Помоги проекту - поделись книгой:
— Засады.
Представляете, степь и тут из-за угла танк. Смешно. Джоанна заметила мою усмешку, и всё так же хмуро сказала:
— Издалека увидят и в траве лежат вместе с лошадьми. Лошади у них натасканные. Подъедешь поближе, и вдруг ка-ак… Очень даже лихо у них это получается. Но вообще их вроде вытеснили, фронтир ныне за Далекой Радостью, но залетают порой шалые… всякое, в общем, бывает.
Ещё минут пять ехали в молчании, посреди травы и стрекота зелёных кузнечиков. Или кто тут у них?
И, наконец, я решился.
— Джоанна, я хотел бы попросить у тебя прощения.
Она продолжала ехать, даже поворотом головы не обозначив, что слышит меня.
— Джоанна.
Очень тяжело разговаривать с человеком, который не желает на тебя смотреть. Чувствуешь себя идиотом. А теперь учтите тематику предстоящего разговора и почувствуйте себя идиотом вдвойне. Меня в мелодрамах всегда раздражали мужички, которые бравенько так объясняли красавицам, почему они не должны быть вместе. А теперь вот меня угораздило попасть именно в такую ситуацию. И себе-то можно не врать – мне Джоанна нравилась. Даже очень нравилась.
Да что ж такое в самом деле-то!
Решено – скажу ей правду. Не поверит так не поверит.
Зато спать буду спокойно.
Наверное.
XIII
Вечером третьего дни мы увидели Далекую Радость. Когда-нибудь здесь будет город, а пока это небольшой пограничный посёлок.
Столица Дальних Земель.
Заштатный городишко.
Место, правда, очень хорошее: на слиянии двух судоходных рек, с фортом на обрывистом берегу. Когда-то и в нашем мире люди выбирали места для того, чтобы жить, а не зарабатывать. Может, поэтому старые города обладают неясным очарованием?
Мы стояли на вершине холма, и городок лежал перед нами как на ладони.
— Вообще-то нам необязательно было сюда подниматься, — сказал констебль слегка смущённо. — Просто мне нравится вид с этого холма. Всё как на ладони. Вот торговая площадь, самое большое здание — это салун, вон тот дом — зал собраний, двухэтажный дом — это гостиница. К слову, там тоже подают выпивку. А вот тот человек, судя по посадке, это Джимми Гривз.
И констебль пустил коня легкой трусцой вниз по склону, навстречу всаднику, неторопливо пылившему от городка.
Джим Гривз. Пожалуй, уже пора перестать удивляться.
Я посмотрел на Джоанну и увидел, что девушка смотрит на меня. Что-то сжалось у меня внутри. Четыре раз в моей жизни женщины смотрели на меня таким взглядом. Три раза это кончалось маленькими трагедиями, и один раз — свадьбой.
Я улыбнулся и отвел взгляд. Фальшивенькая, должно быть, вышла улыбочка — чувствовал я себя препаршиво. Нет ничего хуже, чем обещание, которое не можешь выполнить.
Пусть даже к обещанию этому тебя принудили необоримые обстоятельства.
— Джоанна, а кто такой Джим Гривз?
— Шериф Далекой Радости. Хороший, в общем-то, человек.
— В общем-то?
— Ну… шериф не может быть хорош для всех. Иногда надо и зубы показывать, — и она снова улыбнулась. Чёрт, подумал я. — Поехали, чего тут стоять.
Мы были уже на середине склона, когда Джоанна вдруг сказала:
— Что-то там у них случилось.
— С чего ты взяла?
— Они оба скачут сюда.
XIV
— Откуда он здесь? — спросил я тихонько.
— Думаю из Йорка. Хотя с него станется, он может и из самой метрополии заявиться.
Констебль Хёрст вид имел довольно озадаченный.
— Ничего не понимаю, обычное ведь расследование… Либо появились какие-то новые обстоятельства, либо вы, мастер, больше, чем кажетесь.
И он внимательно оглядел меня, словно пытаясь разглядеть что-то такое, чего не замечал раньше.
— Так ведь … может, я тут и ни при чём вовсе, — пробормотал я.
— Да нет, всё правильно, — сказал Гривз, с любопытством глядя на меня. — Тут ошибки быть не может. Именно о вас господин губернатор справлялся.
Был он несколько грузен, с массивным дубленым лицом, вид имел степенный и неторопливый — настоящий киношериф из американской глубинки. А если добавить, что шериф Далёкой Радости Джимми Гривз постоянно держал в уголке рта соломинку — как альтернативу сигаре, то образ получался вполне канонический.
Мы въехали по главную улицу посёлка, ведущую к центральной площади, четверо в ряд, закатное солнце светило нам в спину, и мне ужасно хотелось посмотреть, как мы выглядим со стороны, и всё время я это детское желание из головы гнал, и никак не мог от него избавиться. При этом легкая ошарашеность меня не покидала — какое дело губернатору до меня? В общем, я испытывал чувства, которые в литературе принято называть сложными. Я глянул на своих спутников, и Джоанна тут же ободряюще улыбнулась мне, дескать, не волнуйся, ты справишься; вот ещё и она, подумал я, и внимательно стал смотреть на неуклонно приближающееся здание собраний.
— Ладно, — вздохнул констебль. — Тут думай-не думай, а пока не предстанем под светлы очи… И давайте-ка побыстрей, всё-таки губернатор.
И мы пустили лошадей рысью. Пугая кур, пронеслись по главной улице, — поселяне смотрели вслед нам долго и внимательно, остановили лошадей перед крыльцом Дома Собраний. Шериф и констебль отчётливо лихо спрыгнули со своих скакунов, легко взошли на крыльцо и остановились, глядя, как я, бормоча, мол, один секунд, господа, счас всё будет в ажуре, покидаю седло, а потом некоторое время прыгаю на одной ноге, пытаясь освободить другую ногу из стремени.
— Джимми, это он? — спросил, недоверчиво глядя на мои вольные упражнения со стременами, молодой, но бородатый мужчина, вооружённый большим луком; он сидел на табурете у входной двери и здорово походил на вольных стрелков Шервуда — как я их себе представляю.
— Да, — коротко ответил шериф. Стрелок недоверчиво хмыкнул, встал и открыл дверь.
— Входите. Губернатор ждёт вас. Без девушки, — остановил он Джоанну. Девушка посмотрела на констебля, тот отрицательно покачал головой.
— Идёмте, мастер, — сказал шериф.
И мы вошли в Дом Собраний. Внутри это напоминало католическую церковь: те же лавки со спинками, такой же проход посередине, высокие окна по боковым стенам, застекленные мозаичными стеклами, только вот помост-подиум вместо алтаря делал это место похожим еще и на сельский клуб.
Губернатор оказался невысоким мужчиной неожиданно интеллигентного вида. Он сидел за столом у окна, слева от подиума, изучая какие-то бумаги, и поднял голову, когда мы шли по проходу.
Не дойдя до стола пяти шагов, мы остановились. Констебль Хёрст сделал ещё один шаг вперёд, расставил ноги на ширину плеч, заложил руки за спину и сухо доложил:
— Господин губернатор, подследственный доставлен. Официально предъявленное обвинение — разрушитель веры. Смягчающие обстоятельства — показал способности к обретению веры. Констебль Джефф Хёрст, к вашим услугам, сэр.
— Спасибо, констебль, — сказал губернатор. Несколько мгновений он внимательно смотрел на меня, словно взвешивая меня на невидимых весах.
— Господа, я попросил бы вас оставить нас с мастером Григорием наедине. И, Джим, если вас не затруднит — чаю, пожалуйста.
Констебль хмуро посмотрел на меня, чётко развернулся через левое плечо и вышел. Следом с невозмутимым видом вышел шериф.
Губернатор молчал, я тем более. Наконец губернатор откашлялся:
— Мастер Григорий, сказать по правде, я в некотором затруднении. Я здесь нахожусь неофициально, и вид ваш... Вы есть случай достаточно редкий. Атеист, ставший на путь исправления — такое нечасто встречается. И каждый такой случай — это новая надежда.
Я невольно улыбнулся. Губернатор на мгновение сузил глаза, его лицо построжело, а голос… голос не изменился. Остался всё тем же — суховатым, бесстрастным. Почти официальным.
— И поэтому я должен был поговорить с вами наедине.
Пауза.
— Ответьте мне на вопрос: что заставило вас отказаться от атеизма? Почему вы решили ступить на путь веры?
— Простите…, — я замялся, не зная как мне обращаться к губернатору. — Констебль Хёрст и шериф, видимо, думают, что это само собой разумеющееся… Если честно, я даже не знаю вашего имени.
— А! — легко воскликнул губернатор, улыбнулся, разом растеряв всю свою официальность, и вышел из-за стола. — Вот в чём дело… Прошу прощения за недоумие своих подчиненных. Официально мой титул звучит так: Наместник Её Величества Губернатор Южного Йорка и Островов сэр Альфред Рамсей. Разумеется, ничего этого говорить вам не надо, достаточно простого «сэр».
Хорошая у него улыбка, подумал я. Наверняка спит спокойно, и счастлив в семейной жизни.
— И ещё один вопрос, сэр.
— Да, пожалуйста, — всё так же легко откликнулся сэр Альфред Рамсей.
— Боюсь, вы не отдаёте себе отчета, — я говорил медленно, отчего-то пытаясь подделаться под речь истого британского джентльмена. — Дело в том, что я пришелец из такого далека, что некоторых вещей не понимаю. Вот, к примеру, кого вы называете атеистами?
Задавая этот вопрос, я уже доподлинно знал, что сейчас будет. Так и есть. Губернатор молча смотрит на меня, моргая глазами.
М-да, не балуют меня в Зелёном мире разнообразием реакций.
— Атеисты верят в бога…
Мне показалось, что я ослышался. Как дико смещены здесь привычные мне понятия! А губернатор меж тем продолжал вколачивать клинья в моё сознание.
— …а истинная вера — это вера человека в свои силы. Эта вера позволяет творить чудеса. Настоящие чудеса. Истинно верующий способен порождать инструменты для достижения своей цели одной лишь силою веры. Атеисты же лишены способности верить в себя. Он верят лишь в то, что есть некая сущность, создавшая этот мир.
— То есть бог, — вставил я.
— Именно. И они считают, что раз этот самый бог дал человеку способность думать, то человек должен познавать мир. Наука! Вот как они это называют… Но в последнее время, — губернатор понизил голос, — возникли проблемы. При всей своей несуразности и идеалистичности этот подход даёт практические плоды, — голос губернатора снова начал набирать обороты. — Это самое знание позволяет атеистам создавать вещи, которые нам создавать не под силу, ибо их извращённые умы дотягиваются мыслью до таких... Впрочем, мы тоже можем создавать эти вещи, но только после того, как увидим их и разберёмся в механизме их действия. Но это опять же требует познаний в этой их науке. Получается своего рода замкнутый круг. Чтобы бороться с их богом, надо постичь их науку, а чтобы постичь науку, надо постичь суть божественного, а чтобы постичь божественное, надо отчасти примириться с их богом, — и тут звенящий голос губернатора неожиданно притух. — Наши люди не очень-то способны к познанию. Веками мы верили, и вера нас спасала. Но, как выясняется, вера без знания — это мало. Нам нужны люди, способные не просто верить, но узнавать новое.
Вот те раз. Вместо того чтобы искать сына, я, кажется, попал на войну. И это не мой мир, и не моя война. Наверное, за счастье своего мира надо бороться самому. Но, боюсь, если я скажу об этом сэру Альфреду, он меня не поймет.
— И я как раз такой человек?
— Да, — сказал губернатор. — Я выступал пред Собором, но королева пока ещё не очень-то осознаёт размеры угрозы. А у атеистов меж тем появляются машины! Я же, как человек думающий, предвижу их усложнение. И боюсь, что наступит миг, когда мы будем не способны понять, что они придумали, и, следовательно, наша вера окажется бессильной, будучи не подкреплена знанием! Мы живём в хорошей стране, но наш мир — под угрозой.
— То есть если, к примеру, у атеистов появится танк…, — и я тут же мысленно отругал себя.
Танк.
Нет, ну надо же! Вспомнил. Юный техник, най вашей маме.
— Танк? Что есть танк?
— Ну это как раз машина… несет на себе броню, пушку…
— Пушку?! Вы хотите сказать, что этот ваш танк несёт и броню, и пушку? И лошади могут сдвинуть его с места? — поднял бровь губернатор.
— У танка мощный двигатель… мотор, движитель и… и он на гусеницах… — сказал я, чувствуя, что не способен дать исчерпывающее объяснение этому прогрессивному неучу.
— На гусеницах?! — вот уже и вторая бровь полезла наверх.
— Ну… так сказать… э-э-э… танк сам несет дорогу на своих колесах, — вспомнил я какую-то книжку, прочитанную в детстве.
— Совершенно невозможная штука, — пробормотал губернатор и замолчал. Я также помалкивал, чувствуя, что и без того нагородил порядочно ереси. Кто-то открыл дверь, судя по звуку — ногой.
— Ваш чай, сэр, — по проходу топал с подносом в руках бравый стрелок. Тот самый, сидевший у дверей.
— Поставьте на стол. Спасибо. Можете идти, Рональд, — сказал сэр Альфред, взял с подноса чашку и сделал глоток. Нам, стало быть, чай не предлагают. Ну-ну.
— Более мне, пожалуй, вам говорить ничего не следует, — задумчиво прихлёбывая чай, сказал губернатор. — С вас ещё не снято официальное обвинение. Вот когда завершится ваш поединок…
— Поединок?! — кажется, я сказал это слишком эмоционально.
— Да, поединок. Не забывайте — вы всё еще обвиняетесь в разрушении веры. Через три дня сюда прибудет королевский дуэлянт, в поединке с которым вам предстоит доказать крепость своей веры. Под стражу брать мы вас не будем, просто эти три дня с вами будет констебль Хёрст. И пусть шериф найдет для вас одежду менее экзотичной расцветки. Незачем зря смущать народ.
Три дня. Всего три дня.
Кто-нибудь подскажите: куда бежать?
XV
— Вот, значит, как, — сказал Хёрст. — То есть мне с вами ещё три дня нянчиться. А то, что у меня расследование — это, значит, побоку.
— Ну отчего же, Джефф, я ведь могу быть с вами эти три дня.
— Ага, — горько сказал констебль. — Новое слово в сыскном деле. Констебль ведет расследование вместе с подследственным. Джоанна, а ты когда поедешь домой?
— Вот ещё, — сказала Джоанна. — Чтобы я пропустила дуэль?
Поделиться книгой: