Пьер Лоти
Рамунчо
Мадам В. д'Абази, открывшей мне осенью 1891 года страну басков, в знак нежной и почтительной благодарности
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
Печальные кулики, предвестники осени, серыми тучами взмывали в воздух и, в преддверии бурь и ненастья, покидали морской берег, направляясь к устью южных рек Адуру, Нивель и вьющейся вдоль границ Испании Бидассоа. Они летели низко, почти касаясь крыльями зеркальной поверхности уже холодной воды, и в сумерках октябрьского дня их крики звучали словно похоронный колокол, возвещающий каждый год смертный сон истомленных летним зноем растений.
В один из тех осенних вечеров, когда пелена дождя словно саваном обволакивает и заросли кустарников, и могучие деревья, Рамунчо, привычный к горным тропам, без малейших усилий, стремительно и бесшумно ступал своими веревочными подошвами по заросшей мохом тропинке.
Он шел пешком издалека, от Бискайского залива, к своему уединенному дому там, наверху, в тени деревьев, близ испанской границы.
Одинокого путника окружали со всех сторон уходящие вдаль бескрайние просторы, затянутые дымкой вечернего тумана.
Осень, осень чувствовалась повсюду. Расстилающиеся в низинах поля маиса, столь восхитительно зеленые весной, окрасились в жухлые тона сухой соломы, а на возвышенностях буки и дубы уже сбрасывали листву. Воздух был прохладным, мшистая земля дышала ароматной влагой, а с неба время от времени осыпалась водяная пыль. Тревожно и мучительно ощущалось приближение поры туч и дождей, когда, кажется, иссякают жизненные соки и смерть навеки сковывает все живое; но пора эта, как все на свете, проходит, и о ней забывают с приходом новой весны.
Усыпавшие землю прелые листья и полегшие стебли длинной мокрой травы дышали безмолвным смирением, печалью конца, тлением, чреватым новой жизнью.
Растениям осень каждый год несет смерть. Для человека же это лишь отдаленное предупреждение: ведь он не так хрупок, ему нипочем зимние морозы, и каждый год он вновь поддается обманчивым чарам весны. Но в дождливые октябрьские и ноябрьские вечера так хочется укрыться от непогоды, согреться у очага, в доме, строить который человек научился много тысячелетий назад. И Рамунчо чувствовал, как в глубине души оживает зов предков и ведет его к стоящему одиноко, как это принято в баскских селениях, дому. А мысль о матери, ожидающей его в этом скромном жилище, заставляла его ускорять шаги.
В неясном свете сумерек далеко отстоящие друг от друга баскские домишки смотрелись белыми и черными точками, то теряющимися в глубине мрачного ущелья, то прилепившимися к выступам гор, вершины которых уже сливались с темнеющим небом. Эти человеческие жилища казались такими крохотными в бесконечности погружающейся в сумрак природы: они словно растворялись в холодном величии и вечном покое поросших лесами гор.
Рамунчо быстро, легко и уверенно поднимался в гору. Он был еще совсем мальчишка, готовый, как и все маленькие горцы, забавляться срезанной по дороге веточкой, тростинкой или камешком. Воздух становился холоднее, природа суровее, сюда уже не доносились напоминающие скрип ржавого колодезного ворота крики куликов над текущими внизу реками. Юноша пел одну из тех протяжных старинных песен, что еще не забыты в затерянных в горах селениях, и звук его свежего голоса улетал вдаль и таял в тумане, дожде, мокрых ветках дубов под все более плотным и мрачным пологом одиночества, осени и ночи.
На мгновение он остановился, чтобы взглянуть на медленно ползущую внизу телегу, запряженную волами. Погонщик тоже пел, спускаясь по узкой каменистой дороге в уже окутанную ночным мраком лощину.
И вдруг за поворотом, в гуще деревьев, телега исчезла, словно поглощенная пропастью.
Внезапно тревожная тоска, необъяснимая, как и все порой охватывавшие его сложные чувства, сжала сердце Рамунчо, и он, слегка замедлив шаг, привычным жестом натянул козырьком на глаза, живые, серые и очень нежные, край своего шерстяного берета.
Почему?.. Что ему эта телега и эта песня незнакомого погонщика? Конечно, ничего… И все-таки, представив себе, как исчезнувшая во мраке телега привычно движется к какой-нибудь уединенной ферме в глубине долины, он с ясностью ощутил всю безысходность крестьянской доли, навеки связанной с землей, с родным полем, всю безотрадность этой жизни рабочей лошади, только чуть медленнее идущей к закату и оттого еще более жалкой. И тут же душу его охватила смутная тоска по иным краям, иным тревогам и радостям, отпущенным человеку в этом мире; хаос тревожных и неясных мыслей, глубинные воспоминания и туманные образы внезапно всколыхнулись в недрах этой наивной и чистой души.
В жилах Рамунчо смешалась кровь двух рас, двух существ, отделенных друг от друга, если можно так сказать, бездной многих поколений. Дитя печальной прихоти одного из изысканнейших эстетов нашего безумного времени, он был записан при рождении как «сын неизвестного отца» и носил имя своей матери. Возможно, поэтому он порой чувствовал себя непохожим на своих товарищей по трудам и играм.
Он перестал петь и, задумавшись, уже не так быстро шагал по ведущей к дому пустынной горной тропе. В душе его вспыхивали картины другой жизни, других мест, яркие, великолепные, пугающие, непохожие на его теперешнюю жизнь, вспыхивали, трепетали, искали выхода… И, не находя его, неуловимые и необъяснимые, обрывочными, бессвязными, расплывчатыми образами терялись во мраке…
Наконец неясные картины погасли, и он снова запел свою песню. Это была грустная, монотонная жалоба пряхи, тоскующей об ушедшем воевать в дальние края возлюбленном. Он пел на баскском языке,[1] таинственном и древнем, происхождение которого все еще остается тайной. И постепенно старинная мелодия, ветер и одиночество рассеяли туманные видения. Рамунчо снова стал тем, кем был в начале пути, шестнадцати-, семнадцатилетним баскским парнем, крепким и сильным, как взрослый мужчина, но наивным и непосредственным, как мальчишка.
Вскоре показался Эчезар с его массивной, как крепостная башня, колокольней приходской церкви. Несколько домов расположились рядом с церковью, большинство же стояло поодаль, прячась среди деревьев в лощинах или прилепившись к выступам горы.
Из-за мрачной завесы облаков, цеплявшихся за вершины гор, вечер стремительно переходил в ночь. Гигантские темные силуэты подступали к маленькой баскской деревушке сверху и снизу. Длинные мохнатые тучи закрывали горизонт, заволакивали вершины и пропасти, и вечно изменчивые горы казались еще громаднее в туманной фантасмагории сумерек. В этом было нечто странно-торжественное, словно из недр земли поднимались тени прошедших веков. Казалось, неведомый дух парил над этой величественной горной грядой, называемой Пиренеями, а может быть, то была хрупкая душа маленького народа, кровь которого текла в жилах Рамунчо и его матери. И вновь в сотканной из двух противоположных субстанций душе юноши, одиноко шагавшего сквозь дождь и мрак к своему жилищу, ожили необъяснимые и тревожные воспоминания о неизведанном.
Вот наконец и его дом, очень высокий, как это принято у басков, со старым балконом под узкими окнами, из которых струится в ночь свет лампы. У входа звук его легких шагов был приглушен толстым слоем опавших листьев, осыпавшихся с аккуратно подстриженных чинар, которые, по местному обычаю, образуют перед каждым жилищем что-то вроде атриума.[2]
Она еще издали узнала шаги своего сына, эта суровая Франкита, бледная и непреклонная в своих черных одеждах, та, что некогда полюбила чужестранца и покинула ради него родные края, а затем, предчувствуя измену, нашла в себе силы вернуться в деревню и поселиться в одиночестве в обветшалом доме своих покойных родителей. Остаться там, в большом городе, и влачить жизнь докучной попрошайки… нет, лучше все бросить, уехать, и пусть ее Рамунчо, которого она еще недавно наряжала в шелка и кружево, станет простым баскским крестьянином.
С тех пор прошло пятнадцать лет, пятнадцать лет, как она такой же темной осенней ночью тайком вернулась в свой дом. В первое время, опасаясь насмешек прежних подруг, она избегала их общества и никуда не ходила, кроме церкви, молчаливая, высокомерная, закутанная в черную мантилью.[3] Потом, когда пересуды понемногу затихли, она стала жить как прежде. Ее поведение было настолько безупречно, что в конце концов ей простили ее грех.
Франкита радостно вышла навстречу сыну и нежно его поцеловала. Оба они от природы были молчаливы и замкнуты и никогда не говорили друг другу лишних слов.
Рамунчо сел на свое обычное место, а она молча поставила перед ним тарелки с похлебкой и дымящимся вторым блюдом. Комната была тщательно выбелена известью, а в большом камине, украшенном вырезанной фестонами[4] ситцевой занавеской, весело пылал огонь. На стенах были аккуратно развешаны фотографии в рамках: первое причастие Рамунчо, лики различных святых с надписями на баскском языке; Божья Матерь Пилар, заступница страждущих, четки, освященные буксовые веточки. На полках с ажурными занавесками из розовой бумаги с изображениями щелкающих кастаньетами[5] танцоров или сцен из жизни тореадоров сверкали выстроившиеся в ряд кастрюли. От этих чистеньких стен, от этого яркого и радостного огня в камине веяло домашним теплом и уютом, а при мысли о сырой и промозглой ночи, о непроглядной черноте долин, гор и лесов душу охватывало блаженное спокойствие.
Франкита, как обычно, не отводила глаз от лица сына. Она видела, что он становится все красивее, а пробивающиеся над свежими губами усы придают его чертам выражение решительности и силы.
Рамунчо закончил ужин; с аппетитом молодого горца он съел несколько кусков хлеба, выпил два стакана сидра и, встав из-за стола, сказал:
– Я пойду посплю, у нас сегодня ночью будет работа.
– Хорошо, – сказала мать. – А когда тебя разбудить?
– В час ночи, как только скроется луна. Мне посвистят под окном.
– А что это?
– Тюки шелка и бархата.
– Кто с тобой идет?
– Все те же, Аррошкоа, Флорентино и братья Ирагола. Как и в прошлый раз, все устраивает Ичуа, я с ним договорился. Спокойной ночи, мама! Не беспокойся, это ненадолго. Я вернусь к заутрене…
И тогда Франкита с какой-то детской доверчивостью, так непохожей на ее обычную сдержанность, опустила голову на крепкое плечо сына и замерла, нежно и доверчиво прильнув щекой к его щеке, словно говоря: «Меня, конечно, немного тревожат эти ночные походы, но твоя воля для меня закон: я только частица тебя, ты же – все…»
Некогда она так же покорно и доверчиво склонялась к плечу чужестранца в ту пору, когда любила его.
Рамунчо поднялся в свою комнату, а она еще долго сидела в задумчивости, опустив руки на шитье.
Так, стало быть, эти ночные походы, где он рискует погибнуть от пуль испанских карабинеров,[6] окончательно становятся его ремеслом.
Сначала, как для большинства из них, в том числе и для его друга Аррошкоа, это было только забавой, где можно показать свою удаль и смелость. Но постепенно жажда ночных приключений становилась все сильнее, и он все чаще покидал продуваемую ветрами мастерскую плотника, куда мать отправила его учиться вытачивать балки из дубовых стволов.
Так вот, значит, кем он станет, ее маленький Рамунчо, которого она когда-то наряжала в белоснежные рубашечки и наивно мечтала о его лучезарном будущем: контрабандистом! Контрабандистом и игроком в лапту![7]
У басков эти два занятия неотделимы одно от другого.
Однако ее мучили сомнения: может быть, не стоит позволять ему идти по этому пути? И не потому, что это занятие казалось ей недостойным! И ее отец, и оба брата были контрабандистами; старшего настигла испанская пуля, когда он переправлялся вплавь через Бидассоа, младший, чтобы не угодить в тюрьму в Байонне,[8] бежал в Южную Америку; их обоих уважали за смелость и силу. Но Рамунчо, сын чужестранца, наверняка мог бы избежать этой тяжелой доли и жить в городе, если бы она в порыве не размышляющей гордыни не разлучила его с отцом и не увезла его в баскские горы. Он ведь не был бессердечным, отец Рамунчо; даже когда наступило пресыщение и его любовь к ней угасла, он все-таки старался не показывать ей этого и никогда бы не оставил ее с ребенком, если бы она, из гордости, не ушла сама… Так, может быть, теперь ей следовало бы написать ему и попросить заняться сыном…
И тотчас же, как бывало каждый раз, когда она думала о будущем сына, перед ее взором возник образ Грациозы, его маленькой невесты, которую она выбрала для него почти десять лет назад. (В деревнях, куда еще не добрались современные обычаи, женятся очень рано, и нередко мальчик и девочка бывают предназначены друг другу с первых лет жизни.) Девчушка с золотистыми волосами, пушистым облачком окружающими ее личико, была дочерью бывшей подруги Франкиты Долорес Дечарри. Та и раньше была гордячкой, а с тех пор как Франкита оступилась, относилась к ней с высокомерным презрением.
Конечно, вмешайся в будущее Рамунчо его отец, и все бы переменилось. Долорес, столько лет смотревшая на Франкиту свысока, наверняка согласилась бы отдать свою дочь за ее сына. Но каждый раз при мысли о том, что вот уже завтра она должна взяться за перо, написать этому человеку, быть может, увидеть его, разбередить затянувшуюся рану, ее охватывало смятение… И тогда она снова вспоминала, как порой мрачнел взгляд чужестранца и в словах его звучала бесконечная усталость, необъяснимая безнадежность, словно он видел нечто недоступное ее восприятию, какие-то разверзающиеся вдали мрачные бездны; он никогда не богохульствовал, но и слова молитвы тоже никогда не срывались с его уст, и ей порой становилось жутко, оттого что она связала свою судьбу с язычником, для которого Небеса были навеки закрыты. И в разговорах его друзей, таких же эстетствующих вольнодумцев, не знающих ни веры, ни молитвы, часто звучали легкомысленные слова и намеки, скрывающие пагубные, греховные мысли… А если Рамунчо, общаясь с ними, станет таким же, забудет и храм Божий, и молитву, и Святое причастие!.. И тогда ей вспоминались письма отца – прах его сейчас покоится в земле под гранитной плитой у подножия приходской церкви – письма на баскском языке, которые после нескольких месяцев оскорбленного молчания он стал присылать ей в тот город, где она укрыла свой позор. «По крайней мере, моя бедная девочка, моя Франкита, – писал он, – ты ведь находишься в стране, где люди благочестивы и не забывают дорогу в храм Божий?» О нет, жители большого города отнюдь не были благочестивы, ни такие щеголи, как отец Рамунчо, ни скромные труженики того предместья, где она тайком поселилась. Всех их увлекал один поток, прочь от веры отцов, прочь от древних символов… Сможет ли Рамунчо устоять в подобном окружении?
Ее останавливали и другие соображения, возможно, менее существенные. Все закипало в ней при мысли, что ей, сумевшей жить честно и одиноко в этом чужом городе, нужно будет прийти просительницей к бывшему возлюбленному. Более того, ее крепкий здравый смысл, который ничто никогда не могло ввести в заблуждение, говорил ей, что поздно что бы то ни было менять; что Рамунчо, свободный и не обремененный познаниями, не сможет достичь тех опасных и головокружительных высот, где парил интеллект его отца, что ему суждено будет прозябать в сознании своего ничтожества. И еще одно мощное чувство, в котором она не решалась признаться даже самой себе, поднималось со дна ее души: болезненный страх потерять сына, не видеть, не ощущать его рядом, не руководить им. И теперь, когда необходимо было принять окончательное решение, она все больше склонялась к мысли, что после стольких лет молчания ей следует отказаться от мысли снова встретиться с тем чужестранцем. И пусть Рамунчо и дальше ведет свою скромную и незаметную жизнь рядом с ней под благосклонным взглядом Божьей Матери и святых… А как же Грациоза Дечарри?.. Но она все равно выйдет замуж за ее сына, даже если ему суждено остаться бедняком и контрабандистом! Инстинкт обожающей свое дитя матери подсказывал ей, что любовь уже слишком глубоко проникла в сердце пятнадцатилетней девочки, чтобы та когда-либо смогла от нее освободиться. Она прочла это в пристальном взгляде ее черных глаз, осененных нимбом золотистых волос. Только любовь заставит Грациозу выйти замуж за Рамунчо! Мстительная радость охватывала душу Франкиты при мысли, что она наконец-то одержит верх над гордячкой Долорес…
А вокруг уединенного дома, где в глубокой тишине ночи она размышляла о будущем сына, витал дух баскских предков, сурово и ревниво оберегающий и от чужестранца, и от неверия, и от измены своему народу. Дух баскских предков, древний и неизменный, приковывающий этот народ к его прошлому; извечный таинственный дух, заставляющий детей жить так же, как жили их отцы и деды, в тех же горных селениях, под сенью тех же колоколен.
Вдруг из темноты ночи донесся шум шагов… Кто-то осторожно ступал веревочными подошвами по густо усыпавшим землю листьям чинар… Потом раздался условный свист…
– Как, уже!.. Уже час ночи!..
Теперь ее решение было окончательно принято. Она открыла дверь главарю контрабандистов и сказала с неожиданно приветливой улыбкой.
– Входите, Ичуа, погрейтесь немного у очага, а я пойду разбужу сына.
Высокий, худой, широкоплечий, с мощной грудной клеткой, гладко выбритым по обычаю коренных басков лицом, Ичуа чем-то напоминал священника. Смотревшее из-под неизменного берета бесцветное, безжизненное, словно вырубленное топором лицо было чем-то похоже на древние изображения святых на молитвенниках XV века. Впалые щеки, квадратные челюсти, крепкая могучая шея говорили об огромной силе. Лицо типичного баска: глубоко сидящие глаза, очень густые, длинные, как на изображениях плачущей Богоматери, брови, кончики которых почти касались волос на висках. Никто не мог бы точно определить его возраст: где-то между тридцатью и пятью десятью. Имя его было Хосе-Мария Горостеги, но в деревне его когда-то в шутку прозвали Ичуа (слепой) за способность видеть в темноте, словно кошка. С тех пор никто и не звал его иначе. Впрочем, он был человек верующий, выполнял обязанности церковного старосты в своем приходе и громче всех пел в церковном хоре. Кроме того, он славился выносливостью и способностью без устали карабкаться по пиренейским склонам с тяжелым грузом на спине.
Вскоре появился Рамунчо. Глаза его слипались, и он тер веки, чтобы прогнать остатки крепкого молодого сна. При виде юноши мрачное лицо Ичуа осветилось улыбкой. Ичуа подбирал для своей банды сильных и энергичных парней и умел, несмотря на мизерную плату, удерживать их своеобразным кодексом чести. Он знал толк в резвых ногах и крепких плечах, да и в характерах тоже неплохо разбирался, а потому очень гордился своим новобранцем.
Прощаясь с сыном, Франкита снова прильнула щекой к его плечу; потом она проводила обоих мужчин до двери и, представляя себе, как они пробираются сквозь бескрайний мрак дождливой ночи, сквозь хаос горных уступов к окутанной туманом границе, она благоговейно молилась за них, стоя на пороге.
2
И вот несколько часов спустя, когда едва начинает брезжить сумеречный рассвет и просыпаются пастухи и рыбаки, контрабандисты, справившись со своей работой, радостно возвращаются домой.
Уходили они со всеми возможными предосторожностями, бесшумно пробирались через овраги и лесную чащу, преодолевали вброд бурные горные потоки, а возвращались при свете дня, как люди, которым никогда ни от кого и ничего не нужно было скрывать. Они спокойно наняли лодку в Фонтарабии и переправились через Бидассоа под носом у испанских таможенников.
Нагромождение гор и облаков, весь мрачный хаос предшествующей ночи, рассеялся почти внезапно, словно по мановению волшебной палочки. Пиренеи утратили свои загадочные очертания и стали обыкновенными горами, в складках которых еще таилась ночная тень, а вершины уже ясно вырисовывались на светлеющем небе. Воздух стал таким восхитительно теплым и нежным, как будто внезапно на смену осени пришло лето; ветер подул с юга, дивный южный ветер, который в стране басков гонит прочь тучи, холода и туманы, оживляет все своим дыханием, возвращает небу голубизну, делает бесконечными горизонты и даже в разгар зимы на какое-то мгновение возвращает лето.
Лодочник, переправлявший контрабандистов во Францию, отталкивался длинным шестом, и лодка медленно продвигалась вперед, готовая вот-вот сесть на мель. В Бидассоа, протекающей на границе между Испанией и Францией, было так мало воды, что ее пустое, плоское, казавшееся очень широким русло напоминало небольшую пустыню.
Небо в преддверии восхода солнца уже окрасилось спокойным, чуть розоватым светом. Было первое ноября, День Всех Святых, и там, очень далеко, в мужском монастыре на испанском берегу уже раздавался колокольный звон, сзывающий верующих на отмечаемый каждую осень большой церковный праздник.
Удобно устроившись в покачивающейся на волнах лодке, уже отдохнувший от ночных трудов, Рамунчо блаженно вдыхал свежий утренний воздух. Он по-детски радовался тому, что День Всех Святых обещает быть ясным и лучезарным, а значит, праздник будет настоящим праздником: сначала торжественная месса,[9] потом вся деревня соберется смотреть на игру в лапту, и наконец вечером, при лунном свете, он будет танцевать фанданго[10] с Грациозой на площади перед церковью.
Мало-помалу Рамунчо утрачивал ощущение реальности своего физического бытия. После бессонной ночи им овладевало блаженное оцепенение, свежее дыхание утреннего ветерка сковывало тело и душу какой-то полудремой. Впрочем, эти впечатления и ощущения были ему не внове. Возвращение из ночных походов на рассвете, когда можно, уже ни о чем не тревожась, дремать в лодке, было для Рамунчо делом привычным.
Устье Бидассоа, меняющееся в зависимости от времени суток, тоже было ему знакомо в малейших подробностях. Два раза в день морской прилив заполняет плоское русло реки, и тогда между Францией и Испанией рождается озеро, прелестное маленькое море, покрытое рябью крохотных голубых волн, по которым стремительно движутся мелкие суденышки; раздаются песни лодочников, и мелодии старинных напевов сливаются с ритмичным плеском и скрипом весел. Но когда на рассвете море отступает, между двумя странами образуется нечто вроде низменной равнины неопределенного, переливающегося цвета, где люди шагают босиком, а лодки приходится тащить почти волоком. Рамунчо и его полусонные спутники находились уже посередине этой равнины. Небо начинало светлеть, и окружающие предметы, скинув серое облачение ночи, обретали более четкие очертания. Лодка легкими толчками продвигалась вперед, окруженная то желтым бархатом песков, то коричневатой зеленью опасной для пешеходов тины. В тысячах мелких лужиц, оставшихся после вчерашнего дождя, мягким перламутровым блеском играли первые дневные лучи. В час отлива от реки оставался лишь тонкий серебристый ручеек, пробивающийся сквозь маленькую желто-коричневую пустыню. Иногда совсем рядом с ними проплывала рыбачья лодка. С борта ее не доносилось песен, рыбак же, стараясь не сесть на мель, стоя, ловкими, ритмичными движениями работал шестом.
Контрабандисты потихоньку приближались к французскому берегу. А по ту сторону этой странной равнины, по которой они скользили, будто на санях, виднелись в предрассветной дымке расплывчатые силуэты старинного испанского города Фонтарабии, а за ними вздымали к небу свои суровые вершины Испанские Пиренеи. Все это была Испания, горная Испания, всегда неизменная и неизменно к себе влекущая; край, куда нужно было пробираться тайком черными безлунными ночами, под ледяным дождем, – извечная цель их опасных походов. Пиренеи огораживали с юго-запада деревушку, где жил Рамунчо. Всегда новые, в зависимости от времени суток и облаков, утром они озарялись первыми солнечными лучами, а вечером темным экраном загораживали красный шар заходящего солнца…
Рамунчо страстно любил родную баскскую землю, а в это утро он особенно остро чувствовал, как она ему дорога. Позже, вдали от родины, воспоминания об этих восхитительных возвращениях из ночных контрабандистских походов будут бередить ему душу невыразимой щемящей тоской. Его любовь к земле предков была иной, чем у его товарищей. В ней, как и во всех его чувствах, смешивались иные, более сложные и разнообразные ощущения. Тут была и инстинктивная, нерассуждающая привязанность к родному баскскому краю, и нечто более рафинированное, унаследованное от отца, неясный отзвук того художнического восторга, который в течение нескольких сезонов удерживал здесь чужестранца, заставил его полюбить дочь этих гор и дать жизнь сыну баскского племени.
3
Одиннадцать часов утра. Ликующий перезвон колоколов Франции и Испании сливается на границе в единую праздничную симфонию.
Умытый, отдохнувший, празднично одетый, Рамунчо вместе с матерью шел к торжественной мессе в честь праздника Всех Святых. К церкви вела усыпанная порыжевшими листьями дорога, а солнце грело, как летом.
Он, элегантный, одетый почти как городской юноша, если не считать сдвинутого набок традиционного баскского берета. Она, с высоко поднятой головой, благородной осанкой, в платье модного покроя. Франкита выглядела бы совсем светской дамой, если бы не черная шерстяная мантилья, прикрывавшая ей волосы и плечи. Искусству одеваться Франкита научилась в городе. Впрочем, в стране басков, несмотря на верность старинным обычаям, даже в самых отдаленных деревушках девушки и женщины одеваются модно и элегантно, чего не встретишь у крестьянок других французских провинций.
Войдя в церковный двор, где от огромных кипарисов веяло теплом Юга и таинственностью Востока, они, как того требовал обычай, разошлись в разные стороны. Впрочем, снаружи их приходская церковь с ее старыми суровыми стенами, лишь на самом верху прорезанными крохотными окошками, обветшалая и словно покрытая слоем пронизанной солнцем пыли, чем-то напоминала мечеть. Франкита вошла в церковь через дверь на первом этаже, а Рамунчо поднялся по величественной лестнице, которая вела вдоль наружной стены на хоры, где находились места, предназначенные для мужчин.
Погруженная в полумрак алтарная часть церкви была украшена множеством витых колонн с причудливыми капителями,[11] статуями и вычурными драпировками в стиле испанского Возрождения. Рядом с этим великолепием отливающей старинным золотом дароносицы гладкие, тщательно выбеленные известью боковые стены поражали своей простотой. Но окутывающий все аромат старины сглаживал контраст, и было ясно, что и это великолепие, и эта простота неотделимы друг от друга уже много веков.
До начала торжественной мессы было еще далеко, и прихожане только начинали собираться. Рамунчо глядел сверху на входящих женщин. В своих скрывающих лицо и одежду траурных мантильях, которые принято надевать идучи в церковь, они казались чередой одинаковых черных призраков. Задумчивые и молчаливые, они бесшумно ступали по надгробным плитам, где еще можно было прочесть полустертые надписи на баскском языке, напоминавшие о далеких временах и давно угасших родах.
Грациозы, появления которой с таким нетерпением ожидал Рамунчо, все еще не было. На некоторое время его внимание отвлекла похоронная процессия; длинной черной вереницей шли родственники и ближайшие соседи человека, умершего на этой неделе: мужчины – в длинных накидках, какие всегда надевают на похороны, женщины – в плащах с капюшоном.
Огромные хоры, расположенные по обе стороны центрального нефа,[12] тоже начинали постепенно заполняться. Мужчины с четками в руках неторопливо занимали свои места; все они – фермеры, пахари, погонщики волов, браконьеры и контрабандисты, серьезные и сосредоточенные, готовы были опуститься на колени при первом звуке священного колокола. Прежде чем сесть, каждый из них вешал на вбитый в стену гвоздь свой шерстяной головной убор, и понемногу выбеленная известью стена украсилась рядами бессчетных баскских беретов.
Наконец в сопровождении монахинь из монастыря Святой Марии Заступницы в церковь чинно вошли девочки-школьницы. Среди монахинь в черных чепцах Рамунчо узнал Грациозу. Ее головка тоже была окутана черным, и золотистые волосы, которые сегодня вечером будут развеваться в вихре фанданго, тоже были скрыты суровым церковным покрывалом. Грациоза два года назад закончила школу, но по-прежнему была дружна со своими наставницами-монахинями, вместе с ними пела в церковном хоре, читала девятидневные молитвы и украшала цветами статую Божьей Матери.
Затем перед сверкающим золотом алтарем появились священнослужители в пышных облачениях, поднялись на высокую театральную эстраду, и началась праздничная месса, отправляемая в этой заброшенной деревушке ничуть не менее торжественно, чем в городе. Сначала вступил хор мальчиков, в чьих звонких голосах угадывалась какая-то необузданная сила. Их сменил нежный хор девочек, ведомый чистым и свежим голосом Грациозы и сопровождаемый звуками фисгармонии.[13] А время от времени с хоров, где сидели мужчины, словно раскат грома, раздавался мощный отклик и гулко отдавался под старинными сводами церкви, где эти песнопения звучали уже не одно столетие.
Есть высшая мудрость и высшая сила в том, чтобы из века в век делать то, что делали предки, и, не раздумывая, повторять слова их веры. В незыблемости церковного обряда собравшиеся здесь прихожане черпали умиротворение и неосознанное, но сладостное смирение перед лицом неминуемо ожидающего каждого исчезновения. Ныне живущие словно утрачивали частицу своего эфемерного бытия, чтобы сильнее почувствовать связь с покоящимися под церковными плитами мертвыми, ощутить себя их продолжением, а точнее, образовать с ними и их еще не родившимися потомками то несокрушимое во времени и пространстве целое, которое называют народом.
4
«Ite missa est».[14] Торжественная месса окончена, старинная церковь пустеет. Прихожане выходят в церковный двор, идут среди могильных надгробий. Там, под мрачными сводами, каждый из них смог в меру своих возможностей на мгновение приобщиться к великому таинству бытия и неизбежности смерти, а тут на них льется ликующая радость солнечного дня.
Мужчины, все как один в неизменных баскских беретах, спускаются по наружной лестнице; женщины, не спешащие поддаться обаянию полуденного неба, с печатью задумчивости на прикрытых мантильями лицах черными группами выходят через двери первого этажа; некоторые останавливаются около свежей могилы и плачут.
Нежно веет чародей баскского края – южный ветер. Вчерашней осени нет и в помине, она забыта. В воздухе разлиты живительные волны, более сладостные, чем дыхание мая, напоенные ароматом цветов и сена.
Две уличные певицы, прислонившись к кладбищенской ограде, затягивают под звуки тамбурина[15] и гитары старинную испанскую сегидилью,[16] в которой звучит жаркое, быть может чуть-чуть арабское, веселье соседнего края.
И среди всего этого опьянения южной осени, более сладостного в этих краях, чем опьянение весны, Рамунчо, спустившийся одним из первых, ожидает появления монахинь, чтобы наконец-то подойти к Грациозе.
К окончанию мессы пришел и торговец обувью. Он разложил среди кладбищенских розовых кустов расшитые шерстяными цветами холщовые туфли, и молодые люди, привлеченные ярким товаром, собираются вокруг него, выбирают себе туфли по вкусу, примеряют.
Пчелы и мухи жужжат, как в июне. На несколько дней, пока дует этот ветер, вернулось царство тепла и света. Горы, окрасившиеся в сочные коричневые и темно-зеленые тона, словно приблизились к деревне и нависли над церковью, и на их фоне четко вырисовываются выбеленные известью дома, старинные пиренейские дома с деревянными балконами и высокой кровлей. А вздымающаяся на юго-западе, со стороны Испании, которая сейчас хорошо видна, голая рыжая вершина, так хорошо знакомая контрабандистам, кажется совсем близкой в потоках солнечного света.
Грациозы все еще нет, вероятно, она задержалась, чтобы помочь монахиням. Франкита же, никогда не принимающая участия в воскресных праздниках, улыбнувшись сыну, которого она увидит лишь вечером, когда закончатся танцы, молчаливая и неприступная как обычно, направилась к дому.
Тем временем на залитой солнцем паперти собралась группа молодых людей, среди которых уже снявший церковное облачение викарий,[17] и, похоже, обсуждала какие-то важные проекты. Это лучшие игроки края, самые ловкие и сильные; они готовятся к вечерней игре. Заметив их знаки, Рамунчо выходит из задумчивости и присоединяется к ним. Несколько стариков, с выбритыми, как у монахов, лицами, в натянутых на седые волосы беретах, подходят к молодым людям и окружают их. Это чемпионы прошлых лет, гордые своими былыми победами и уверенные, что их мнение все еще кое-что значит, когда речь заходит об этой национальной игре. Лапта для баскских мужчин – предмет особой гордости, рыцарский турнир, поле чести. Наконец после вежливой дискуссии решение принято: игра состоится вечером, играть будут в блэд,[18] в перчатке из ивовых прутьев. Шесть победителей разделены на две команды: в одной – викарий, Рамунчо и Аррошкоа, брат Грациозы, в другой – три знаменитых игрока из соседних деревень: Иоахим из Мендиацпи, Флорентино из Эспелетты и Иррубета из Аспаррена.
Вот из церкви выходит похоронная процессия и проходит мимо них, такая мрачная на фоне радостного светлого праздника; от этих капюшонов, чепцов и покрывал веет чем-то древним, средневековым, что еще живо в стране басков. А главное, от них веет смертью, так же как и от больших надгробных плит, которыми вымощен центральный неф, как веет смертью от кипарисов и могил и от всех тех мест, куда люди приходят молиться; смерть, неизбежная, всепобеждающая смерть… но смерть, неотвратимость которой смягчается радостным присутствием жизни, ибо жизнь здесь не менее могущественна; она и в глазах детей, играющих среди осенних роз, и в улыбках гибких, стройных черноволосых красавиц, возвращающихся домой из церкви, и в этих жизнерадостных крепких юношах, которые готовятся сегодня вечером показать в игре всю мощь своих стальных мышц. И эта группа стариков и юношей на церковной паперти, это гармоничное слияние смерти и жизни говорит о том, что все в мире – благо, что нужно в свой черед наслаждаться молодой силой и любовью, а затем, не противясь извечному закону, не цепляясь за жизнь, покинуть этот мир, смиренно повторяя те простые и мудрые молитвы, которые звучали последней колыбельной для их предков…
Есть что-то неправдоподобное в этом ликующем полуденном свете, заливающем пристанище мертвых. Воздух напоен пьянящими ароматами. Над Пиренеями ни облачка. Рассеялась даже окутывающая их обычно туманная дымка, и кажется, что южный ветер принес в страну басков лучезарность неба Андалузии[19] или Африки.
Гитара и баскский тамбурин сопровождают пение испанских нищенок, и звуки их сегидильи едва уловимой иронией разливаются в теплом воздухе над могилами усопших. А юноши и девушки мечтают о том, как вечером они будут кружиться в вихре фанданго, и в крови их зажигаются желание и опьянение танца.
Наконец появляются монахини, так давно ожидаемые Рамунчо; вместе с ними выходит Грациоза и ее мать Долорес; она все еще в глубоком вдовьем трауре, лицо ее скрывает черный чепец с вуалью.
Интересно, о чем это Долорес может шушукаться с настоятельницей монастыря. Рамунчо с удивлением и тревогой следит за ними, он ведь знает, что обе женщины не переносят друг друга. Вот они останавливаются, чтобы поговорить в сторонке; им, очевидно, нужно по секрету сказать друг другу что-то очень важное; их огромные, как откидной верх кареты, черные чепцы, почти соприкасаются краями, и они о чем-то шепчутся под их прикрытием. Словно два призрака под маленьким черным сводом… И Рамунчо чувствует, что эти два злобных чепца затевают против него что-то скверное.
Увидев, что беседа окончена, Рамунчо приближается к ним, здоровается, неловким жестом прикасаясь к краю берета и робея под тяжелым взглядом Долорес, устремленным на него из-под черного покрывала. Он буквально леденеет в присутствии этой женщины; рядом с ней он всегда чувствует, что на нем лежит несмываемое пятно, что он незаконнорожденный и не знает имени своего отца.
Однако, к его великому удивлению, сегодня она встречает его приветливее, чем обычно, и произносит почти любезным тоном: «Добрый день, мой мальчик!» Тогда он подходит к Грациозе и спрашивает:
– Так ты придешь сегодня в восемь часов на площадь танцевать?
Голос его звучит тревожно и резко. Каждое воскресенье его охватывает страх, что он будет лишен счастья танцевать с ней вечером. Ведь на неделе они почти никогда не видятся. Теперь, когда он становился мужчиной, эти танцы на траве при свете луны или звезд были для него единственной возможностью побыть с ней хоть немного подольше.
Они начали любить друг друга лет пять назад. Рамунчо и Грациоза были тогда совсем детьми. Но если с годами такое чувство не проходит, то оно полностью овладевает юными сердцами, становясь чем-то исключительным и всевластным.
Впрочем, им никогда не приходило в голову говорить о своей любви, они знали это без слов, они никогда не говорили о будущем, но оно казалось им невозможным друг без друга. А уединение горной деревушки, где они жили, а может, и враждебное сопротивление Долорес их безмолвным наивным надеждам еще больше сближало влюбленных…
Поделиться книгой: