные отношения, даже не задумавшись, от каких политических выгод тем самым отказывается. Нежелание воевать и откровенный антисоветизм и русофобия оказались сильнее политического прагматизма.

В Кремле поняли, что иметь дело с этими деятелями нельзя. Однако видимость нормальных отношений продержалась до апреля 1943 года, когда польское правительство в Лондоне поддержало выдвинутую германской пропагандой версию о «Катынском деле». Только после этого явно враждебного шага дипломатические отношения были разорваны.

Не связанный более политическими обязательствами Кремль поступил прагматично, начав формирование подконтрольного себе Войска Польского. 8 мая 1943 года ГКО принял решение о создании в СССР польской пехотной дивизии им. Т. Костюшко под командованием Зигмунта Берлинга. Уже через пять месяцев дивизия приняла первый бой под деревней Ленино Могилевской области. А в 1944 году сформированная в СССР 1-я польская армия вместе с советскими войсками вошла на территорию Польши. Новая власть — Польский комитет национального освобождения — стала просоветской, а граница между двумя странами прошла по «линии Керзона». И оставшееся в Лондоне польское эмигрантское правительство не могло винить в этом никого, кроме себя. Кремль больше никогда не забывал полученный урок. Союзник — это хорошо, но еще лучше — контролируемый союзник; эта истина впоследствии нашла свое воплощение при формировании в Восточной Европе советского блока.

Сегодня, когда история Второй мировой войны стала ареной для политических боев, когда во всех мыслимых и немыслимых грехах принято обвинять Советский Союз, якобы «оккупировавший» Восточную Европу, всем нам полезно вспомнить подлинную историю польско-советских отношений в годы войны. Потому что никто не сделал для разрушения этих отношений больше, чем само польское руководство.

Андрей Резяпкин

Коричневые политруки вермахта

Проникновение нацистского мировоззрения в вермахт (1933–1938)