Дикие гуси

Нина и Олег переглянулись и прыснули.

— Что, дорогой, поезд ушел и пришлось догонять на дрезине? — шутливо поинтересовался у него Олег. И не дожидаясь ответа, побежал с Ниной к выходу из склада, подхватив по пути ее одежду.

— Еще придешь? — спросил он, провожая ее с наполненной дровами тачкой, — Или траур у тебя?

— Какой еще траур?! — небрежно отмахнулась Нина. — Сейчас многие женщины под вдов косят: больше надежд на выживание. Я — бывшая студентка Ереванского политеха. Родом из Пензенской области.

— А подруга? — спросил Олег, имея в виду ее напарницу по «бизнесу».

— Янка-то? Из-под Ростова она, мы из одной группы! — засмеялась Нина.

— А домой почему не едете?

— На какие шиши? И что нас там ждет без денег? Здесь все-таки интереснее!

— Война — интереснее? — изумился Олег.

— Это для вас война — бойня! А у нас с Янкой наклевывается одно очень классное дело! Сделаем его, и тогда двинем отсюда хоть на край света! — мечтательно зажмурила Нина свои огромные глазищи.

— Подожди! — вдруг тормознула она Олега. — А ты, кстати, не хочешь в нашу компанию? Комплекция у тебя — дай Боже, а такие ребята сейчас — везде на вес золота!

— Золото покуда больше в дерьме ковыряется! — невесело усмехнулся Олег, — А что за работа все-таки?

— Скажу через два дня — надо кое с кем посоветоваться. Я ведь тоже сама ничего не решаю. На сколько дней безделья ты еще можешь рассчитывать?

— Сказали — на позиции через месяц! — пожал плечами Олег.

— Через месяц мы с тобой… — Нина запнулась, затем спросила напрямик. — Скажи, я тебе нравлюсь?

— Очень! — признался Олег, — Ты красивая!

— Сама знаю! — засмеялась Нина. — Тогда мы с тобой через месяц можем прямо отсюда махнуть на курорты. Кстати, как тебя зовут-то?

— Айс! — почему-то брякнул Олег.

— Гм-м-м! — понимающе прищурилась Нина. — Что ж — до свидания, Айс! — она бросилась ему на шею, и их губы слились в долгом поцелуе.

— Я тебя сама найду, Олег! — прокричала она затем, скрываясь с тачкой за ближайшим поворотом.

Он пораженно закрутил головой. Вот чертовка, да она давно уже его имя разузнала! Скорее всего — у того же Вовчика… И он с веселыми воспоминаниями и легким сердцем пошел обедать.

Вообще-то, норма питания добровольцев в столовой соседней с ними бронетанковой части вызывала у Грунского, мягко говоря, недоумение: провонявшийся старый сыр, немного хлеба и все тот же осточертевший куркут. До вчерашнего дня Вовчик Светлов успокаивал его по-своему:

— Тебя, Олежка, ждет здесь еще много интересного, так что привыкай, терпи! А в Арцахе получше будет: валом трофейной жратвы, а если «планчиком» захочешь разжиться — его там тоже море!.. Главное вернуться «оттуда» в целости и сохранности. Держись, если что, нас: мы люди битые! Даст Бог, с этого захода пару стволов неучтенных притащим втихаря, продадим — вот тебе и бабки для отдыха! А то и на родину махнем, подальше от этих обезьян!

По его совету Грунский начал пускать «с молотка» — за арах[7] и жратву — свои «лишние» вещи, так как оставлять их до возвращения «оттуда» у кого-либо не имело никакого смысла, все равно сопрут, а таскать их с собой — просто неудобно, как чемодан без ручки. Исчезновению личных вещей весьма способствовали вечные вечерние гости — офицеры-танкисты из соседней части. Приходили они с водкой, а уходили поздно ночью с чем-нибудь «на память» о классном мужике Грунском — очками, рубашкой, зажигалкой… А однажды вечером, когда Светлов, пережрав дармовой водки, храпел «в отключке», а Олег ходил в столовую за скудным ужином — полбулкой хлеба, кто-то умудрился «по-братски» спереть последнее — сложенный загодя на выезд «сидор» — с носками, трусами, бритвой и всякой нужной мелочью. Разбираться поутру никто не захотел — русскому выдали новый, но… абсолютно пустой вещмешок. Тоже по-братски.

Олег прекрасно помнил армян бывшего Совдепа, застойных и перестроечных времен — нормальных, общительных и веселых мужиков. «Что же с ними, блин, произошло? Может, здесь собрались одни малохольные? Смотри, что творят! Придется, видимо, заняться ими по-другому!» — закипая, думал уже не Олег — тот, прежний Айс брал верх над его личностью, заставляя заниматься «разборками».

Сказано — сделано! Через пару дней он отловил за туалетом армянина, который спер со склада три сухпая. Он застал его в тот момент, когда «экспроприатор» впопыхах запихивал консервы в сетку, а вощеную бумагу заталкивал в кусты. Состоялась воспитательная беседа.

— Ах ты говнюк! Я разным дерьмом перебиваюсь, хотя и работаю здесь, а ты хочешь, чтоб тебе все готовеньким с неба падало?! — и по челюсти, и в лоб!

— За что, джан? — расплакался несчастный, — У меня дома дети вторую неделю голодают, а работы нет. Зато сосед Аро, который тоже здесь работает, жиреет день ото дня. Цены на продукты у него — не подступишься!

«Снова что-то не так сделал! — мгновенно остыл Олег. — Этот нищий, тот — вор! Поневоле свихнешься. Да чтобы этот дурдом понять, самому нужно головой о рельсу постучать, чтобы мозги по-другому варить начали!»

— Вали-ка ты отсюда, брат, пока тебя еще кто-нибудь не застукал. И консервы эти забирай! — отправил со склада Грунский неудачливого вора, не выдержав слезной исповеди сорокалетнего грешника.

Да, много нужно потопать по этой стране, покуда не начнешь понимать происходящее вокруг тебя! С Аро бы «разобраться по-братски» — отъел гад харю на гуманитарной помощи, да нельзя — сам с голодухи загнешься или по мусоркам лазить начнешь в поисках хлебной корочки! С тех пор, как у Олега закончились «лишние» вещи, интерес к нему офицеров-танкистов заметно упал. Отказали и в приеме на кухне соседней части. Зато кладовщик расщедрился: для них со Светловым было у него всегда припасено что-нибудь вкусненькое. А требовалось за это всего ничего: закрывать глаза на подъезжавшие иногда грузовики без товарно-транспортных накладных да помогать грузить на них коробки, мешки и ящики. Мало-помалу Грунский со Светловым попали в полную зависимость от Аро, и это больше всего злило Олега, не терпевшего посягательств на свою самостоятельность.

— Чтоб ты сдох, онанист жирный! — слишком уж часто за последнее время желал он ему.

Раздражало и отсутствие Нины — словно сквозь землю провалилась со времени их единственного «свидания»… Тешили лишь воспоминания о внезапной встрече с ней, порой настолько яркие, что Олег однажды огромным усилием воли сдержался, чтобы не заняться «рукоприкладством» наподобие кладовщика.

Спасали стихи, в их строчки он выливал накипевшие в душе чувства и помыслы. Писать он их начал с шестого класса, влюбившись тогда в красавицу-восьмиклассницу Элку — королеву красоты всех выпускных классов их школы-восьмилетки. Взаимности он, естественно, не добился, и любовь к Элке со временем прошла. А вот любовь к стихосложению — осталась… Вечером седьмого марта он один сидел в дежурке, подтапливая железную «незабудку», и от нечего делать подбирал рифмы. Постепенно на бумаге начало что-то вырисовываться:

Кто мог предвидеть, что в безбрежье Судьба исполнит вдруг мечты, И где-то в ближнем зарубежье Найдем друг друга я и ты? Найдем и тут же потеряем В потоке жизненном. Почти Вдруг уподобившись трамваям На разветвлении пути… Любовь была? Да нет, любовью Случайной связи не назвать! Слиянье губ — до слез, до крови, И умереть, и не дышать… Шептать слова — не зная смысла, Лаская тело, губы, грудь, Быть для тебя вином искристым, А после — на груди уснуть. Проснуться рядом лишь с тобою, И век прожить, и жизнь пройти. А то, что связано судьбою, Не разрубить, не расплести! И видеть тень ресниц густую, Глаза, улыбку — вновь и вновь… Пусть кто-то чтит любовь другую, А разве это не любовь?

Внезапно на его плечо опустилась теплая маленькая ладошка, и он услышал:

— Это… для меня?

— Нинка! — заорал, вскакивая, Олег.

Табурет полетел в сторону, а он схватил Нину, приподнял и закружил вокруг себя, напевая что-то бессвязное.

— Пусти, сумасшедший! — брыкалась она с деланным возмущением. — Запри лучше дверь сначала!

Он с удовольствием выполнил это требование, не забыв по пути выключить свет…

Потом, удобно устроившись на его плече, Нина спросила:

— Ты не забыл о нашем разговоре?

— Что нужно делать? — Олег сейчас был готов на любой сумасбродный поступок.

— Да делов-то всего — открыть ночью ворота склада и помочь загрузить кое-какую мелочевку, — пламя горящей «буржуйки» высветило ее беспечную улыбку.

Олег, рывком приподнявшись, оперся на локоть и заглянул в лицо Нины. Затем усмехнулся сам.

— Ты это серьезно? Что здесь брать, кроме угля, дров да провонявшей мышами перловки?

— Глупый ты! Неужели, думаешь, за эту вшивую перловку ваш кладовщик смог отгрохать два дворца с мраморной отделкой и приобрести, кроме официально зарегистрированного «Москвича», три мощные иномарки? Да через ваш склад проходят такие вещи, которые не каждому «комку» снились!

— А где ж он их берет? — спросил совершенно сбитый с толку Олег.

— Львиная доля гуманитарной помощи — раз, награбленное из товарных вагонов — два, ну и остальное — «трофеи» этой дурацкой войны, тоже, кстати, не подаренные завоевателям! — на полном уже серьезе перечислила Нина пути доставки «товара». — А наша группа собирается основательно потрясти этих «экспроприаторов». Договор на оптовую поставку, причем о-о-очень крупную, мы уже заключили с одной из российских фирм, платят они наличными, не требуя никаких документов. Берут, конечно, по дешевке, но на четырех складах, которые мы собираемся основательно потрусить, этого добра столько — хватило бы машин! Значит, количеством компенсируем качество, только и всего! Денег хватит не на один год безбедного существования.

— И ты думаешь, Аро так вот все запросто и отдаст? — перебил ее Олег.

— А кто будет спрашивать этого жирного извращенца! — презрительно скривилась Нина. — Операция пройдет завтра — в женский праздник, все поупиваются да, вдобавок, обкурятся «планчиком», уж мы постараемся, чтобы в каждую часть его закачали в достаточном количестве. А вашему Аро мы такую «телку» подсунем, что его утром лишь подъемным краном можно будет поднять с постели!

— Надеюсь, ты не себя собираешься подставлять? — встревожился Олег. Это уже прозвучало как согласие, и Нина развеселилась.

— Не беспокойся! — она ласково погладила его там, где надо, и он вновь припал к соскам ее великолепных грудей. — У нас есть спецдевочки для… о-о-о, что ты делаешь со мной, Олег, Оле-е…

На прощание Нина сунула ему свернутый листочек.

— Это мой домашний адрес и телефон в Пензе. На всякий случай!..

Этот случай должен был наступить завтра ночью — либо пан, либо пропал!

Глава 5

Восьмое марта — женский день!

Назавтра Аро дал им со Светловым отгул. И сам смотался куда-то. Ну, у него-то дел было по горло — вечно в поисках своих должников, а вот чем заняться Грунскому со Светловым — надо было подумать. Вовчик все же исчез вскоре на полчаса, а вернулся нагруженный пакетами с едой и выпивкой — принес «привет» от Нины и Янки.

— Они нас в девять часов вечера на концерт приглашают! — торжественно сообщил он, — Ну, а мы им после свою «самодеятельность» покажем! — подмигнул Вовчик Олегу и пригласил его «отобедать», позвякивая стеклом бутылок.

Тот отказался, предупрежденный Ниной, потому что он знал уже, какой «концерт» будет дан ее группой в девять вечера. Вовчик нисколько не обиделся: он умел «посидеть» и сам — в обществе магнитофона и зеркала. По магнитофону он прокручивал кассеты с записью выступлений Петросяна, Арлазорова и Хазанова — вот вам и собеседники, а с зеркалом чокался во время очередного тоста! «Будь здоров, Владимир Светлов!». Поэтому с радостью и сейчас направил стопы в казарму, заглянув по пути в исписанные Олегом страницы.

— Письмо кому пишешь?

— Сказку сочиняю! — объяснил ему Олег. — О нынешнем положении дел в России!

— В стихах? — недоверчиво прищурился Вовчик.

— В стихах! — подтвердил Олег.

— Слушай, прочти, а?! — попросил Светлов, — Я в своей жизни только заборных поэтов встречал — тех, которые туалеты еще расписывают, а с толковым мужиком так и не пришлось пообщаться!

— Заходи через часик-полтора, должно быть готово, — пообещал ему Грунский.

— Это меня устраивает, пойду пока червячка заморю! — Вовчик удалился, оставив Олегу для «подкрепления» большой кусок копченой баранины, пару лавашей и четверть головки свежайшего сыра — королевский обед.

Видимо, эти продукты и вдохновили его на подвиг, ибо явившемуся через пару часов в некотором подпитии Светлову был предложен уже готовый шедевр под названием «Как мужик царя кормил» (старая сказка на новый лад):

В тридевятом где-то царстве занедужил вроде царь, И, хлебнув сутра «лекарства», шваркнул о паркет стопарь: — Надоело до икотки заседать да выпивать, Да закусывать икоркой, да балык с пивком жевать! А подать сюда министров, отпирай замки ворот, Наливай вина канистру, мы пойдем гулять в народ!.. Вмиг из залов заседанья мудрецы — персон до ста: — Что ты, батюшка, а званье — царь ведь люду не чета?! Можа, гриб не той закваски сунул ты на завтрак в рот, Голова должна быть ясной, у тебя ж — наоборот! Ведь и дел с утра — палата: надо нам Указ издать, А доклады, а дебаты — заседать да заседать! — Цыц, едри вашу налево, хватит пудрить мне мозги! Раз сказал, что надоело, значит, спорить не моги! Заседаем год от года, на столах бумаг — горой… Вот потретесь средь народа, растрясете геморрой! Сладко слушать ваши сказки, но пора бы знать и честь — Мало издавать Указы, надо их и в жизнь провесть. Поглядим-ка, кто чем дышит, как живут и что жуют. Может, новое что впишем в Конституцию свою… Делать нечего. Собрали в «дипломаты» все дела, Через час уже шагали вдоль околицы села… Ноги шаркают — пылища, солнце темечко печет, Притомился царь и ищет, где колодец промелькнет. Вдруг — как в сказке: появилась магазея на бугру, На царя окном скосилась, приглашая ко двору. Крикнул он: — Вот то, что надо! Где ты есть там, казначей?! А подать нам лимонаду, да с изюмом калачей! Видишь, очереди нету! Дак быстрей к прилавку шпарь! Мож, колбаски нам к обеду расстарается шинкарь? Вдруг раздался голос сиплый со скамейки у крыльца: — Дулю с маком не хотите ль — персонально, для лица? Пригляделся царь, и видит он скамью со старичком: Вот ей-Богу не обидел, ежели б спутал со сморчком. — Ты чего, пенек засохший, лезешь в царску нашу речь? Кукиш твой — тебе ж дороже: враз кочан поедет с плеч! — Что ж, срубить башку не трудно — много надо ли ума? Ты подумай-ка покуда, где ты будешь брать корма? В заведенье энтом сроду, ежли что и завезут, Не доходит до народу: все с подсобки разгребут. Тесть и теща, сестры, братья — вся приказчика родня — Прут от спичек и до платья, — в общем — махвия одна! А в воскресный день с народу по три шкуры обдерут. Экономикой, навроде, только рыночной, зовут. И кудый-то, вот зараза, подевалася махра. (Не иначе, как с Указу, что от царского двора!) Враз тут морды спекулянтской поналезло, словно мух, Сам вот пачечку «Моршанской» оторвал за десять «штук». — Что ты, дед? В уме своем ли? Да махрой спокон веков Охранял народ от моли приданое сундуков! — Не скажу насчет там ваших, ты пойди заглянь-ка в мой, Ну не пахнет, прямо скажем, в ем ни молью, ни махрой! А ведь было ж там одежи: полушубок, платья, шаль… Вроде плакаться негоже — и, однако ж, тряпок жаль: В полушубке ентом сдуру погостить к сынку попер, Мне откуда ж знать, что шкуры город любит с давних пор? И, когда я на минутку забежал, прости, в сортир, Там меня из полушубка вытряс дюжий рэкетир. Дальше — шаль для внучки Зины, как за стимул под товар, Обменяли в магазине нам на тульский самовар. Платья дочки растащили: мода, вишь, на них пошла! (Видно, раньше крепко шили — в ентом, знать, и все дела!) И теперя, чтоб кому-то что-то мы достать смогли, Надо сбагрить за валюту твои царские рубли. — Цыц, старик, допек до почки! Все на старый коленкор! Мне до фени твои дочки — об Рассее разговор. Ведь в масштабе ежли мыслить, да статистику учесть, Ты должон во всяком смысле мягко спать и сладко есть… Вот послушай, на примере объясню тебе наш спор, Ежли ты башкой доселе так своей и не допер. Я имею две машины: «кадиллак» и «мерседес», Два дворца, сарай паршивый (что в мои владенья влез). Ты ж всю жизнь в сарае прожил и не нажил ни шиша. Приплюсуем, подытожим — и мы оба в барышах. По статистике, смекаю, нам выходит: по дворцу. По машине и сараю (в смысле — каждому лицу)!.. Дед гляделками захлопал и башкою завертел: — Сколько в жизни каши слопал, ан не смыслю ентих дел! Чтоб сарай — да с «кадиллаком», иль дворец — да с батраком, Или чтобы сказка — с таком — без Иванов-дураков! Что ж, давай прервем беседу, притомился вроде я, Да и баснями к обеду, чай, не кормят соловья? По-рассейски гость покеда приглашается за стол: — Так пожалуйте отведать наш крестьянский разносол! Тут почуял царь: желудок не на шутку подвело. Ноги в руки, и за дедом пошагал через село. На крестьянское подворье завалились всей гурьбой, Крикнул дед: — Эгей, Прасковья?! Накорми народ честной! Вмиг из дома и сарая, с сеновала и гумна Ребятня, как птичья стая, заметалась по углам. И на стол дубовой плашки, что под яблоней стоял Заскакали ложки, чашки, словно черт их всех загнал. У царя в глазах двоится, и в ушах — сплошной набат: — Это что ж за молодица наплодила сей детсад? Их же тут — как зайцев в клетке! — Дед ему и объяснил: — Енто две моих невестки постарались в меру сил. Счас же стало, как под вечер: нет бы книжку почитать, Тут как тут — система «Веер» загоняет всех в кровать. Сыновья придут с работы, телевизор клац — ан шиш! Лягут спать — и все заботы: что ни год — опять малыш! Царь спросил: — В таком пределе туговато, чай, с едой? — Ну, у нас любой при деле: и старик, и молодой. Есть хозяйство — есть и мясо, и в борще, и на столах… — Да, а в огороде припасов — хрен да луковый салат! — Знаешь, царь, давай не будем! Хочешь, дам тебе совет? Ты, во-первых, сельским людям обеспечь эквивалент! Ведь на складах и в подсобках загнивает ширпотреб: От стиралок до кроссовок. Пусть сменяют нам на хлеб! Холодильник — на картошку, телевизор — на курей, Будут яйца не по тыще, а всего по сто рублей. И еще совет не лишний: пусть бы каждый депутат Посадил хотя б по вишне — вот бы вырос сад-гигант! И еще… — Довольно, хватит! Стой, старик, притормози, Кто куда чего потратит — без тебя сообразим! Погоди чуток, невежа, ты и так наплел всего На четыре добрых съезда и пять сессий сверх того. Говоришь: «Картошка, яйца, сад вишневый, ширпотреб…» Что ж, пошли обсудим, братцы, собирайтесь сей момент. Нам ведь некогда с тобою тары-бары разводить — Отправляемся в покои — думать, спорить и рядить. А тебе, старик, заданье. Коль не выполнишь приказ, С головой прощайсь заране… Ну, так слушай, вот наказ: Посчитай моих придворных, да за каждого, смотри, Посади один-два дуба. За меня посадишь три. Чтоб легко дубы сажались, казначею скажем так: — Выдай там ему записку: на вино и на табак. Дед вскипел: — А где ж записку отоварить, е-мое Сдвинул царь корону низко: — Энто дело — не мое! …Ходят гуси, щиплют травку. Двор пустой, как в шторм причал. Долго дед сидел на лавке. Долго думал. И молчал… Из кармана выгреб крошки, плюнул зло — по мере сил, И в записке «козью ножку» он с «Моршанской» закрутил…

— Не хило! — Вовчик задумчиво помахал в воздухе рукой. — Ну прям как на картинке — наша родимая Россия. Давай за это и тяпнем по сто грамм?!

— По сто грамм можно! — согласился Олег. «Уговорили» они бутылку. После чего улеглись спать: Светлов — поневоле, с «перегрузом», а Грунский — про запас, на будущую ночь. Но сначала наступил вечер. А с ним черти принесли Аро. Чем-то он был встревожен: лазил по складу, обнюхивал все углы и закоулки. Олег забеспокоился: летела коту под хвост задуманная операция. Наконец он не выдержал:

— Тебя что, в праздник такой дома никто не ждет? Или на стороне? Маячишь тут перед глазами, как… кобылий хвост перед телегой!

— Ну, ты! — окрысился враз кладовщик, — Не забывай, кто тебя кормит! Отпустили — иди, трахай свою Нинку. Тем более, я для тебя ее распечатал еще три года назад! — ухмыльнулся он похабно.

— Брешешь, гад! — рванулся к нему Олег, — Да какая девушка ляжет под тебя добровольно?

— Еще как легла! — захохотал Аро. — Ей одежда шикарная нужна была позарез, а вместо мани-мани — дыра в кармане… Вот и сменяла свою целку на купленные мной шмотки!

— Смотри, как бы не вышли тебе боком эти самые шмотки! — на полном серьезе предупредил его Олег. — Бабы — они мстительные, сто лет обиду помнят.

— А-а-а, брось! — небрежно отмахнулся кладовщик. — Она мне теперь по гроб благодарна должна быть: я ей вместо себя такую замену нашел! — оценивающе оглядел он Олега.

— Тьфу, кунем твою рожу! — плюнул тот и ушел в казарму — дочитывать книгу. Однако на душе было неспокойно.

Ровно в двадцать один час под воротами раздался требовательный сигнал автомобиля. Он, как ужаленный, подхватился с кровати и, выскочив на улицу, огляделся. Аро нигде не было видно.

— Ушел домой, зараза! — облегченно вздохнул Олег.

Забежал в дежурку и надавил кнопку. Огромный лист металла плавно поехал в сторону, и на территорию склада, ревя моторами, ворвались три армейских «Урала». Из кабины первого выскочила Нина.

— Закрывай ворота! — приказала она Олегу. Он задвинул лист на место.

Грузовики, с крытыми тентом бортами, уверенно двинулись к третьему, самому дальнему пакгаузу и стали в ряд перед его входом. Из-под брезента в кузове стали выгружаться молчаливые люди в пятнистом камуфляже.

И вдруг из огромных металлических дверей склада выскочил Аро, на ходу пытаясь задернуть молнию брюк. Из-за его спины испуганно выглядывало женское лицо.

— Кто такие? Почему без спросу в выходной день?! — кладовщик, брызжа пеной гнева, подскочил к машинам.

— По какому праву, говоришь? — Нина, подходя сбоку, спрашивала уверенно, жестко, — А по праву первой брачной ночи, мы ведь с тобой повязаны давно, не так ли? А в этом вот «дворце», — показала она на вход в склад, — ты мне не одну банку с тушенкой и сгущенным молоком скормил в обмен за «трах». Впрочем, не мне первой и, вижу — не последней! — подмигнула она испуганной молодой женщине.

— Высмотрела, шалава, где что лежит?! — прошипел с ненавистью Аро. — А теперь привела своих кобелей на готовенькое? Ах ты сволочь!

Выстрел прозвучал так буднично, что никто сориентироваться не успел — откуда у кладовщика появился в руке пистолет. Никто, кроме Нины. Она невольно схватилась рукой за левую грудь — место, в которое угодила пуля, а правой выхватила у рядом стоящего напарника в камуфляже маленький, словно игрушечный, автомат «Узи». То ли рука ее ослабела настолько, что не смогла поднять оружие до уровня груди, но скорее всего — специально вся очередь пришлась Аро в нижнюю часть живота — точно между ног. Его воплю мог бы позавидовать Кинг-Конг из одноименного американского фильма. Кладовщик повалился на асфальт двора, скрутившись в тугой комок, словно пытаясь защитить свои «драгоценности» от следующей очереди. Но Нина больше не стреляла — не могла стрелять. Автомат со стуком выпал из ее руки, а она мертвенно вдруг побледнела, шагнула к подбежавшему Олегу и упала в его объятия.

— Ну, вот и все, Айс! Прости, что так глупо… — пыталась она оправдаться, — никуда мы с тобой уже не уедем!

А от казармы бежал еще не протрезвевший толком и ничего не понимающий Светлов. Одновременно раздалось несколько металлических щелчков — его уже взяли на мушку…

— Стойте! — закричал Олег, чувствуя, что сейчас произойдет еще одно убийство. — Не стреляйте, это свой!

К Вовчику уже спешила Янка, метнувшаяся было к подруге, безжизненно обвисшей вдруг на руках Олега. Захлебываясь в рыданиях, она вкратце поведала ему происшедшее. Бывший бомж сориентировался быстрее всех.

— Ребята, грузите побыстрее, что вам нужно, и сваливайте отсюда! Хорошо, если в соседней части не обратили внимания на выстрелы. А мы, извините, вам помогать не будем.

— Это почему еще? — возмутился было Олег, бережно опустив Нину на кем-то брошенную прямо на асфальт пятнистую куртку.

— Потому что не хочу, чтобы меня завтра судил трибунал за ограбление вверенного мне объекта! — мрачно огрызнулся Вовчик, отдирая от себя руки Янки. — А кроме того, мы с тобой будем заняты более важным делом!

Янка склонилась над безжизненным телом Нины, поцеловала ее в лоб, затем потянула из ножен на поясе подруги сверкающий клинок десантного ножа.

— Эй, ты что делать собралась! — встревожился Вовчик, видя, что она подходит к корчившемуся кладовщику, — Брось, не надо!

Янка, будто не слыша, развернула Аро физиономией вверх и с минуту вглядываясь в его обезображенное гримасой боли лицо, сказала: