Помоги проекту - поделись книгой:
Мила Надточи, Ирина Петрова
ХОРОШО ОДЕТАЯ ЛОШАДЬ
Скромный портной из рассказа Джеймса Уайта не просто шил костюмы, он вершил большую, межпланетную, политику. Гипербола? Нисколько!
На последних президентских выборах мы вплотную столкнулись с тем, что такое имидж, и какой мощной силой он обладает. Однако не только политикам, но и нам, простым гражданам, не мешает задуматься, ком лучше казаться: невзрачным человеком или «хорошо одетой лошадью». Об этом размышляют авторы статьи: модельер и журналист.
Отсчет истории моды можно начинать с того момента, когда человек окончательно потерял свой волосяной покров, доставшийся ему в наследство от прародителей, обезьян.
Суровое дыхание ледника загнало наших предков обратно в шкуры, заставив прикрыть наготу. Но только ли метеоусловия положили начало тому, что на протяжении тысячелетий владеет умами и сердцами населения планеты — моде? Раскопки первобытных стоянок свидетельствуют, что с первейшей потребностью человека в пище (каменные наконечники копий, стрел) тесно соседствовала другая, как видно, не менее насущная — в красоте, желании выделиться, прямо скажем, из стада, и утвердить свой социальный статус. Голодные и холодные, предки наши вытачивали из камня не одни лишь копья, но и замечательные украшения.
Издревле одежда призвана была защищать — и не только от холода и дождя. Амулет и боевая раскраска — тоже в своем роде одежда, ведь они отделяли ранимое тело от окружающего мира, придавали их обладателю определенную общественную значимость. И сейчас человек, одетый в хорошо сшитый костюм, чувствует себя увереннее, нежели в москошвеевском «изделии».
Стремление к самоидентификации и буйство фантазии со временем привели к тому, что реальное человеческое тело было как бы забыто. От мягких складок греческого хитона одежда резко устремилась к преувеличению форм. Оптический обман (вспомните кринолины) должен был подчеркивать достоинство, соответствующее общественному положению. Дойдя, казалось, до предела, мода все же решила одуматься и поползла обратно, ближе к телу. Сначала, правда, с перекосами то в одну, то в другую сторону: болезненно-осиные» талии либо пикантные турнюры (подушечка пониже талии). Так бы, верно, и продолжалось, если бы властная Коко Шанель не взяла капризницу в свои руки, объявив: «Истинная элегантность всегда предполагает беспрепятственную возможность движения». Мир стал естественнее.
Но это не значит — свободнее. Хотя мы часто говорим: «мода безгранична, она предоставляет нам массу вариантов», было бы самонадеянным полагать, что кто-то из нас получил право выбора. Правда, ныне никто не регламентирует, сколько метров материи может израсходовать на платье жена ремесленника или, скажем, жена дворянина. А ведь доходило до публичных церемоний, на которых замеряли длину шлейфа и, не дай Бог, кто-то позволял себе несколько сантиметров лишку. Публичное «обрезание» бывало более постыдным, нежели порка.
Ныне можно вдоль и поперек пересекать сословные границы (мести эскалатор метро соболями, щелкать семечки платиновыми зубами), но ширина брюк, но высота каблука — это уж будьте любезны… Выходя на улицу, мы сверяемся с журналом мод, как с показаниями термометра.
Правда, в нашем «бесклассовом» обществе, появились сферы, где определенный вид одежды обязателен, как униформа. Женщина, служащая в «приличной» конторе, обязана иметь «офисный вид» (прямая юбка, жакет или пиджак, туфли на каблуке, тщательная прическа и макияж и пр.), который оговаривается в контракте при приеме на работу. Но это — скорее, исключение. Кто же тогда заставляет нас всех: домохозяек и рабочих, инженеров и учителей — неотступно следить за малейшими изменениями в настроении капризной красавицы?
Никто, кроме нас самих, — говорят психологи. Желание быть модным можно трактовать и как стремление выглядеть не хуже других, одеваться, как все. Мы частенько недооцениваем эту потребность людей. Психологи считают подражание формой биологической самозащиты, естественным рефлексом стадных существ. Я в стае, значит, я принят ею, защищен. Причем, чем менее человек является личностью, тем сильнее зависимость от мнения окружающих и веяний моды.
Исстари взоры подражателей были устремлены вверх, к монархам. В истории моды имеется много примеров влияния на нее сильных популярных людей. Таковой была экзотичная для Франции русская княжна Анна Ярославна. Почти единственная блондинка на территории подвластной ей страны, она возбудила страстное желание француженок походить на свою королеву. Все цирюльники корпели над средствами для осветления волос. Или вспомнить супругу Карла VI, Изабеллу Баварскую. Именно она ввела при бургундском дворе геннин — конусообразный головной убор, известный нам по произведениям живописи. Современницы Изабеллы сбривали волосы, выбивавшиеся из-под модной «шляпки», оставляя лишь треугольничек на лбу.
Введению новой моды мог послужить даже физический недостаток. Людовик XIV имел довольно большую шишку на голове и потому был вынужден носить парик непомерной высоты. Придворная челядь незамедлительно обзавелась такими же. Вслед за коротышкой французский двор вышагивал на высоких каблуках, а в угоду колченогому — хромал. Одному независимому аристократу, говорят, сам король задал вопрос, почему тот не хромает. «Я хромаю, Ваше Величество, — нашелся вельможа, — но не на одну, а сразу на две ноги».
С тех пор человеческая натура не изменилась нисколько. Нынче осенью в день концерта легендарной поп-звезды, Майкла Джексона, к стадиону «Динамо» стекались толпы фанаток в черных джинсах и куртках, с «роковой» вьющейся прядью от лба до подбородка.
Этот простой человеческий инстинкт давно приручили и научились эксплуатировать бизнесмены от моды. Зачем всех хотят причесать под одну гребенку? Зачем нас так неотступно обрабатывают? Это можно расценить как элементарное прополаскивание мозгов с одной совершенно конкретной целью — сделать большие деньги. Сначала, для соблазна, облачают телекумиров. На них — индивидуальные модели, из разряда супердорогих. Когда наиболее передовые слои начинают понимать, что без такого галстука жизнь не имеет смысла, товар появляется в бутиках. А через месяц-два этого жаждет уже все население. И тут-то его можно брать «тепленьким» — всучить миллионы галстуков, курток, брюк, футболок. И так во всем мире.
Случалось, правда, жажда подражания использовалась в целях поистине благородных. Так, американцы достигли громадных успехов в оздоровлении нации, введя моду на некурение и вообще здоровый образ жизни. В современном американском кино не встретишь героя, соблазнительно затягивающегося сигаретой. (Зато он есть в телерекламе «Мальборо», которая распространяется исключительно в странах «третьего мира»).
Более того, мощным волевым усилием Америка совершила, казалось, невозможное — вернула любовь к себе своей же нации. 70-е годы стали временем, отмеченным модой на нелюбовь американцев к своей стране. Замешенная на национальном стыде за позорную вьетнамскую кампанию, эта мода получила наиболее яркое выражение в движении хиппи — их философии, поведении, манере одеваться. Внешние атрибуты философии этих молодых людей — нарочито грязных, обтрепанных, апатичных, сексуально распущенных — проникли даже через границы СССР, «самого справедливого» общества.
Впрочем, если бы феномен моды был основан только на страсти чело-зека к подражанию, мы бы до сих пор донашивали шкуры. Другая сторона этого двуликого Януса — в людском стремлении к разнообразию, самовыражению и даже лицедейству.
В шесть лет девочка открыто и наивно заявляет: «Я принцесса!». «Я рыцарь!» — утверждает мальчик. С годами, поверьте, эта уверенность не ослабевает. Женщине хочется выглядеть то роковой красавицей, то наивной милашкой, то волевым руководителем.
Имидж, слово, получившее у нас в последнее время широкое, даже слишком широкое распространение (сделала короткую стрижку — поменяла имидж), идет из глубин человеческой психологии. Имидж — это то, каким человек хотел бы казаться, подчеркнув одну из своих черт или привнеся ее искусственно. Современные универмаги, бутики, салоны мод имеют полный арсенал средств для создания любого образа — романтического, рокового, делового. Существуют, если так можно выразиться, магазины «готового имиджа», например, бутики в стиле «Мальборо» или «Харлей Дэвидсон». Здесь все, от парфюма до сапог, сделает из вас «крутого», крепкого парня.
Да и модельеры, кстати, создают вовсе не юбки, платья и жакеты. Они творят образ, усиливая, гиперболизируя ту или иную черту, в действительности присущую женщине. И вот на подиуме грациозно передвигается женщина-кошка, струится женщина-змея, отмеривает шаги «бизнес-вумен».
Однако все эти штучки, похоже, вызывают сердечные спазмы лишь у наших соотечественниц, изголодавшихся по красивой, «фирменной» одежде. Нашей западной сестре не так легко «запудрить мозги» и что-то всучить. Улицы Цюриха, Женевы, Кельна, Хельсинки поражают несоответствием того, что «для дам» и что «на дамах». Витрины исходят сиянием шелков, бархата, модного нынче кружева, «приличных» костюмов, ювелирных украшений, а немки, англичанки и финки бодро шагают мимо в брюках, громадных башмаках, бесформенных свитерах и коротко постриженные… Напрашивается продолжение — в монахини? Ведь в подобной деловитости есть что-то антисексуальное. Где шпилечка? Где ножка в чулочке? Где кокетливый завиток?
Видимо, сексуальность — явление не только природное, но и экономическое. Соблазнительная женственность — способ выживания для слабого пола, если таковое воплощено в удачном замужестве, покровительстве сильного друга… Если же женщина независима, «выживает» сама, то есть на свои деньги, тогда она надевает брюки, туфли на низком каблуке, потому что в такой «спортивной» форме жить и трудиться, расталкивая локтями конкурентов, гораздо удобнее.
Россиянки же подчеркнуто женственны. Наверное, потому, что ставка на замужество (бизнесмен, иностранец) в данный момент экономически более оправданна, нежели на самостоятельную трудовую деятельность. В бизнес женщин у нас пока не очень пускают.
Однако женская сексуальность все-таки существует, хотя бы в воспоминаниях мужчин или фантазиях модельеров. Жан-Поль Готье создает прозрачное капроновое платье и надевает его на обнаженное женское тело. Но чем меньше «табу», тем шире, похоже, распространяется гей-культура, во всяком случае, феминизация мужчин.
Средневековая эпоха закутала женщину с головы до ног. Но как! Платье точно повторяло все изгибы тела, как бы проявляя его (именно тогда появился косой крой), а пояса на бедрах ниже талии до сих пор считаются одним из наиболее сильных по эротическому воздействию моментов.
Позже стрелкой на весах благонравия становится размах декольте. Триумфом декольте стала эпоха Ренессанса, потом эстафету взяло барокко, еще больше увеличило рококо. Во времена Наполеона модницы пытались использовать прозрачные ткани. Зато никогда не выставляли напоказ ноги. Носок туфли, случайно выглянувший из-под платья, безотказно действовал на мужчин. Помните, как у Пушкина: «Летают ножки милых дам. По их пленительным следам летают пламенные взоры». Обнажение ног в начале нашего века можно без преувеличения назвать революцией в моде.
Мода — исполнение желаний. После тягот второй мировой войны человечеству, уставшему от тяжелых сапог и серых шинелей, нужны были яркие эмоции. Тут же появился понятливый Кристиан Диор и создал «женщину-цветок».
Жан-Поль Готье в некотором смысле повторил судьбу великого модельера. Самый продаваемый художник и модельер эпохи — это немало. Готье почувствовал наш сумасшедший странный мир и сделал эпатажную моду. Это наше время. Согласитесь, сегодня странно бы выглядела женщина рафинированная, изысканная.
А как же равновесие? — спросите вы. Мечтательность и доброту, радость и грусть легко выразить деталями этнического костюма. Это способ оставаться романтиком и не быть осмеянным. Этнические мотивы позволяют выглядеть не как все и в то же время не наступать на горло своему природному стремлению подражания. К тому же это еще и игра — повод и возможность для творчества. Компромисс с собой и обществом.
Те, кто носит сложные по цвету юбки, расшитые блузы, уже не наденет банальные виниловые штаны и прозрачные майки. Этнос в костюме — это вековая мудрость. Для художников это вообще бесценный кладезь. В народном костюме все продумано: ничего лишнего ни в цвете, ни в форме, ни в отделке. Модельеры с одинаковой легкостью заимствуют что-то из русского костюма, восточных орнаментов, латиноамериканских мотивов. Это относится в равной мере как к мужской, так и к женской моде.
Кстати, о мужчинах. Внимательный глаз замечает, что в последнее время в мужской моде идет «тихая революция». И это тоже неспроста: появилось новое поколение очень богатых людей, досуг которых не партия в шахматы с соседом и не футбол на пустыре. «Новые» мужчины могут отправиться на соколиную охоту или в гольф-клуб, размяться с теннисной ракеткой на престижном корте. В бутиках можно встретить одежду не просто для досуга, а для эксклюзивного времяпрепровождения.
Далее события должны развиваться по отработанному сценарию. Сегодня костюм «а-ля соколиная охота» появился в одном экземпляре, завтра в трех. А через некоторое время таких костюмов нашьют тысячи. И будет уже не важно, смогут ли люди, облаченные в эту одежду, позволить себе столь дорогое развлечение.
Сбудется ли этот прогноз? Хорошо бы сбылся. Пусть мужчины одеваются охотниками, ковбоями, спортсменами… Только бы не утвердилась окончательно «мода», которая все шире охватывает массы россиян: нечищеный пиджак, неглаженые брюки, нестриженый затылок. Запах бедности, о котором раньше приходилось только читать, заполняет улицы, перебивая кричащие одеколоны «новых русских». Так что пусть снова вернется мода на опрятный костюм, свежую рубашку и часы с будильником, который по утрам поднимает на работу.
ФАКТЫ
Недавно французская фирма HОLО-3 разработала голографический метод, позволяющий в считанные секунды с точностью до миллиметра измерить и зафиксировать в электронной памяти 150000 индивидуальных параметров человеческого тела. Таким образом любому клиенту можно подобрать идеально сидящее готовое платье. Создатели новой технологии полагают, что прежде всего она пригодится спортсменам — ныне, когда борьба ведется за сотые доли секунды, мизерной складочки на одежде бывает достаточно, чтобы лишиться золотой или серебряной медали.
Ну а Джордж Стайлиос из Брэдфордского университета (Великобритания) помышляет исключительно о Высокой Моде: на дисплее его компьютера возникают то вечерние платья, то пышные блузы и юбки, а заодно и прелестная топ-модель, которую Джордж трудолюбиво одевает, раздевает и вновь облачает в иной наряд… Именуется сия пикантная деятельность проектом Marylin Monroe Meter! Его главная изюминка — великолепная команда виртуальных манекенщиц, чье телосложение и походка «считаны» с живых оригиналов посредством сканирующей лазерной аппаратуры. Для демонстрации новинки на виртуальном подиуме достаточно ввести в память предварительный эскиз и указать, из какого материала предполагается ее сшить. Для подгонки творения модельера к индивидуальной фигуре мастеру не потребуется иголка с ниткой — компьютер самостоятельно выполнит все необходимое.
В Johnson Space Centre (США) начались испытания экспериментальных мини-спутников серии Pixelsat, очень похожих на… электронных бабочек! Пикселем, как известно, называют отдельную точку телевизионного изображения. Аналогия состоит в том, что выпущенный в околоземное пространство на волю солнечного ветра рой симпатичных искусственных насекомых будет передавать на Землю тысячу крошечных картинок. Из них, как из кусочков мозаики, компьютер составит цельное объемное изображение (напоминает лемовских «мурашек», не правда ли?). Стаи «бабочек», запущенных по разным орбитам, смогут также обмениваться информацией. Цена такого устройства просто смехотворна! В модели одного спутничка-бабочки используется стандартная микросхема стоимостью от силы $20, входящая в домашние персональные компьютеры. По мнению Марка Тайдена, разработчика системы, аналогичные роботы, несомые космическими вихрями на крыльях размахом 2 метра, способны выйти за пределы Млечного Пути и устремиться дальше — к иным галактикам. Неужели сбывается стандартный кошмар писателей-фантастов: насекомые (пусть даже электронные) завоевывают Вселенную. Кстати, заложить в электронную память такого «роя» способность к «эволюции» и даже самовоспроизведению — дело нехитрое. И кто знает, не встретят ли наши далекие потомки через сотни лет на звездных трассах рои космических бабочек… Узнают ли те своих создателей?
Р. А. Лафферти
ГЛАВНОЕ ОТКРЫТИЕ РЕЙНБEРДА
Если бы список великих изобретений человечества составлялся действительно по делу, то имя американца Хиггстона Рейнбёрда затмило бы всех. Однако кто его помнит сегодня? Два-три специалиста, и все. Усовершенствовал кузнечные мехи (в 1785 г.), добавил несколько узлов (не самых существенных) в отвал плуга (ок. 1805 г.), изобрел более надежный, хотя и не лучший метод прохождения рифов под парусом, создал ростер для жарки каштанов, клин для колки дров («коготь дьявола») да еще безопасную терку для мускатного ореха (между 1816 и 1817 гг.). И более никаких новшеств за ним не числится.
Правда, и этого хватило, чтобы имя Рейнбёрда не кануло бесследно в Лету. Он по-прежнему на слуху у тех немногих, кто сделал историю техники своим хобби.
Однако слава, похищенная у него историей — или же им у себя самого, — совсем иного рода. Она ни с чем не сравнима и, прямо скажем, уникальна.
Потому что если по делу, так именно Рейнбёрду мы обязаны динамо-машиной, двигателем внутреннего сгорания, электрической лампочкой, электродвигателем, радио, телевидением, сталелитейной и нефтехимической промышленностью, железобетонными конструкциями, монорельсовым транспортом, авиацией, глобальным мониторингом, ядер-ной энергетикой, космонавтикой, телепатией, а также теорией политического и экономического равновесия. Именно он построил ретрогрессор. И заложил основы для коллективного выживания человечества.
Поэтому относительное забвение имени Рейнбёрда иначе, как вопиющей несправедливостью, не назовешь. Однако что делать: сегодня даже некогда непреложные факты, как, например, полная электрификация им в 1799 году Филадельфии (а годом спустя и Бостона, а еще через два года Нью-Йорка), уже таковыми не считаются. В определенном смысле они больше и не являются фактом…
Какое-то объяснение этому недоразумению должно — просто обязано — существовать. А если не объяснение, то хотя бы версия, бесстрастно изложенная внешняя канва — что хотите… Короче, вот она.
В один июньский полдень 1779 года Хиггстон Рейнбёрд, еще будучи совсем молодым человеком, принял ответственное решение, тем самым подтвердив пока еще дремавшую в нем недюжинную изобретательскую жилку.
В тот момент он развлекался соколиной охотой на самой верхушке горы, прозванной Чертовой Головой. Проследив взглядом, как сокол исчез в белой облачной дымке, юноша испытал волнующий прилив радости. А когда птица вернулась с пойманным голубем, юный сокольничий решил, что достиг вершины счастья. Он мог бы провести вот так весь день: стоять на краю отвесной скалы и, сощурившись, наблюдать за парившей в солнечных лучах хищной птицей.
Но было и другое искушение — вернуться домой, чтобы продолжить работу над искрометом, ожидавшим Хиггстона в старом сарае.
Юноша принял решение с тяжким вздохом, ибо никому из нас не дано испытать сразу все радости в один день. Конечно, соколиная охота возбуждает, слов нет, но… не менее притягивал и блестящий медью агрегат в сарае. И Хиггстон начал долгий спуск со скалы.
Впоследствии он все реже и реже взбирался на нее, чтобы поохотиться, а спустя несколько лет и вовсе забросил это занятие. Он выбрал другой путь — карьеру изобретателя — и шел по нему, не сворачивая, все шестьдесят пять лет.
А тот искромет не принес Хиггстону успеха. Оказалось, что прибор слишком дорог, ненадежен и мало в чем превосходит обычный кремень. В то время существовало множество иных способов зажечь огонь — на худой конец позаимствовать головешку у соседей. И хотя для искромета не нашлось рынка сбыта, все равно это была прекрасная машина, основу которой составлял массивный намагниченный утюг, опутанный коваными медными лентами и высекавший искры с помощью столь же массивной заводной рукоятки. Рейнбёрд так и не сподобился довести прибор до конца, зато впоследствии с успехом использовал отдельные наработки в других изобретениях. В частности, построенный им на исходе жизни ретрогрессор тоже не мог бы появиться на свет, коль юноша предпочел бы соколиную охоту искромету.
Главными же искусами для Рейнбёрда всегда оставались пар, железо и самые разнообразные приборы. Он изобрел отличный токарный станок. Произвел революцию в плавке металлов и горном деле. Все перевернул вверх ногами в энергетике, заставив пар ходить по замкнутому циклу… Да, не обходилось без ошибок, он не раз упирался в глухую стену, тратил целые десятилетия впустую, но и успел за жизнь столько, что трудно поверить.
Он женился на Одри — сварливой и придирчивой особе. Однако он Прекрасно понимал, что в любом предприятии, тем более изобретательском, успех зависит от наличия ясных целей и стимулов, а природная рассеянность и несобранность Рейнбёрда настоятельно требовали Чьей-то жесткой руки.
Он построил первый пароход и первый паровоз. Первая молотилка — тоже его рук дело. Он очистил леса, сжигая гнилую древесину в изобретенных им гигантских бездымных печах, и спроектировал принципиально новые города. Он поставил крест на рабстве в южных штатах, повсеместно внедрив паровые ткацкие станки; и всю жизнь власть и богатство следовали за ним по пятам.
Хорошо это или плохо, но Рейнбёрд вывел свою страну на магистральный путь, на котором вряд ли оставалось место для юношеских увлечений вроде соколиной охоты. Никому еще, вероятно, не удавалось на протяжении одной человеческой жизни столь разительно изменить облик целой нации.
Он возглавил технологический переворот в промышленности, снабдив ее каучуком, добытым в тропиках, и пластмассами, полученными в лабораториях. Научился качать нефть из скважин, использовать для освещения и в качестве топлива природный газ.
Он был увенчан многими наградами и не испытывал недостатка в деньгах и славе. И в конце жизни, мысленно оглядываясь назад, имел все основания считать, что прожил жизнь не напрасно.
«Да, но при этом я очень многое упустил из виду, прошляпил, недосмотрел. Потратил впустую уйму времени. Если бы не эти тупики и ложные ходы, по которым я блуждал годами, я бы столько всего еще мог совершить! Я привел машинное производство к зениту, но даже не подступился к самой совершенной машине из всех — человеческому, мозгу. Просто использовал дар, данный мне Природой, но так и не удосужился изучить его, тем более усовершенствовать. Те, кто придет после меня, все равно когда-то займутся им вплотную, но как же мне самому хочется разобраться в этом хитром механизме! А теперь поздно».
Он вернулся в лабораторию и, чувствуя, как подступает старость, продолжил работу над стареньким искрометом. Он дал жизнь многочисленным «отпрыскам» своего изобретения — целой россыпи технических игрушек (при этом сам не считал их таковыми). Построил телевокс, единственным практическим применением которого стала возможность выслушивать ворчание Одри на расстоянии. Установил небольшую паровую динамо-машину в доме и провел электричество в сарай, где по-прежнему вечерами что-то мастерил.
Там он и построил ретрогрессор.
«Будь у меня побольше времени, я бы еще столько всего изобрел, двигаясь по пути, который однажды выбрал. Но, сдается мне, конец его близок. Как будто добираешься до заветных ворот, раскрываешь их и видишь огромный мир — а войти уже не остается ни времени, ни сил».
В сердцах он ударил ладонью по спинке стула, и тот развалился.
«Вот — и стула-то сносного не сумел изобрести. Даже не пытался.
Сколько всего на свете неуклюжего, неповоротливого, недоведенного, к чему я мог бы приложить руки! Я бы подтолкнул Америку еще на пару десятилетий вперед. Но все проклятые тупики, ошибки, долгие блуждания вслепую. Десять лет потеряно там, двенадцать здесь… Если б только с самого начала знать, что истина, а что ложь, я бы переложил на плечи других всю никчемную работу, а сам бы занялся только тем, с чем никому, кроме меня, не справиться! Разглядеть бы ту связующую нить, вернуться назад, найти ее и вплести в нужный узор… О, эти потери — пустыня, в которой обречен витать талант! И если б хоть какой-то наставник! Или карта, ключ, а еще лучше — полная шляпа ключей… Природа не обделила меня проницательностью, не раз помогавшей отыскивать верный путь. Но всегда оставались другие дороги, ведущие прямо к цели, хотя я-то о них узнавал слишком поздно… Однако не будь я Рейнбёрдом, если не найду способ усовершенствовать само совершенство!»
С этими мыслями он пододвинул к себе лист бумаги и начал составлять список того, что нужно усовершенствовать в первую очередь. Но, не написав и десяти строчек, в раздражении отбросил перо.
«И паршивого автоматического пера не изобрел — даже не пытался!»
Он наполнил бокал, однако после первого же глотка лицо Рейнбёрда перекосила гримаса отвращения.
«И это дрянное виски так и не научился очищать как следует — хотя ведь вертелась в голове мыслишка на сей счет. Да, я многое не успел. Однако нытьем делу не поможешь».
И он надолго задумался.
«Но ведь я могу рассказать об этом самому себе — тогда, когда можно все исправить!»
С этими словами он включил ретрогрессор и перенесся ровно на шестьдесят пять лет назад и на две тысячи футов вверх.
В один июньский полдень 1779 года Хиггстон Рейнбёрд развлекался соколиной охотой на самой верхушке Чертовой Головы. Проследив взглядом, как сокол исчез в белой облачной дымке, юноша почувствовал, что в этом его увлечении определенно что-то есть. А когда птица вернулась и бросила к его ногам мертвого голубя, молодой человек испытал…
— Да, это счастье, — произнес неведомо откуда взявшийся старик.
— Но мясо будет жестким, и ты с ним намучаешься. Сядь, Хиггстон, и выслушай меня.
— Почему вы так уверены насчет мяса? Кто вы такой и как вообще сюда забрались — в столь преклонном возрасте, да еще и незаметно? И откуда вы знаете, как меня зовут?
— Я сам когда-то съел этого голубя и до сих пор помню, до чего же он оказался жестким. Кто я? Всего лишь старик, которому есть от чего предостеречь тебя; попал же я сюда с помощью машины, которую изобрел сам. А то, что тебя зовут Хиггстоном, так кому же это знать, как не мне — ведь я и есть Хиггстон. Тебя ли назвали в мою честь, или меня в твою, сейчас уже и не вспомню… Да, кстати, а кто из нас старше?
— Полагаю, что вы, почтеннейший. Я, кстати, тоже немного мастерю по вечерам. Как работает та машина, что доставила вас сюда?
— Все началось… да, все началось с того искромета, которым заняты сейчас твои мысли, Хиггстон. Пройдет немало лет, а ты будешь что-то добавлять, переделывать, совершенствовать. Ты еще провозишься с проклятым силовым полем, пока научишься понемножечку изгибать его!.. Однако сейчас я вижу перед собой лишь лопоухого дуралея с горшком вместо головы, весьма далекого от того прекрасного образа, который сохранился в моей памяти. Она же, впрочем, подсказывает, что у тебя все впереди. Слушай меня внимательно, так внимательно, как никого в жизни. Сомневаюсь, что у меня будет возможность повторить сказанное. Я сохраню тебе годы и десятилетия, которые ты потратил бы впустую, я выведу тебя на самую лучшую из всех дорог, относительно коих существует превратное мнение, что каждому дано пройти по ним только единожды. Парень, я подстрахую тебя от каждого неверного шага и укажу, куда идти, чтобы не пропасть.
— Давай, старый фокусник, говори! Обещаю, что никто еще не слушал тебя так внимательно, как я.
И он действительно слушал, не проронив ни слова, пока старик рассказывал. Добрых пять часов, но не произнес ни одного лишнего слова, потому что оба относились к породе людей, не привыкших праздно чесать языками. Старик объяснял юноше, что пар — это еще не все (хотя сам когда-то считал именно так), что его мощь огромна, но не безгранична, в отличие от иных источников энергии. Он советовал обратить внимание на возможности, открываемые усилителями и обратной связью, а также изыскивать максимально легкие среды для передачи энергии: провод — вместо угольной тележки, для перемещения которой нужен мул; воздух — вместо проводов; космический эфир — вместо воздуха. Предостерегал от бессмысленной траты времени на поддержку явно устаревшего, пытался уберечь от бездонной топи стереотипов — в словах и мыслях.
Он убеждал не тратить драгоценные месяцы на создание идеального удалителя яблочной сердцевины: идеального не создаст никто и никогда. И заклинал не «зацикливаться» на самоходных санях, питаемых от батареек, ибо возможны транспортные средства побыстрее санок.
Пусть другие изобретают новые щетки для чистки замши и кремы для загара. И пользуются, как раньше, услугами возниц, формовщиков свечей и бондарей. Нужда в улучшении жилищ, конюшен, лестниц-стремянок, точильных камней будет сохраняться всегда — значит, кто-то будет постоянно их усовершенствовать. И ладно! Если застежки на башмаках, решетки для дров в камине, прессы для приготовления сыра и прочие столь же необходимые предметы так непрактичны и внешне «не смотрятся», оставим «доводку» другим. «Холодных сапожников» хватит во все времена, а Хиггстону по плечу высший класс, то, с чем никто больше не справится.
Конечно, наступят времена, когда исчезнет само слово «кузнец», как уже почти случилось с «лучником» или «бондарем». Но для ищущего ума, открытого всему новому, рынок также всегда будет широко распахнут.
Затем старик перешел к конкретным советам. Он продемонстрировал юному Хиггстону чертеж одного хитроумного крючка на токарном станке, который сэкономит время и силы. Научил, как вытягивать проволоку (вместо того чтобы получать ее с помощью ковки). Предложил использовать в качестве изолятора слюду, пока не станут доступны другие материалы с теми же свойствами.
— А вот еще некоторые заковыристые штучки, которые тебе придется принять на веру, — добавил старик. — Это о них говорят: сперва узнай «что» и лишь потом погружайся в глубины «почему».
И он рассказал о многофункциональных крепежных блоках, о самоинициирующем поле, о коммутации, о возможностях, которые открывает альтерация, если использовать ее на всю катушку. Словом, он открыл ему глаза на великое множество вещей, относящихся к широкой сфере применений.
— Кстати, практику не повредит и кое-какая математика, — заключил свой рассказ старик. — Я-то был самоучкой, и это мне часто мешало.
И прямо в пыли, покрывавшей вершину горы, старик пальцем нацарапал необходимые математические символы. Он обучил юного Хиггстона натуральным логарифмам, векторной алгебре, математическому анализу и подобным вещам, стараясь не слишком углубляться в дебри, Ибо даже для столь смышленого паренька освоить все это в течение нескольких минут оказалось задачкой на пределе умственных возможностей.
Под конец юноше был дан еще ряд практичных советов, как строить будущие отношения с Одри. Впрочем, относительно последнего старый Хиггстон заблуждался: искусству жить со сварливой женой научить нельзя…
— А теперь сажай на цепь своего сокола и отправляйся вниз. За работу! — заключил старик.
И юный Хиггстон Рейнбёрд так и поступил.
Поделиться книгой: