Земля Горящих Трав

Для состоятельной прослойки Земли операция по смене внешности была не менее простой и безопасной, чем профессиональный макияж. Возможность в любой момент изменить внешность под существующий эталон отличала элиту от низших.

Каждый член правящей касты создавал собственный имидж. У Армилла была белая кожа, черные глаза и светлые, пепельные волосы. Он был чуть ниже своего друга канцлера, чуть шире в плечах, с волевым лицом и твердым, выбритым подбородком, уравновешенный, циничный, стабильный.

Канцлер Стейр, наоборот, по своему имиджу был романтик, комок нервов. Он самовыражался в жестах, принимая внезапные и противоречивые позы: то откинет назад голову во вдохновенном порыве, то вдруг поникнет, волосы свесятся на лицо…

Алоиз Стейр — бессмертный и прекрасный, за пятьсот лет уже привыкший к бессмертию и к красоте, как к своей обыденности, — захотел поговорить с иномирцами сам. Их привели. Парень, разумеется, русый и с серыми глазами — плебей. Зато соломенные волосы и ярко-зеленые глаза Ярвенны Стейр даже одобрил: "Стильно!".

— Прошу, — Стейр махнул рукой на два кресла, и сам, не дожидаясь, опустился в третье. — Добро пожаловать на Землю Горящих Трав.

Когда пленников ввели в кабинет, они первым делом бросились друг к другу. Но Стейр не дал им сказать ни слова, приказав сесть, и они подчинились, едва успев обняться.

— Что? — Стейр откинулся в кресле. — Напугали вас мои ребята? Они сами чуть в штаны не наложили, когда поступил сигнал… Ну, вы тоже виноваты. Материализовались невесть откуда посреди улицы, всполошили законопослушных граждан, — засмеялся он.

Он ждал, что чужие хотя бы улыбнутся, но парень смотрел все так же хмуро и напряженно, а девушка — с удивлением. Их предупредили, что с ними будет говорить сам канцлер. Видимо, не ожидали такой простоты?

— А что прикажете делать? — Стейр передернул плечами. — Хороши бы мы были, если бы сидели на заднице во время вторжения из иных миров! Вдруг вы там взрывчатку закладывали. Ну и понятно, полиция встала на уши. Бережет, понимаете ли, покой!

Коробочка-переводчик лежала посреди стола между Сеславином, Ярвенной и канцлером. Она переводила каждую реплику, очень схоже воспроизводя голос и интонации того, кто ее произнес.

Стейр нажал на кнопку в подлокотнике кресла, вошел слуга с тремя бокалами, бутылкой коньяка и бутербродами. Стейр отпустил его небрежным жестом и собственноручно разлил коньяк.

— Не стесняйтесь, — кивнул он гостям. — Я хочу поговорить о вас. Как вам у нас нравится?

— Спасибо, не очень, — твердо сказала Ярвенна. — Нам не дают видеться. Мне кажется, что Сеславин болен. Мы совсем отрезаны от внешнего мира. Нам никто не отвечает на вопросы, а мы ведь тоже хотим знать, куда попали.

Сеславин после допросов под "х-2а" и объявленной голодовки выглядел не больным, а будто бы опустившимся. Лицо у него посерело, под глазами залегли тени, и взгляд казался тусклым. Ярвенна печально рассматривала его.

— Просто скажите, что вы от нас хотите, канцлер? — в упор спросил Стейра Сеславин.

Канцлера покоробил его тон равного.

— Пейте коньяк, это не так вредно, как говорят, — он сделал вид, что не обращает внимания на иномирца. — И я буду задавать вам вопросы.

— Я не хочу алкоголь, — ответила Ярвенна.

— Религиозные запреты, табу? Точно так же, как на секс? — Стейр быстро опрокинул бокал и налил себе еще. — Здоровая и целомудренная раса!.. И вы не выпьете? — обратился он к Сеславину. — Ну да ладно, перейдем к делу. Я, собственно, тут с утра пораньше хотел о высоком, — канцлер усмехнулся. — Вы говорите, что веры в высшее существо у вас нет? Я правильно понял: для вас нет ни светлых, ни темных надмировых сил, а низшие божества, если судить по вашим мифам, слились с человечеством? Как там… нимфы и титаны — все дружно роднятся со смертными?

— Все так, — подтвердила Ярвенна.

— И вы теперь сами по себе, одни-одинешеньки? Праздник непослушания? — насмешливо сказал канцлер. — Никто не оставит без сладкого, никто не поставит в угол?

Ярвенна заметила:

— Вы тоже не похожи на человека, которого кто-то может поставить в угол.

Стейр помолчал.

— Потому что я сам — доверенное лицо высших сил, — наконец ответил он. — Для этого мира. Меня оставили присмотреть за детишками, чтобы они не поубивали друг друга. А кто присматривает за вами? Как вы живете без ориентации на высший суд, на высший вселенский принцип?

— Которые олицетворяете вы, как доверенное лицо высших сил? — глухо уронил Сеславин.

— Безусловно, — холодно сказал Стейр. — Я охраняю покой и безопасность доверившихся мне миллионов людей, я за них отвечаю перед своей совестью.

— Вы что, сильнее и лучше миллионов людей, что отвечаете за них? — резко спросил иномирец.

— Представь себе, — высокомерно ответил канцлер. — Я бессмертен, у меня огромный опыт управления людьми. Мне присущи сострадательность, острое неприятие несправедливости, тонкое понимание нравственных ценностей. Конечно, я несовершенен. Но уж всяко выше ваших миллионов уже потому, что каждый из них живет для себя, а от любого моего шага зависит судьба их всех, — и я тяну эту лямку.

— Никто не заслуживает того, чтобы от его шага зависели судьбы миллионов! — оборвал Сеславин, возмущенный так, будто Стейр задел что-то глубоко дорогое ему.

Из-за того что канцлер выглядел совсем юношей, Сеславину трудно было сдержаться, чтобы не заговорить с ним, как с зарвавшимся ровесником.

— А у вас люди независимы? Хотел бы я знать, у вас там как, по улице можно пройти, не наступив в лужу крови или не переступив через труп? — скривился Стейр.

— Почему трупы? — не поняла Ярвенна.

— Ну, как почему? Государство не защищает граждан и не принуждает к порядку. Оно не занимается устройством и охраной жизни, а занимается, видимо, переброской желающих в иные миры. Высший принцип в душе тоже не работает — ведь никакого почтения к надчеловеческим силам, назовем их так, у вас нет. Вы считаете, что вы одни, и никто не стоит над вами, призывая вас к добру. Стало быть, можно грабить, убивать, насиловать? И в самом деле, праздник непослушания. Кроме того, представляю, как пусто в душе у людей, отвергших веру в высший вселенский принцип. Ничего святого для вас просто быть не может, ни надежды на будущее, ни опоры в настоящем, ни критерия для оценки своих и чужих поступков. Видимо, веру в высшее начало вам заменяет гуманизм?

— Да, — ответил Сеславин.

— Сдается мне, вам хорошо промыли мозги, — презрительно и убежденно подвел итог Стейр.

Канцлер требовал от Армилла все новых и новых отчетов.

Стейр пытался предвидеть, какой ответ последует со стороны Обитаемого мира на то, что он удерживает у себя его посланников.

Место в городе, где из воздуха появились иномирцы, было огорожено и объявлено запретной зоной. Там стояла охрана, велось наблюдение. Попытка вторжения вызвала бы жестокий отпор со стороны внутренних войск. Вступить в переговоры с правительством "соседей" Стейр был готов, но не собирался возвращать пленников, пока не узнает как можно больше об Обитаемом мире.

— Я думаю, время еще есть, — говорил он Армиллу. — Надо понять, чего хотят тамошние хозяева. Эти двое дураков — просто подопытные кролики. Хорошо обработанные фанатики, обожающие свое правительство и самый гуманный в мире строй, — усмехнулся канцлер. — Ну, правильно, строй надо любить, правительство надо чтить, особенно если оно ставит на тебе эксперименты и затыкает тобой какую-то дыру. Тут без веры в справедливость и пылкой любви к своему канцлеру, или кто там у них…

— Князь! — с невозмутимым видом Армилл налил себе сока: с утра он не терпел алкоголь, и коньяк, заботливо предложенный канцлером, стоял нетронутым.

— У, какая древность, — саркастически пожал плечами Стейр.

— Князь у них, кстати, должность выборная.

Алоиз Стейр хмыкнул:

— Да, слова с ходом истории иногда меняют свой смысл. У нас канцлер означает скорее "император", у них князя избирает народ. Интересно, на чем у них держится власть? Психокоррекция — вряд ли, такие методики не для примитивных обществ.

— Они неплохо работают с сознанием, — заметил Армилл. — Ни девчонка, ни парень не поддаются внушению в принципе. Я даже опасался, что они сами обучены подчинять себе чужую волю. Их стерегут специалисты. Но пока никаких попыток…

— Быть может, способность сопротивляться внушению у их расы врожденная, поэтому в их мире нет смысла обучать методикам ментального подавления? — предположил Стейр.

— Не исключаю, — кивнул Армилл.

Алоиз Стейр поморщился:

— Так или иначе, мы имеем дело со скорректированными под задачи своего правительства личностями. Или же с личностями, запрограммированными на верность определенным набором мифов и архетипов. В любом случае, наша задача — понять их хозяев. По результатам коррекции — или же по "хвостам" мифов — надо выяснить, что же на самом деле это за мир и каковы его реальные цели. Вот непонятен мне, к примеру, миф о "потомках богов". Что дает им безбожие в глобальном масштабе и вера в божественность каждого человека?

— Возможно, они вдолбили своим людям, что все они — высшая раса по сравнению с обитателями других миров, — медленно произнес Армилл. — К примеру, в тебе и во мне — в их глазах — нет божественной крови. Стало быть, каждая проститутка, каждый работяга у них — сверхчеловек по сравнению с нами. Неплохой предлог для завоевания соседей со всеми их культурными и техническими достижениями?

— Подключить ученых… разложить эти мифы и идеологию на атомы, на мельчайшие архетипы, — вскинулся Алоиз Стейр. — Вскрыть их подсознание, как консервную банку! Менталитет среднего человека, мелкой сошки, отражает намерения правительства, — нужно только встать с задницы и поработать мозгами. Пусть аналитики и займутся этим. Не хватало нам еще вторжения толпы полубогов с идеей расового превосходства!

Сеславина снова привели в лабораторию. Он чувствовал, что больше не в силах выносить позор допросов в измененном состоянии сознания. Он уже решил для себя: на этот раз окажет сопротивление. Но Сеславин чувствовал, что на самом деле — не в мыслях, а в действительности — он не сможет переступить через грань, за которой станет ломать вещи или ударит человека. Когда он выходил на ристалище во время состязаний по двоеборью, такого ощущения не возникало. Спасало понимание, что и противник тоже хочет, чтобы Сеславин с ним состязался. Но агенты и Армилл, разумеется, не хотели, чтобы он ударил кого-нибудь из них или разгромил лабораторию, и Сеславину казалось, он не решится переступить через это.

Его зафиксировали в кресле в положении полулежа. Медик ввел сыворотку. Бесстрастное лицо Армилла стало расплываться перед глазами. Сеславин понял, что сейчас утратит власть над собой, и этот живой манекен начнет опять по-хозяйски вскрывать его душу.

Сеславин ввел себя в состояние боевой ярости. Когда-то в древности воины умели доводить себя до неистовства, удесятерявшего их силы. Это достигалось с помощью вытяжки из особых грибов или растения "дикий корень". Но, случалось, подобные силы сами собой пробуждались у человека в минуту опасности, подавляя болевую чувствительность и страх, мобилизуя все внутренние ресурсы. С тех пор как Обитаемый мир начал понемногу проторять путь к биоцивилизации, многие человеческие способности были усовершенствованы и стали достоянием большинства.

Боевая ярость Сеславина длилась дольше, чем у обычных людей, и он лучше ей управлял, потому что нарочно должен был отрабатывать ее из-за своего увлечения двоеборьем. Он сразу блокировал действие сыворотки. Сеславин напряг руки, и державшие их зажимы медленно разошлись. Он сел и освободил ноги. Армилл и врач не сводили с него глаз. Двое агентов у дверей жали на пульты, чтобы вызвать у Сеславина нервный паралич. Но тот, преодолевая идущий в мозг импульс, задрав голову, схватился за ошейник, рванул и сломал металлическую полоску. Отбросив половинки ошейника, Сеславин обвел глазами лабораторию. Агенты вытащили оружие. Парень ощутил взгляд Армилла и обернулся к нему. Стараясь взять верх с помощью внушения, Армилл приказал:

— Стой! Замри!

Сеславин открыто и яростно посмотрел на него и направился к выходу. Медики, охрана, сам Армилл, словно оцепенев, не двинулись с места.

Шагая по коридору назад в свою камеру, Сеславин заставил себя расслабиться, пощупал освобожденное от ошейника горло. Все еще грозный и счастливый, он с облегчением широко ухмыльнулся: все прошло лучше, чем он ожидал. Он сломал, кажется, зажимы анатомического кресла, испортил ошейник-контролер, но не тронул никого из людей, даже ничем не задел их достоинство. ("Разве что неподчинением, — на ходу думал Сеславин, — но тут уж они сами виноваты: я им что, покорная жертва?").

Завыла сирена тревоги. Когда с обоих концов коридора выбежали агенты Ведомства в блестящих серых куртках, Сеславин не стал сопротивляться. Ему приказали лечь на пол, обыскали и надели новый ошейник. Армилл, бледный как полотно, шагнул вплотную к нему. Сеславину уже позволили подняться. Глава Ведомства контроля за соблюдением высшего вселенского принципа сверлил его взглядом.

— Твое счастье, недоумок, — процедил он, — что ты не натворил больше глупостей. Ты представляешь, что ты делаешь, щенок?

— Я раньше думал, что нельзя так делать, — откровенно сказал Сеславин. — А теперь понял, что с вами — можно. Передайте от меня канцлеру: "Господин канцлер Стейр, не надо считать мою волю незначительной помехой вашим премудрым замыслам. Я могу за себя постоять. Я буду договариваться с вами, а не подчиняться".

— Торжествуй… торжествуй… — сквозь зубы проговорил Армилл и стремительно отвернулся.

Алоиз Стейр любил простоту в отношениях с людьми, но простоту особого рода. Он любил вставить крепкое словцо, сделать панибратский жест; сам сесть за руль и, неожиданно припарковавшись, оставив охрану в машине, заглянуть в какой-нибудь не самый изысканный ресторан. Но Стейру было нужно, чтобы его простота поражала народ, чтобы ее свидетели дрожали от волнения, а потом, как о чуде, рассказывали другим о панибратстве Стейра.

Получив от Армилла доклад о том, как Сеславин сорвал с себя ошейник и ушел с допроса, канцлер вдруг велел подать закуску и снова пригласил обоих иномирцев к себе.

На столике стояли бутылка, графин с водой, тарелочка с сахаром и три бокала. Алоиз Стейр сам разлил по бокалам зеленоватый напиток.

— Это абсент на экзотических травах, — сообщил он. — Роскошь. Так я, собственно, о чем? — отставив бокал, Стейр откинул ладонью откинул назад иссиня-черные волосы. — Вы опять сильно смутили моих людей. Что это было, Сеславин? — он в упор посмотрел на иномирца и продолжал, не дожидаясь ответа. — Если бы не я, Армилл разобрал бы вас на мелкие детали.

— Мне пришлось защищать свое человеческое достоинство, — ответил Сеславин.

Ярвенна, не знавшая, что произошло, настороженно перевела взгляд с одного на другого.

— Достоинство! — повел плечом Стейр. — Вы только подумайте! По-вашему, мои ребята не нашли бы способа справиться с этим "достоинством", если бы я им позволил? Да, у вас есть какие-то силы, недоступные обычному земному человеку — видимо, это ваши предки-боги постарались, — но они не беспредельны. Одно дело — зажимы анатомического кресла. А если заковать так, что вы не сможете и пошевелиться… и все-таки вколоть "х-2а"… — медленно договорил он, всматриваясь в лицо Сеславина.

— Я подавлю ее действие, — ответил Сеславин. — С этой дозой я всегда справлюсь, а в передозировке-то вы сами заинтересованы?

— Пусть медики разбираются, — ответил канцлер.

Из этих слов Ярвенна сделала вывод, что Сеславина допрашивали — и он сорвал допрос.

— Вы что, не понимаете, что поступаете против всякой совести? — она подалась вперед. — Вы унижаете нас и даже не задумались об этом ни разу. Почему вы не хотите говорить с нами на равных?

— Свобода, равенство, братство?… — передразнил Алоиз Стейр. — Да вы герои… — и добавил, — мифов. Вы, наверно, в вашей боевой ярости и боли не чувствуете?

— Угу, — подтвердил Сеславин.

— Своей, — Стейр поднял тонкий палец. — А другого? Ведь я мог бы, — ну или не я, а Армилл — извлечь кое-какие методы из багажа наших предков, из светлого прошлого человечества, так сказать. И с помощью обычных древних пыток, о которых Сеславин недавно вспоминал с такой нежностью, выпотрошить одного из вас на глазах другого. Даже не знаю, — он переводил взгляд с Ярвенны на Сеславина, — кто в таком случае ломается быстрее, мужчина или женщина? Или вас научили получать от этого удовольствие? — Стейр рассмеялся.

— Прекратили бы вы ёрничать, канцлер, — возмутилась Ярвенна. — Мы не дети, чтобы пугать нас страшными сказками. Вы ничего нам не сделаете, потому что в любой момент за нами могут прийти соотечественники из нашего мира. И тогда вас спросят о нас…

— Ну и что, — хмыкнул Стейр. — Не начнут же они из-за вас войну миров? Святое дерьмо! Вы — две лабораторные крысы.

— Но вы же хотите узнать, кто придет после нас? С кем вам придется столкнуться? — спросил Сеславин. — Сами видите, связь между нашими мирами существует. Значит, они придут, с непонятными вам целями и умениями. Так что хватит чепуху молоть про пытки и казни. Ничего вы не сделаете.

— Да ничего с вами никто не собирается делать! — раздраженно махнул рукой Стейр. — Я запретил Армиллу применять к вам жесткие методы. Будем говорить "на равных", — он презрительно покривился и отхлебнул из бокала. — Похоже, мы на пороге удивительных открытий…

— Это другое дело, — сказала Ярвенна.

"Учи меня, сучка, — неприязненно подумал канцлер. — Все равно я вскрою вас, как консервы… Таких миров, как ваш Обитаемый, я видал сотни. В другое время мы за сутки бы установили у вас свою власть и научили бы вас, маргиналов, подчиняться высшему вселенскому принципу! Пришлось бы тебе и твоему дружку уважать наши правила, если не хотите всю жизнь жить на пособие по безработице… Место твоего дружка — у конвейера на самом примитивном производстве, а ты бы работала в борделе для низших слоев, поскольку в элитные заведения тебя не возьмут".

— Что ж, между нами — нормальные трения представителей разных культур, — легко сказал Алоиз Стейр Ярвенне. — Давайте забудем о недоразумениях и просто поговорим… Вы плохо понимаете природу власти. Есть одна тонкость. Я бы сказал, парадокс. Власть тем милосерднее, чем она сильнее. Вы уже убедились, что у меня не было необходимости жечь вас каленым железом и бить кнутами, чтобы получить показания. У меня есть сыворотка. И поверьте, с вами бы обошлись еще мягче, если бы вы поддавались гипнозу. Я могу себе позволить милосердие и снисходительность. Вот и "быдляки" наши не жалуются. Я не сажаю на кол и не рублю головы. Я могу позволить себе перевоспитывать их в хороших и чистых тюрьмах. Экстремист с помощью психокоррекции превращается в ягненка. В этом разница между варварской слабой властью — и моей. Максимальное превосходство элиты над сбродом — залог всеобщего благоденствия. Вы же, — Стейр кивнул в сторону Сеславина, — доводите вашу ненависть к власти до абсурда. Вы боретесь со мной за то, чтобы я не мог поступать с вами милосердно! Это ли не вздор? Всегда, всю свою историю повстанцы боролись за то, чтобы условия жизни людей стали более милосердными, а вам что, хочется нищеты и расстрелов? Это такой синдром сторонников свободы-равенства-братства — жажда расстрелов и нищеты?

— Повстанцы никогда не боролись за то, чтобы народ зависел от милосердия господ, — начал Сеславин.

— Оставим это, — отмахнулся Стейр. — Население всегда будет зависеть от милосердия власть имущих. Патернализм в лучшем смысле этого слова. Разумнее не строить утопий… или вы у себя в Обитаемом мире уже построили? — иронически добавил он. — Меня интересуют ваши особые способности. Я лично не думаю, что человек может развить в себе силы какого-то глобального значения. Например, то измененное состояние, в котором вы сорвали допрос… — Стейр поглядел на Сеславина. — Боевое неистовство… Это не такое уж чудо.

— Этому у нас учат всех.

— Зачем? Вы так много воюете?

— Не для войны, — сказал Сеславин. — Просто полезно в жизни. Например, пожар: надо кинуться в дом, выбить дверь, а если человек без сознания — вынести его. В состоянии неистовства это сделает даже подросток. Или тебе самому нужна помощь, и надо добраться до места, где ее окажут…

— В крайних ситуациях может оказаться каждый, — добавила Ярвенна.

— Любопытно… И если вы видите уличную драку, вы тоже готовы вмешаться?

— Конечно, — сказал Сеславин. — Даже маленький ребенок хотя бы побежит звать взрослых.

— А ваши преступники и хулиганы обладают такими же способностями, как и все? — приподнял брови Стейр.

— Да, — подтвердила Ярвенна. — Но, понимаете, эти способности и делают нас всех примерно равными. У нас нет сильных злодеев и несчастных, слабых жертв. Преступник не может победить другого человека в открытую, да еще на улице города: люди его не боятся, любой прохожий вмешается. Я сама из деревни, — как бы извиняясь, добавила она. — В деревнях у нас все друг друга знают, и преступности совсем нет. А в городах иногда случается… Но очень редко бывает, чтобы человек нападал на человека…

— Бывает, просто сдуру, сгоряча кто-нибудь подерется, — уточнил Сеславин. — Выпьет лишнего…