Помоги проекту - поделись книгой:
Бим уже ждал его, держа длинную пластиковую сумку, застегнутую на молнию.
— Это тебе.
— Что там?
— Оружие. — Бим расстегнул молнию. В сумке лежала полуавтоматическая винтовка.
— Война?
— Да.
— А кто с кем воюет?
— Узнаешь.
Лифт загудел, кабина пошла вверх.
— Господи… как она началась? На нас напали?
— Не совсем. Но я уже говорил — ты все очень быстро узнаешь.
— Но что же мне там делать, черт подери? Куда идти?
— Это твоя проблема, Глен. Но вот тебе намек… примерно в квартале от нас есть правительственный центр по приему беженцев. Там тебе помогут, дадут прибежище. Еще совет: остерегайся уличных банд.
— Господи, Бим, это какой-то бред. Мы ведь ни о чем не подозревали!
— Так подай иск на «Датаспейс», — пожал плечами Бим.
Они вышли в бывший вестибюль, превратившийся в площадь, окруженную остатками стен и усеянную битым стеклом — крышу снесло взрывами. Улица за стенами была завалена обломками.
Справа резко блеснуло, земля под ногами дрогнула. Глен рухнул на колени. По ушам ударило взрывной волной. Он никогда не слышал таких громких звуков.
— Черт, что это было? — испуганно спросил он.
— Похоже, ракета.
Идиотизм какой-то… Я подам в суд! Предъявлю «Датаспейс» такой иск, что у них денег не хватит рассчитаться!
— Если у них осталось, чем рассчитываться, — философски добавил Бим. Он расстегнул сумку и достал винтовку. — Держи. Стреляй во всех, кто к тебе приближается.
Глен взял оружие.
— Где этот центр для беженцев?
— Держись правой стороны, затем свернешь за угол и прямиком через руины.
— Спасибо. Прощай.
Бим, ухмыляясь, посмотрел вслед Глену — тот бежал по улице, лавируя между обломками и держа винтовку наготове.
— Если подумать, — сказал он себе, — может, здесь для тебя самое подходящее место.
И эти слова стали последними, потому что, едва пользователь ГЛЕН АРИТА (Капитан Пламя) скрылся за углом, симулакрум с системным именем «Бим» исчез вместе с разбомбленным зданием и этим разделом сценария ролевой игры «Город во время войны».
Бим больше не требовался. У пользователя не будет доступа к этой иконке, а через нее — к главной программе «Датаспейс».
Окончательно.
Вл. Гаков
КАРТОГРАФЫ АДА, РАЯ И ОКРЕСТНОСТЕЙ
В № 5 «Если» за прошлый год московский критик и библиограф Е. Харитонов рассказал читателям журнала об истории становления и развития отечественной критики фантастики. Продолжая тему, мы хотим познакомить своих читателей с историей и современностью зарубежного фантастоведения.
Если всерьез заняться инвентаризацией обширного современного фантастоведческого хозяйства, то прежде необходимо рассортировать его по нескольким крупным разделам. И каждый достоин обстоятельного разговора.
Во-первых, это история научной фантастики, фэнтези и всех сопутствующих жанров. Сюда входят как общие исторические очерки, буквально «от Ромула до наших дней», так и описание отдельных периодов, а кроме того, обзоры национальных литератур.
Затем следует выделить «полку» для разнообразных энциклопедий и справочников, число коих на одном только английском языке перевалило за сотню и бодро устремилось дальше.
Далее пойдут различные монографии и сборники статей по отдельным темам фантастики: если следовать алфавитному принципу — от «Аборигенов в фантастике» до «Ящеров». Вероятно, подлинной сенсацией и коммерческим хитом на сегодняшнем англоязычном книжном рынке стала бы критическая монография «Чего нет в фантастике» (в смысле — что осталось неохваченным).
Конечно, невозможно обойтись без теории. Интерпретации научной фантастики с постмодернистской, структуралистской, феминистской, позитивистской… даже марксистской и фрейдистской точек зрения. Такие книги, а имя им легион, обычно пишутся профессорами колледжей для таких же профессоров. И интересны, полагаю, исключительно им же, поскольку язык подобных трудов без расшифровки понятен лишь профессионалам.
К теоретическим работам тесно примыкает бурно развивающаяся отрасль образовательной литературы. Это не только учебники, руководства и хрестоматии, предназначенные для студентов, изучающих научную фантастику в университетах и колледжах, но и книги, по которым должны учиться сами учителя.
И наконец, персоналии. Иначе говоря, работы — от сугубо теоретических до популярных, — посвященные биографиям и творчеству отдельных авторов. Признаюсь, сам я интересуюсь первыми тремя разделами. Поэтому в этом обзоре больше места будет уделено как раз истории и тематике фантастики, хотя постараюсь по возможности рассказать обо всем. Кроме разве что персоналий — иначе статья неудержимо начнет превращаться в книгу, увеличив и так уже трудно обозримую книжную массу «вторичной информации», готовую сравняться с первичной…
Начнем с экскурса в историю западного фантастоведения.
В этой части обзора неизбежны списочные перечисления книг (пресловутые «перечницы»), но тому есть одно оправдание. Работы, о которых пойдет речь, это книги пионерские, и ввиду их немногочисленности мне хотелось бы хотя бы вкратце упомянуть все. В дальнейшем, когда мы обратимся к трем последним десятилетиям, разговор будет идти о тенденциях, направлениях, итогах.
Надо сказать, что первым — хронологически — трудом, посвященным фантастической литературе как жанру оказалась книга странная. И даже не книга, а фактически два тома (хотя и ненумерованных), вышедших в 1920 году. Странность же заключается в том, что монографии Жоффруа Аткинсона «Необыкновенное путешествие во французской литературе до 1700 года» и «Необыкновенное путешествие во французской литературе с 1700 по 1720 годы» вышли в издательстве нью-йоркского университета Коламбия на французском языке.
Почему так произошло, мне неведомо (хотя автор француз, но университет-то американский). Но, как бы то ни было, это первые книжные издания, в которых рассказывается о некоем литературном жанре, не имевшем на ту пору общего названия. Конечно, о готическом романе, робинзонадах, литературных сказках и мифах писали и за века до того, но, насколько мне известно, ни у кого раньше объектом исследования не становился целый литературный жанр, направление, поток — называйте, как хотите! — главной задачей которого является выход за пределы реальности, расширение нашего духовного горизонта до иных реальностей, альтернативных. А именно это и обсуждает Аткинсон.
Теме «необыкновенных путешествий», как их называл один из отцов-основателей научной фантастики Жюль Верн, посвящена и пионерская монография Филиппа Бэбкока Гоува «Воображаемое путешествие в художественной литературе» (1941). Ее подзаголовок освобождает меня от необходимости как-то пространно аннотировать данную работу: «История критики произведений данного жанра и руководство к дальнейшему изучению предмета, с приложением аннотированного указателя 215 воображаемых путешествий за период с 1700 по 1800 годы». Автор проследил все этапы становления жанра пограничного — «воображаемых путешествий», заодно присовокупив к нему соседнюю территорию Страны Фантазии — «lost worlds» (затерянные миры). Однако стоит задуматься: а какими еще, кроме как «воображаемыми», могут быть названы все эти путешествия на другие планеты и в будущее, составляющие основу современной научной фантастики?
Зато ей уже целиком посвящена вышедшая годом позже монография профессора Марджори Николсон «Путешествия на Луну» (1948), а также более поздняя книга автора, выпущенная в 1956 году— «Наука и воображение». Хотя «Путешествия на Луну» охватывают произведения различных жанров, начиная с Лукиана, автор сводит все эти исторические ручейки и притоки в единое полноводное русло — то, что мы сегодня и называем «научной фантастикой». Причем жанр серьезно и обстоятельно анализирует филолог, а не писатель, облачившийся в тогу критика, и не любитель-энтузиаст.
Вкупе с работой другого филолога, Лестера Уэллса, — «Литературные описания полетов на Луну» — вышедшей в 1962 году, монография Николсон определила большинство позиций космической фантастики. Все остальные труды, выходившие позже, по сути, лишь добавляли детали, нюансы, интерпретации… И когда была учреждена ежегодная премия «Пилигрим», присуждаемая за заслуги в исследованиях научной фантастики, вторым лауреатом этой высшей награды стала Марджори Николсон (о первом лауреате мы еще поговорим).
Среди ранних исследовательских работ были и другие, посвященные собственно научной фантастике — в качестве примера можно назвать книгу Мадлен Казамьян «Роман идей в Англии и влияние на него со стороны науки (1860–1890)». Книга вышла в 1923 году.
Но в те же 20-е годы стали появляться сочинения совсем иного рода.
С самого рождения за научной фантастикой следовала ее неразлучная сестра — фантастика «ненаучная», сказочная, сверхъестественная и «ужасная». Иначе говоря, фэнтези (кстати, многие критики убеждены, что она намного старше научной фантастики). Удивительным образом первая книга, посвященная фэнтези и литературе ужасов, появилась также в начале 20-х годов: это была монография Эдит Биркхед «Ужасная история» (1921). Из примеров подобного рода, правда, написанных существенно позднее, в 1946 г., следует отметить сборник^биографических очерков известного английского писателя и критика Роджера Ланселина Грина «Рассказчики сказок».
И уже через год, в 1947 г., вышла книга во многих отношениях основополагающая — объемная и обстоятельная монография Джозефа Бэйли «Пилигримы пространства и времени (тенденции и темы в научно-фантастической. и утопической литературах)».
Для всевозможных тематических обзоров данный труд бесценен. Бэйли ввел в обиход фантастоведения сразу сотни малоизвестных, а то и вовсе забытых произведений прошлого, попутно разложив их «по полочкам»: здесь предсказано кино, здесь телевидение, там радар, тостер, электрокофемолка, почти все, что замечаешь, когда озираешься в современной комнате и наталкиваешься взглядом на предметы, которые давно превратились в бытовую повседневность. Не говоря уж о полетах в космос, ядерном оружии, тотальной автоматизации, генной инженерии, клонировании и прочих материях высшего порядка.
Пожалуй, именно после штудирования подобного уникального каталога я вывел для себя две теоремы, которые сейчас предлагаю читателям.
Теорема № 1. Отправляясь на поиски своей Индии, фантасты чаще всего попадали не туда.
Теорема № 2. Зато по пути они обязательно находили свою Америку (что тоже неплохо).
Заслуги Бэйли перед фантастикой были оценены по достоинству. В 1970 году американская Ассоциация исследователей научной фантастики (Science Fiction Research Association), объединяющая главным образом преподавателей университетов и колледжей, учредила уже упоминавшуюся премию «Пилигрим» — и первым лауреатом ее стал автор книги, название которой начинается с того же слова…
Однако ученые-филологи до 1970-х годов сравнительно редко обращались к «низкому» жанру, и такие фигуры, как Николсон и Бэйли, оставались, скорее, исключениями на фоне презрительного молчания большинства их коллег. В то же время американская science fiction уже к началу 1960-х имела в своих рядах нескольких бесспорных классиков, книгами которых зачитывались не только любители фантастики (достаточно назвать имя Брэдбери), но и поклонники «высокой прозы». Книжный рынок стал относиться к аббревиатуре SF с должной благосклонностью… Короче, появление литературы о фантастике не выглядело нелепостью.
Однако, не получив солидной подмоги со стороны «академиков», наводить порядок в собственном хозяйстве принялись писатели и фэны, склонные к теоретизированию и историческим штудиям.
Их главной издательской площадкой стало «фэновское» издательство «Адвент-Пресс» в Чикаго, выпускавшее книжечки с неброскими обложками. Тем не менее брошюрки раскупали и писатели, в коих сильно было мазохистское желание послушать, что говорят об их творениях, и поклонники жанра, желавшие побольше узнать о любимой литературе[1].
Сборники критических статей «О мирах «за»… Науч-но-фантастическая литература» (под редакцией Ллойда Эшбаха, 1947) и «Научная фантастика на марше» (под редакцией Джеймса Стокли, 1951), монография Бэзила Дэвенпорта «Исследование научной фантастики» (1955), «Справочник по научной фантастике и фэнтези» (1955) австралийского фэна и библиографа Дональда Така (впоследствии автора одной из первых энциклопедий фантастики) — все это книги, написанные энтузиастами-любителями. Вкусу рафинированного специалиста они вряд ли потрафили бы, но свою полезную работу сделали. Работу старателей, просеивающих горы песка ради нескольких золотых крупиц…
Пожалуй, самой заметной фигурой в этом старательском картеле был недавно скончавшийся Сэм Московиц, незадолго до смерти также удостоенный премии «Пилигрим». Начав публиковать в научно-фантастических журналах биографические очерки, посвященные ведущим авторам жанра — как классикам, так и современникам, — Московиц затем объединил получившиеся литературные портреты в два сборника — «Исследователи бесконечного» (1963) и «В поисках завтрашнего дня» (1966). Кроме того, его перу принадлежит едва ли не первая история фэндома — книга «Бессмертный шторм» (1952)[2].
С другой стороны, за критику жанра принялись сами писатели — те, кто чувствовал позыв к теоретическому осмыслению написанного собой и своими коллегами.
Начало этому поветрию положил один из ведущих мастеров литературы «ужасов» Говард Филипс Лавкрафт, опубликовавший в 1945 году брошюру «Сверхъестественное в литературе». Писатель Реджинальд Бретнор составил сборник статей разных авторов — «Современная научная фантастика, ее значение и ее будущее» (1953). Спрэг де Камп создал одно из первых «Руководств по научной фантастике» (1953), а легендарный Клайв Стэплз Льюис подытожил свои размышления о литературе воображения в сборнике статей «Об иных мирах» (1966).
Близко, но в ином ряду стоят книги Даймона Найта «В поисках удивительного» (1956) и два сборника статей Уильяма Этелинга-младшего (псевдоним Джеймса Блиша) — «То, что под рукой» (1964) и «Еще раз то, что под рукой» (1970). Их отличие состоит в позиции авторов, отбросивших «корпоративную этику» в оценках трудов своих коллег и пытавшихся отразить литературный процесс безо всяких личных пристрастий.
До них в американском научно-фантастическом сообществе царили удивительные благодать и всепрощение, выраженные в тезисе: «В литературный «свет» фантастов не пускают, истэблишмент нас сторонится, поэтому не будем хотя бы сами себя критиковать!» Однако Найт и Блиш взялись за дело всерьез, предъявляя к работам в жанре те же критерии, что и к любому литературному произведению. Правда, они выдвинули и дополнительное требование: логика и убедительность фантастической конструкции. У Найта впервые прозвучал интеллектуальный императив: «Писатель-фантаст волен выдумывать мир, где люди ходят на головах; однако если это уважающий себя научный фантаст, то он хотя бы позаботится о том, чтобы у его героев мозоли были на макушке».
И наконец, еще одна группа книг, определившая новый раздел фантастоведения: анализ science fiction как феномена не только литературного, но и социального. И заодно — социальных функций этой литературы.
Первой ласточкой стал сборник «Научно-фантастический роман: воображение и социальная критика» под редакцией Бэзила Дэвенпорта (1959), составленный из четырех эссе, написанных к тому времени уже известными писателями — Робертом Хайнлайном, Сирилом Корнблатом, Альфредом Бестером и Робертом Блохом. И уже через год появилась книга, на долгое время превратившаяся в стартовый рубеж для десятков будущих исследователей.
Этой книгой стали «Новые карты Ада» (1960) видного английского писателя Кингсли Эмиса, начинавшего в движении «рассерженных молодых людей». Читатели «Если» имели возможность ознакомиться с достаточно подробным компендиумом этой книги[3]. Отмечу лишь, что английский писатель впервые столь явно и недвусмысленно 9вязал научную фантастику с материями социальными, подробно разобрав классические и современные утопии и антиутопии. Выводы, к которым он пришел — что может научная фантастика, а чего нет, — и сегодня мало кто оспорил. И к тому же автор показал, какую огромную роль играет во всяком фантазировании наше подсознание. Даже в декларативно рациональной научной фантастике… Это открытие после Эмиса еще долго не признавали ни писатели, ни читатели, по-прежнему относившиеся к science fiction как к литературе принципиально схематичной, где все можно разложить по полочкам и выстроить в безукоризненную просчитываемую логическую цепочку… Но уже спустя полтора-два десятилетия откровение Эмиса стало общим местом.
Из других книг, посвященных тем или иным аспектам социальной фантастики, отмечу исследования утопий и антиутопий — книгу Чэда Уолша «От утопии к кошмару» (1962), антологию Брюса Франклина, профессора университета Ратжерс, «Будущее совершенно: американская научная фантастика XIX века» (1966), снабженную богатым критическим материалом, а также исследование-библиографию Игнатиуса Кларка «Голоса, пророчествующие войну, 1763–1984», выпущенную в 1966 году и посвященную фантастике военной…
Таков был «тыл» англоязычного фантастоведения перед решающим штурмом. Ждать его осталось недолго — уже в 1970-е годы количество отдельных книжных изданий, посвященных этой литературе, станет исчисляться сотнями. Причем, не только в Америке и Англии.
Франция, например, даже до фантастоведческого бума выпускала по две книги в год — с 1950 по 1966 годы. При том, что самой фантастики на родине Жюля Верна в тот период выходило от силы 10–15 книг в год (имеются в виду произведения французских авторов, а не переводные). Для американцев процентное соотношение прозы и критики невероятное.
Первыми книгами о фантастике, вышедшими во Франции в 1950 году, стали две работы Жан-Жака Бриденна. Перевести их названия на русский язык затруднительно: что-то вроде «Французская литература: научное выражение» и «Французская литература: научное воображение».
Бриденн стал для местной фантастики тем же, чем Сэм Московиц для американской: пионером, увлеченным энтузиастом и пропагандистом. Как и Московиц, Бриденн начинал с серии биографических очерков — их печатал ведущий французский журнал «Фиксьон». Впоследствии автор объединил свои работы под одной, точнее, под двумя обложками. И точно так же, как его заокеанский коллега, был бесценен во всем, что касалось фактов, сведений и деталей, — и абсолютно беспомощен, когда дело доходило до выводов, оценок, перспективы.
Зато в других пионерских исследованиях, таких как «Образы научной фантастики» (1958) Жака Сиклье и Андре Лабарта, «Фантастическая литература во Франции» (1964) Марселя Шнейдера, «Научная фантастика во французской литературе» (1965) и «Научная фантастика» (1964) Жерара Диффлота, чувствовалась рука профессионалов: все указанные авторы были литературоведами и рассматривали феномен science fiction «по гамбургскому счету», без всяких скидок на жанр.
Еще более серьезными (и в этом смысле приемлемыми для академического сообщества) оказались две монографии известного ученого-филолога Роже Кайюа, «В сердце фантастики» (1965) и «Образы, образы» (1966). От него во Франции пошла волна структуралистских исследований на тему вообще фантастического, в которых конкретный жанр — научная фантастика (как широко ее ни понимай) — вообще со временем затерялся в дебрях формальных построений… Зато две другие ранние книги о фантастике на французском языке — «Раздел фантастической литературы, называемый научной фантастикой» (1958) Жака Стернберга и «Космос и воображение» (1965) Элен Тузе — адресованы широкой аудитории. Между прочим, автор второй книги сам пишет фантастику, но, в отличие от ситуации американской, Стернберг — единственный писатель среди пионеров французского фантастоведения.
В 1950 — 60-е годы появились первые книги по фантастике и в других европейских странах. Например, в двуязычной Швейцарии паритет поддержали «Автоматы в литературе воображения» Альфреда Шапюи (1947 — на французском) и «Фантастика и комическое» А. Градмана (1957 — на немецком); в ФРГ вышла монография «От Staatsroman’a до научной фантастики» (1957) Мартина Швонке; в Польше — теоретическая работа «Польская научно-фантастическая проза: проблемы поэтики» (1969) Рышарда Хандке; в Румынии — сборник критических статей под редакцией Иона Хобану «Внимание: будущее!» (1966) и его же популярная история французской фантастики «Будущее началось вчера» (1966).
Наконец, в прежней неразделенной Югославии сборником критических статей «От Лукиана до Лунника» (1965) заявил о себе Дарко Сувин. Через три года он переедет жить и работать в Канаду, став профессором монреальского университета Мак-Гилл и одним из ведущих современных исследователей и теоретиков научной фантастики. В частности, самым квалифицированным и проницательным на Западе знатоком фантастики русской и советской (его анализ произведений Стругацких я считаю непревзойденным).
И поскольку была упомянута литература отечественная, заканчивая с «предысторией» зарубежного фантастоведения, не могу пропустить самую, вероятно, интригующую книгу на эту тему.
Подержать ее в руках, раскрыть и хотя бы пробежать мне не удалось, несмотря на все старания. Почему не удавалось в советские времена на родине, станет ясно, как только я сообщу название книги: Питер Ершов «Научная фантастика и утопическая фантазия в советской литературе» (Peter Yershov «Science Fiction and Utopian Fantasy in Soviet Literature»), а также дату и место издания: 1954, Нью-Йорк.
Но даже когда я не один месяц провел в Америке, разыскать таинственную книжку не смог.
Задумайтесь над датой. 1954 год… Ефремов, хотя и стал известным писателем, еще не выпустил «Туманность Андромеды», Аркадий Стругацкий все еще тянет военную лямку далеко от Москвы — служит офицером-переводчиком, а Борис работает «мэнээсом» в Пулковской обсерватории. А за океаном, в рамках некоей «Программы исследований по СССР» (собственно, ясно, кто в те годы мог заказывать и финансировать подобные программы) издается книга о советской научной фантастике и утопии. Что там анализировал неведомый Питер Ершов, каких произведений касался — Замятина, Толстого, Беляева? — остается только гадать.
Но и этот, казалось бы, частный факт лишь подтверждает одно наблюдение: история научной фантастики — а оказывается, что и фантастоведения — сама по себе фантастична донельзя…
Йен Макдональд
НОЧЬ ВСЕХ МЕРТВЕЦОВ
На горе у Сола полетела передача. Случилось это так — он переключился на шестую скорость, чтобы одолеть крутой подъем. Но шестой скорости не оказалось. Ни пятой, ни четвертой — одна нулевая.
Элена, уже достигнув вершины, насмехалась над тем, как он надрывается и потеет на вьющейся между сосен тропке. Его набухшие мускулы стали похожи на узловатые стволы мезозойских хвойных деревьев, вены и сухожилия натянулись, как канаты висячего моста. Но тут она увидела, что зубчатка отломилась и крутится сама по себе.
Их велосипеды уже успели доблестно выдержать тяжелый переход через горную пустошь, что раскинулась к югу от Ногалеса. Две тысячи долларов штука — но продавец поклялся девичьей честью всех своих незамужних сестер, что эти внедорожники фирмы МТВ проедут, где угодно, исполнят любое желание седока хоть сам пик Эль-Капитан покорят, если надо. И вот на пятый день похода — в трех днях пути от ближайшего дилера фирмы «Дерт-Лобо», как сообщила карманная электронная карта Элены — зубчатая передача превратилась в две одинаковых половинки. А впереди еще десять дней, еще четыреста миль, еще пятьдесят гор, которые так нравятся Соломону Гурски. И все нужно пройти на высшей передаче.
— Вы это должны были предвидеть, господин инженер, — заметила Элена.
— Когда я плачу за велик две тысячи баксов, я никому ничего не должен, — ответил Соломон Гурски. На вершине высокой горы Кровь Христова было жарко — полуденный зной, пропахший смолой престарелых сосен. Знойное марево заволакивало обе долины — ту, откуда Сол с Эленой приехали, и ту, куда они держали путь. — И вообще, знай — я не по этой части инженер. Мои шестеренки гораздо меньше. И, кстати, не ломаются.
Элена отлично знала, по какой части он инженер, да и он знал, каких наук она доктор. Но их роман только начинался — он был в той стадии, когда коллеги по научной работе, сделавшись, к собственному удивлению, любовниками, с огромным удовольствием прикидываются почти не знакомыми между собой.
Согласно карте Элены, в пяти милях ниже по долине имелся населенный пункт. Он назывался Реденсьон. Вполне возможно, что там найдется умелый и расторопный сварщик, ничего не имеющий против норте-долларов.
— Твое счастье — поедем под горку, — сказала Элена, оседлала, сверкнув ярко-синими стегаными шортами, велосипед и пулей унеслась вниз. Не прошло и секунды, как Сол Гурски (рубашка-шорты-туфли-очки-шлем), продираясь сквозь заросли шалфея, устремился вслед. Их отношения все еще не стали привычкой, был тот упоительный период, когда страсть разгорается при одном взгляде на обтянутую ярко-синей лайкрой попку.
Реденсьон значит «избавление». И поселок действительно был избавлением от проблем, какие только возможны в этих приграничных горах: здесь имелись бензоколонка, магазин и кемпинг с трейлерами, где можно было поселиться на день, на неделю или, если вам совсем уж некуда деваться, на всю жизнь. Кафе для дальнобойщиков и джакузи для ночного активного отдыха прямо под звездным небом приграничья. Никаких сварщиков. Вместо них кое-что получше. Всплывшая из жаркого марева густая крона солнечного дерева — такова была первая примета, подсказавшая ехавшим по дряхлому, покрытому трещинами, пустынному шоссе путникам, что Реденсьон уже рядом.
Завод находился в уродливой кирпичной пристройке к домику, где торговали бензином и едой. Сол и Элена обогнули домик. За ними, плененный этими разряженными в попугайские цвета фантастическими существами с колоссальными очками-консервами вместо глаз, увязался какой-то шофер-дальнобойщик. На ходу он жевал сэндвич. Других дел в Реденсьоне в этот знойный понедельник он явно не нашел. Что до Хорхе, хозяина заведения, то он выглядел слишком молодо для того, чтобы торговать бензином, едой, прицепами и, прочими молекулами в Реденсьоне — в зной ли, в холод. Хорхе было лет тридцать (тридцать-плюс-жизненный-опыт). Брюнет с серьезным лицом. В нем чувствовалась какая-то надломленность. Элена сказала Солу по-английски, что у Хорхе, похоже, тяжело на душе. Но сломанной передачей он занялся рьяно, сам помог Солу снять ее с заднего колеса. Восхищенно воззрился на ровненький, гладкий разлом.
Поделиться книгой: