Дикие гуси

— Оцэ ж надо! — задумчиво проронил хохол. — Скики вжэ напысано про оту вийну! А хто ж напышэ про оцю? — ткнул он пальцем над головой.

— Я напишу! — твердо пообещал Олег. — И очень скоро! Потому что…

Закончить он не успел: прямо им на голову с бруствера свалился «второй номер» Петра — сменщик у пулемета, старый уже «военкоматовец» Гурген.

Хохол так заматерился, что перекрыл очередной взрыв, схватил помощника за горло — насколько позволяла ширина окопа, и заорал ему в лицо:

— Ты шо ж робыш, хрэн моржовый! Снарядом нэ зачэпыло, так ты своею засушэною мъясорубкою потрощищ! Твою маму за ногу!

Гурген уставил на них квадратные, ничего не понимающие глаза. Хохол коротким тычком в зубы привел его в чувство.

— Устраивайся, братику, докы скинчыться отой концерт! — указал после широким жестом на место возле своего неразлучного ПК.

Последние его слова заглушил мощнейший взрыв за самым бруствером. Их щедро присыпало землей, взвыли над окопом осколки, а Гурген вдруг дико захохотал, тыча пальцем себе под ноги. Петро с Олегом взглянули туда: осколок фугаса прошел сквозь толщу земли и согнул пулемет, стоящий на сошках в окопе. А у второго номера при виде этого зрелища, кажется, окончательно «поехала крыша».

— Концерт, говоришь? — он взглянул на Петра отчаянно-весело. — Тогда я приглашаю вас на танец!

И рванулся из окопа туда, наверх. Руссаки на мгновение оторопели, а Гурген, уже на бруствере, мечтательно закрыл глаза и закружился на месте, напевая — «а-ла-ла-ла, ла-ла, ла-ла…»

— Назад, придурок!

Они одновременно бросились к безумцу, ухватили его за ноги и рванули вниз — в относительно безопасную узкую щель. Поздно! Еще один, давящий на барабанные перепонки взрыв гахнул точно в той же воронке за бруствером. По теории вероятности, снаряд или бомба попадают в одно и то же место — один из десяти тысяч. Этот, наверное, и был десятитысячным… Они сдернули таки Гургена вниз… вернее то, что от него осталось — по ноге в руках у Олега и хохла. Остальные составляющие тела второго номера унесло в неизвестном направлении. Грунский стоял с оторванной конечностью и пристально вглядывался в дергающийся белый хвостик нерва, выглядывающий из глубины среза. До него еще не полностью дошло: как это так — Гургена уже нет, а нога его продолжает жить. Его состояние было такое же, как пять минут назад у покойника — на лезвии бритвы между сознанием и сумасшествием, и хохол, разглядев это вовремя, «вылечил» его так же, как до этого — своего помощника: размахнувшись, двинул в ухо и тут же толкнул его на дно окопа.

— Лягай! Бо з нас тут усих нэдомиркив пороблять!

Падая, Олег с отвращением успел швырнуть кусок Гургена к ее напарнице, Петро свой «трофей» бросил на плащ-палатку. Затем, лежа уже, принялся отчаянно блевать, от напряжения царапая пальцами стенки окопа. Хохол понимающе глядел на него.

— Було вжэ в мэнэ такэ! Промижный этап! Пройдэ и в тэбэ!

— Никогда это не пройдет! — отблевавшись, заорал Олег ему в лицо, — Пока люди будут шматовать на части себе подобных! Притерпеться к этому можно — да! Но полностью игнорировать не сможет никогда даже выживший из ума маньяк. Рано или поздно он сам себе укоротит жизнь — кошмары замучают. И ты! Ты же просто притворяешься, пытаешься уговорить самого себя, что это тебе полностью «до фонаря»! Или я не прав?

— Ты правый! — Петро ожесточенно плюнул. — Алэ хиба про цэ трэба нагадуваты?

Олег, вспомнив о пассатижах в его кармане и шелковом мешочке с вырванными, «трофейными» зубами, быстренько заткнулся и, пораженный какой-то неестественностью наверху, завертел головой, оглядываясь, затем осторожно приподнялся, выглянул, и наконец-то до него дошло: тишина была поводом для беспокойства — «мамеды» перестали обстреливать…

К окончанию их «концертной деятельности» из тысячи трехсот человек апрельского состава бригады половина команды Григоряна присутствовала-таки на постах границы НКР, но вторая половина ее личного состава была уже недееспособна: около ста убитых, остальные — раненые…

Однако при выходе на рубежи Карабаха Рашид сделал неожиданный вывод:

— Алька! — это он Грунского так называл. — Жить будем! Уже идти некуда — граница! Дальше — чисто азеровская и молоканская[16] территория, армянами никогда не пахло!

От его доводов на душе у всех повеселело.

— Выжили все же! Слава тебе, Господи, наконец-то закончилась эта дурацкая бойня, развязанная неизвестно кем и для чего!

Но… в конце апреля пришел приказ «сорок пятого» — комбрига:

— Мы на границе, поздравляю вас от всей души! Но коварный враг, опомнившись и мобилизовав все свои ресурсы, может внезапно, исподтишка когда-нибудь напасть на отвоеванные у него территории! Поэтому наша армия обороны должна и дальше громить азеров — на их территории, дабы отсечь у них даже мысль об ответном ударе. Тем более, на днях исполняется очередная годовщина геноцида армян турками в 1913 году. Можем ли мы в такую дату топтаться на месте? Конечно же, нет! Поэтому я вас призываю — будем достойны памяти наших героических предков, а значит, будем мстить! Через два дня — атаковать Там-Каракоюнлу!..

Это напутствие было подкреплено невиданным доселе обилием жратвы. Мстителям за геноцид пригнали несколько «Уралов» тушенки, масла, сгущенного молока, субпродуктов — короче, того, о чем толком никто уже и не помнил, не то чтобы помышлять. И, вслед за этим, произошло очередное «явление Христа народу»: на позиции прибыл комбат Малян в своем, естественно, «стабильном» состоянии.

— Ну, кто скажет, что ваш командир плохо о вас заботится? Однако приказываю: при атаке Тапа в вещмешках чтоб ни одной банки не было: будете передвигаться как беременные бабы! Только боекомплект и…

Его прервал один из пулеметчиков батальона, огромного роста и соответствующей комплекции, армянин Араик, по кличке «Кинг-Конг».

— Командир, а командир? Сколько можно вперед лезть, а? Или Мамвелу и его ереванским крысам в министерстве недостаточно еще трофеев, маман ку!..[17]

— Закрой рот, Марданян, я этого не слышал! — невозмутимо закончил выступление Малян. — А повторится что-либо подобное — представлю тебе возможность встретиться с эчмиадзинским комендантом!

Все прекрасно знали о «задушевных беседах» за стенами эчмиадзинской контрразведки. Да и недавний пример со Светловым не опровергал версий о тамошней «любви к ближнему», поэтому бойцам ничего не оставалось, как угрюмо заткнуться, что сделал и «Кинг-Конг». А больше желающих «критиков» не нашлось.

— Ну, тогда удачи и здоровья вам всем на ближайшее будущее! — съехидничал на прощание заботливый комбат и удалился восвояси для «решения тыловых вопросов».

На следующее утро, рано-ранешенько, в Тап «пошли прогуляться» батальонные разведчики. По их словам, «все шло прекрасно»: обследовали и облазили они село основательно. Но не учли, наверное, что азербайджанцы — тоже не дураки. Разведку они рассекретили почти сразу же, на подходе к Тапу, однако не стали им мешать, дали насмотреться вволю. А на пути их обратного выхода поставили засаду гранатометчиков с АГС-17 «Пламя».[18] Где они взяли эти штуки, за полминуты вышвыривающие до трех десятков осколочных гранат, — уму непостижимо, но факт остается фактом: разведчики погибли все, до единого. Однако перед смертью успели передать по «Аленке»: в совхозе полно людей — азеры, молокане, женщины, дети… Много, конечно, и военных, но, что самое главное, в огромном количестве трофеи: от золота на женщинах, до «Жигулей» и «Волг» сельской интеллигенции…

И уже к обеду всем полевым командирам был доведен приказ «сорок пятого»:

— Все герои-разведчики будут награждены… Посмертно… Но назавтра — любой ценой взять село! А после штурма — сжечь дотла! Молоканам вера запрещает брать в руки оружие, поэтому, братья, победа будет легкой. Смерть врагу!

— Не нравится мне в последнее время вся эта белиберда! — поделился своими мыслями с Грунским Рашид. — Грешим мы многовато — хоть по Корану возьми, хоть по Библии.

— А кто тебя сюда просил переться? — тут же перебил его Вовчик-бомж, — Сидел бы в своей Казани, жрал лепешки да запивал кумысом. А раз полез в этот бешбармак — хлебай теперь его полной ложкой. Тебе, между прочим, за это и платят!

— Что-то немногие доживают до истечения контракта! — зло огрызнулся в ответ татарин, — Особенно в последнее время. Остался, допустим, месяц-другой, и вдруг шлеп — и нет контрактника — «пропал без вести». Интересное кино получается: раз ты без вести пропавший, твою страховку родственники не получат без дополнительных о твоей судьбе сведений, а откуда им взяться, к примеру, если ты уже гниешь где-то в братской могиле среди неопознанных трупов!

— Ты на что намекаешь? — с интересом уставился на него Олег.

— Да так… — смутился отчего-то вдруг Рашид, вспомнил, видимо, что здесь очень не любят болтливых и «случайная» пуля во время одного из боев очень свободно останавливает не в меру расходившегося «оратора». — Просто мысли вслух!

— Да, не очень-то они приятны — мысли перед боем! — согласился с ним Грунский и, почувствовав па себе прилив их, занялся от нечего делать разборкой и чисткой своего укороченного АКС-74.[19]

Часы ожидания боя — как они противны! И вот — атака!..

Удар на почти равнинное селение армяне нанесли с трех сторон, без поддержки артиллерии и танков, — так, на «гоп» рванули, не зная даже точной численности обороняющихся: разведчики, кроме сведений о трофеях, ничего больше толком не успели сообщить. Около двухсот штурмовиков пытались с ходу, в лоб ворваться в село со стороны поля, а остальные полтораста занимали новую позицию вокруг Тапа. Нападавшие летели по кочковатому полю, подбадривая себя несуразными воплями и короткими автоматными очередями — просто так пока, в никуда… А «турки» молчали.

Рашид и Петро бежали в самой гуще «штурмов». У хитрого, осторожного хохла во время этого рывка делалось все более непонимающее и встревоженное лицо.

— Шось тут нэ так, братику! — прерывающимся голосом начал он жаловаться Рашиду, когда до окраины села оставалось метров триста, — В тыхому омути, як кажуть…

Закончить афоризм он не успел, как будто вымершее, на первый взгляд, село ожило. Да еще как! Автоматно-пулеметный огонь, кашель гранатометов различных систем и залпы вертолетных НУРСов, переделанных на стационарные тележки с аккумуляторами запуска, — всю эту визжащую, рвущую живую плоть лавину огня выплеснуло атакующим в одно мгновение прямо в лицо. Наверное, сама старуха Смерть любовалась теперь с удовлетворением и злорадством на огромные «прокосы» в рядах «штурмов», которые заметались по ровному полю зигзагами, стремясь улизнуть неизвестно от чего, ибо то, что не «доработали» пули, подметали следом взрывы гранат и реактивных управляемых снарядов.

Олег наблюдал эту страшную картину, окапываясь и готовя позицию дальнего рубежа. До одного из домов на окраине села дотянула лишь небольшая группка штурмующих из пяти-шести человек. Они зацепились за дом, вели там даже бой — минут десять, но, в конце концов убедившись, что от «своих» поддержки ожидать нечего, бросили жилище и отступили назад, в поле.

И тут-то произошло событие, заставившее обе стороны на некоторое время прекратить огонь. На поле с флангов быстро катился огромный сплошной клуб пыли, настолько плотный, что лишь по надрывному гулу моторов, доносящемуся из него, можно было догадаться: танки идут! Да, это были азеровские Т-72! На огромной скорости они ворвались в поредевшие ряды штурмующих, поливая их свинцом из пулеметов, пушек… да и просто давя, наматывая на гусеницы армян — живых, раненых и убитых.

Артиллерия здесь помочь не могла, ни своя, ни чужая: все вперемешку, попробуй угадай, по какому квадрату вести огонь, если ситуация меняется в считанные секунды! Спасти жалкие остатки штурмующих после успешно захлебнувшейся — это было очевидно — атаки мог лишь эчмиадзинский «героический» батальон гранатометчиков (дистанция для ведения огня была подходящей). Куда там! Те, узрев быстроходные танки в слишком опасной близости, довольно резво доложили по рации «сорок пятому»:

— Нас обстреливают! — и, бросая оружие, не менее резво двинули в тыл…

А танкисты беспрепятственно носились по полю в стальных коробках, ведя огонь только осколочно-фугасными, прямой наводкой, почти в упор. Их рейд длился минут пятнадцать. Почему они не двинули сразу же после разгрома основной группы на окапывающиеся тылы — неизвестно. Во всяком случае, Бог в этот день был явно на стороне Грунского: «замесив» тех, кто не успел убежать с поля боя, вернее — убоя, танки резко развернулись и убрались так же внезапно, как и появились.

А армянам до самого вечера хватило работы — убирать оттуда куски свежего человеческого мяса.

«Боже ж ты мой, какое оно горячее!» — думал Олег, укладывая остатки чьей-то брюшины, перемешанные с землей и кровью, на плащ-палатку — импровизированные носилки.

Во время этой страшной «уборки» азеры постреливали, но не часто и не прицельно — просто, наверное, напоминая и давая понять:

— Ну что, вазгены, нахлебались кровушки? Вам достаточно или потребуете добавки?

К радости Олега, Петро Карпенко и Рашид вернулись целыми и почти невредимыми: у татарина осколок порезал ногу. Спасло русаков то, что они вовремя спрыгнули во время атаки танков в воронку от взрыва и относительно благополучно переждали весь тот «рейд ужасов». Татарин даже слышал, как в прогромыхавшем рядом с воронкой танке ругался танкист, который вел огонь из башенного пулемета, крича кому-то по-русски:

— Левее бери, левее, мать твою!..

А хозяйственный хохол в подвале дома на окраине Тапа подобрал «завалявшуюся» там пластмассовую канистру с пятью литрами фруктового спирта. Но при отходе ее продырявила «залетная» пуля, и добрая половина «горючего» оросила так и не захваченную пока азербайджанскую землю. Но на поминки — а от всего батальона осталось лишь двадцать семь человек, — по прикидкам земляков, должно было хватить.

Кроме этого «трофея» татарин и хохол притащили с собой из неудавшейся атаки… девчонку не поймешь какой национальности — то ли армянка, то ли азербайджанка. Худенькая симпатичная смуглянка лет пятнадцати лопотала что-то на своем языке, из которого друзья с трудом улавливали отдельные знакомые слова, схожие с языками обеих наций. Выручил их Светлов, появившийся, как черт из коробочки, с хозвзводовцами сразу же по окончании боя. Петро обратился к нему:

— Вовчик, будь ласка, побалакай з нэю! Як вчэпылась ще в доми у мий рукав, так и нэ одрывалася до самого сюды! Шо йий трэба?

Послушав смуглянку минут пять, бомж осклабился и перевел:

— Ее уже замуж продали за хорошую взятку местному главе поселения! А ему сто лет в обед! Ну, ей-то, конечно, требуется между ног кое-что не из местного архива! — оценивающе оглядел он девушку, — Поэтому и смылась вместе с вами. Сегодня ночью в том доме договорились так: четверо родственников будут держать ее за ноги-руки, а дедок полезет «снимать пробу». Видимо, есть чем, если решился атаковать, да я бы не удивился, если бы даже у покойника встал при виде такой фигурки! — разглагольствовал Светлов.

Затем вдруг предложил:

— А давайте-ка я ее расспрошу о военном положении дел в Тапе? Ведь она местная — везде бывала, все замечала. А затем доложим «сорок пятому» о результатах «разведки». Представляете, что он нам подбросит за эти сведения?

Дельная мысль понравилась всем троим. Нехватка продуктов была постоянной заботой добровольцев, а теперь, во время переформирования батальона, о питании вообще могли «забыть»: кормилось «от армии» много посторонних.

— Только не будет она при всех распространяться — чтобы не отомстили потом соотечественники! — перебросившись парой фраз с Лией — так звали девушку, — объявил Вовчик.

— Да вон палатка комбата пустует, говори на здоровье! А может, ее накормить сперва? — забеспокоился было Рашид, но Светлов хлопнул его но плечу.

— Предусмотрено, брат — у меня в вещмешке кое-что есть!

Они побрели с Лией в палатку, а остальные занялись кто чем. Олег вынул из спецножен на поясе нож разведчика, выменянный у одного из сопровождающих Маляна на трофейную «беретту»[20] с инкрустацией, и принялся наводить его лезвие на офицерском ремне: собрался сбрить трехдневную щетину. Хотя «беретта» — дорогая игрушка, нож ему был нужнее. Особенно такой нож!

Официально он принят на вооружение российской армией под названием НРС — нож разведчика стреляющий. В его рукоятку вмонтировано однозарядное стреляющее устройство, обеспечивающее бесшумный выстрел. Жаль только, стреляет всего на двадцать пять метров! Но и с этого расстояния пуля пробивает двухмиллиметровую стальную пластину с сохранением достаточного убойного действия за преградой. Кроме того, он запросто режет колючую проволоку, распиливает стальные прутья, режет провода диаметром до пяти миллиметров и электрокабели напряжением до четырехсот вольт. Лезвие может использоваться и в качестве отвертки, но Грунский нашел для него еще одно применение — прекрасная сталь легко «держала лезвие» и вполне заменяла домашний «Жилетт».

Он так увлекся заточкой лезвия, что не сразу понял, откуда прозвучал неожиданный в вечерней тишине пистолетный выстрел. Потом, заметив рванувшего к палатке Рашида, понял — оттуда. Ему бежать было ближе, и он первый, откинув полог, ворвался внутрь. И остолбенел: бывший бомж отходил с дымящимся еще пистолетом от командирского стола, на котором ничком, разбросав в стороны руки, лежала Лия. Из-под ее груди расплывалось по полированной поверхности ширящееся на глазах пятно. подходившее цветом к вишневой полировке. Кровь стекала и по ногам девушки, чуть прикрытым коротким платьем, скапливаясь в маленькую лужицу на полу.

— Она убить меня хотела! — дико взвизгнул Светлов под внимательно-оценивающими взглядами Олега и Рашида. — Видите, ножом писанула! — показал он суетливо разрезанный рукав гимнастерки б/у. Только теперь Олег увидел в руке Лии намертво зажатый штык-нож. И еще кое-что заметил.

— Рашид, будь другом, дай нам покалякать с землячком по душам! — попросил он татарина, — И успокой остальных, скажи — Светлов пистолет чистил…

Рашид, понимающе вздохнув, вышел.

— Застегни мотню, гнида! — посоветовал бомжу Грунский, — И спрячь куда-нибудь женские трусики из-под стола. А заодно — и тело!

— Спасибо, Олежка! — обрадовано зачастил Вовчик. — Я знал, что земляк всегда поймет земляка и не выдаст! Знаешь, где я спрятал баксы, вырученные от продажи той, складской, жратвы, которую мы экспроприировали у Аро? С правой стороны печки-буржуйки, помнишь, что стоит в дежурке. Оторвешь досточку и копай полметра под фундамент… Это я тебе как другу, на всякий случай, мало ли что… А эта сучка действительно бросилась на меня с ножом…

— После того уже, как ты ее изнасиловал, сперва напоив! — Олег указал на бутылку «Посольской» и два стакана, стоящих на подоконнике между консервными банками. — Сволочью вонючей ты был, Светлов, ею, наверное, и останешься до конца своей гнилой жизни. Меня совершенно не интересуют твои вонючие объяснения, а тем более — тайны. Убирай труп куда хочешь — это твои проблемы, я вовсе не хочу, чтобы по возвращении из тылов комбата пострадали три десятка ни в чем не повинных людей из-за какого-то козла и пидора. Но мой тебе совет — не приближайся ко мне с этих пор ближе, чем на двадцать метров, а в бою вообще не попадайся на глаза: «случайная пуля» тебе обеспечена! Это не пустая угроза, Светлов, это — приговор!

— Ты забыл одно, салабон! — прошипел Вовчик, не сводя пистолетного ствола с груди Олега. — А именно — хозвзвод находится в тылу, за спиной атакующих. А это значит — я буду постоянно видеть твой затылок, а ты меня — нет! Это тебе ни о чем не говорит? Особенно теперь, когда я по-дурацки выболтал тебе местонахождение долларов! Запомни — с такими бабками никто, особенно я, так запросто не расстаётся. Теперь один из нас должен умереть, и, уверяю тебя, это будешь ты! Жаль, здесь свидетелей слишком много! — с сожалением проговорил бомж, опуская пистолет. — Так что — пожалуйста, живи до следующего боя, мне не жалко! Но не дольше!

— Ты бы уже сегодня стал трупом, если бы дернулся с пистолетом при нашем появлении! — попытался объяснить ему Грунский, выходя из палатки, и добавил уже снаружи, — Впрочем, это от тебя убежит недалеко!..

Укладывание тел погибших на плащ-палатки заканчивали уже в полной темноте. Затем трое русаков затеяли поминки. После дневных зрелищ о еде никто из них и думать не хотел. «Вмазали» по кружке не закусывая и принялись обсуждать события на поле боя, раскладывая по полочкам все его элементы. Спирт оказался очень крепким, и в результате его влияния на «буйные головушки» все вскоре сошлись на едином мнении: в гибели боевых товарищей виноваты танкисты азеров-противников — слишком уж по-варварски они обошлись с наступающей пехотой.

— Конечно, — распаляясь, доказывал Рашид, — им-то что, этим хмырям — сиди себе за броней, да расстреливай нас на выбор, как канареек! Особенно когда засранцы-эчмиадзинцы драпанули, побросав гранатометы! Подставили нас, что называется, а эти сволочи воспользовались, начали давить как тараканов…

— Негуманно, конечно, поступили! — поддержали его пьяными голосами Олег и Петро, забыв, видимо, что днем участвовали не в военных учениях, а в настоящем бою. — Надо бы отомстить за погибших!

Сказано — сделано. Тут же, за столом, в деталях обсудили план похода «в гости» к танкистам прямо сейчас, ночью. И пошли, захватив с собой в темноту по автомату на брата и одну противотанковую гранату на троих. Позже Рашид скажет Грунскому:

— Знаешь, Алька, я вот много думал об этом случае, и по всему выходит: никогда на трезвую голову мы такого бы не вытворили, ей-Богу! Да и не получилось бы у нас по трезвянке!

Но пьяным, говорят, везет: они благополучно прошли через всю линию постов азеров, благо саперы противника не успели еще насажать своей «картошки», потом долго блукали по тылам в поисках стоянки танкистов и наконец-таки нашли бронетехнику на окраине Тапа. Вдоль линии кустов перед ней ходил всего один постовой, а экипажи находились внутри танков — состояние повышенной боеготовности.

Рашид рванулся было к часовому напрямую, но Олег, придержав его, потянул из ножен свой знаменитый нож и, подойдя чуть ближе к просвету в кустах, замер. А когда часовой приблизился к этому месту, повернул к нему нож затыльником рукоятки и нажал на кнопку. Выстрел был — как из «воздушки» в городском тире. Легкий хлопок — и охранник завалился в кусты без звука: Олег, в темноте, пьяный, умудрился попасть ему в лоб. После этого подкрались к одному из танков, услышав знакомую русскую речь. Экипаж таких же, как они, русаков-наемников травил анекдоты.

«— Ну, она приходит к врачу и говорит:

— Два года живем с мужем, а детей нет. Помогите хоть чем-нибудь, доктор!

— Чем-нибудь не поможешь! Тут нужен тщательный осмотр. Ну-ка, раздевайтесь!

Женщина разделась, легла на кушетку. Врач и спрашивает:

— А у тебя матка далеко?

— Да в Суздале…

— Ого-го! Это какой же тебе хрен тогда нужен!»

Смачный хохот экипажа перекрыл последние слова рассказчика. Олег сунулся было с гранатой к откинутой крышке люка, здесь его притормозил Петро.

— Погодь, я цю байку нэ чув, можэ — шось новэньке ще розповисть?

Тем временем в танке рассказчика, как это обычно бывает в компании, перебил другой голос:

— А вот, мужики, про Вовочку новый! Надоело учительнице слушать, как он говорит всякие гадости в школе. Оставила она однажды всех девчонок из класса после уроков и говорит им:

— А давайте объявим ему бойкот?! Как только скажет очередную пакость на уроке — вы вставайте и выходите из класса — пусть ему станет стыдно.

Так и сделали. Рассказывает учительница на уроке, как много новых домов строят в нашей стране, а Вовочка уже тут как тут — тянет руку:

— Марьванна, а мне папа сказал, что недалеко от школы строят публичный дом!