Садок судей II

«Перед зеркалом свеча…»

Op. № 40.

Перед зеркалом свеча С странной миной палача У девичьего плеча Острие влачит меча, Вкруг ее ночная тьма, Исступленная зима Угловата и пряма, Оковавшая дома.

1901

Николай Бурлюк

Сбежавшие музы

Были сумерки. Еще бессильный после долгой болезни вышел покачиваясь, в полутемную залу и стал у окна. Прислонившись лбом к холодному стеклу смотрел как постепенно угасали последние отблески зари и застывали деревья.

Кружилась голова и во рту было сладко как от варенья.

Снаружи не доносилось ни звука и лишь в комнатах потрескивала мебель.

Вдруг обернулся: — за дверью шептались. Прислушался; — ни шороха. Конечно показалось, — шум в ушах, знаете, после долгой болезни.

Задумался и присел на край стула. Зыбкий свет звезд не мог разогнать тьмы глубокой комнаты.

Что это? Сдавленный женский смех и шорох платья у двери в библиотеку.

Потом различил — «Тише! Он спит! Снимите ботинки!» — Заскрипела дверь и вошли. Слышны были только шаги и прерывистое дыхание. Минуту спустя все затихло. Пошевельнулся и кашлянул — ни звука. Встал подошел к двери и попробовал — заперта. «Не хорошо, галлюцинации — рано поднялся».

На следующий день встал около одиннадцати и, позавтракав, пошел в читальню. Всюду легла пыль и фотографии с греческих и римских памятников пожелтели, а на снимке с любимого остийского саркофага с удивлением заметил исчезновение муз. Лишь кое-где лежали — где недописанный папирус, где котурны и трагическая маска, а флейта Эвтерпы валялась разбитая на куски.

Полуночный огонь

Рокот экипажа и прохлада ночи усыпили путника. Гармония движения и покоя превратилась в музыку, к которой под самое утро присоединились фырканье лошадей и ободрительные окрики возницы.

Проснувшись, Василий увидел между коренником и пристяжной телеграфный столб смущенного кучера и понял причину шума. Отрезвленный маленьким происшествием, уже не мог спать и только вникал в последние аккорды ночной игры.

Скоро показалась деревня и когда подъехали к крыльцу солнце бросало первые лучи на верхушки сада.

Потихоньку вошел в незапертый дом. Все домашние спали. В полутемных комнатах теплый воздух ласкал и валил на постель. Не сопротивляясь сладкому позыву, пробрался в свою комнату и лег. Последним звуком донесшимся до его слуха быль кошачий крик павлинов.

Когда проснулся — вечерело. День ушел и края туч уже чуть-чуть розовели. Братья и сестры ушли в сад. Спросил у матери приезжал кто-нибудь во время его отсутствия. — «Никто, а вот письмо так есть…» Конверт узкий и длинный, незнакомый почерк. Распечатал и заглянул — сухой дубовый лист и больше ничего.

Кто мог пошутить?

Солнце из-за плесени туч едва значилось красным огнем. В саду и тихо и пустынно. Встретил дочь механика. «Как, вы, Вася с красным левкоем?» Ответил важно — «сожигаю незрелые надежды».

Всюду запылал огонь. В дом — где голубела лампа, где шаталась зыбкая свеча. У бани языки лизали стену и на фоне их источников — истопник, может-быть один из отроков.

Хотя быль август — лег на террасе.

Легши ветер нес с моря обрывки тумана и шуршал в деревьях.

Проснулся от холода — сползло одеяло, может-быть кто-то дунул. Тихий туман залил сад. Подушка и волосы влажны и холодны. Сквозь белый сумрак перекошенная луна никла в темных пятнах туч. В душе течет вода. Кто это может так поздно мыться? Крикнул: «Эй, кто там купается?» Ответа нет. Василий встал и нагой пошел к душу. Дверь открыта и на скамейке нет одежды. Вода падает полным столбом, а в нем бледная фигура чужого юноши. Зеленое лицо покрыто струями, глаза закрыты. Вода резво бежит и с шумом растекается по полу, а незнакомец недвижим и безмолвен. Вдруг сзади на пороге зашуршало. Василий обернулся и увидел язык пламени. Он осторожно переползал на постилку душа. Потом мимо Василия он, шурша и извиваясь, с голубым дымом, покатился к струе воды. Чужой юноша, увидя огонь, заерзал и сжался, но огонь уже заметил его. Потрескивая по мокрым доскам, овился вокруг звонкой струи. Юноша позеленел еще больше, а огонь прогрыз водяную броню и приник к его телу. Белые жилки побежали наискось по телу незнакомца, а между ними зеленела тонкая плоть листа. Пламя желтой гусеницей изгрызло лист, вода глухо ниспадала, а Василий смотрел. Гусеница на листе свила вокруг себя кокон, а лист пожелтел и скрутился. Вода со стоном убегала по темному полу. В маленькое окошко под крышей глянул месяц и осветил истощенную струю. Скудные нити воды заблестели под мутным светом и более я ничего не увидел.

Наездница

Милой Симе

Мы воду пьем — кто из стакана, А кто прильнув к струе устами, В пути и в хижине желанна Она прозрачными перстами. Весной — разлившейся рекою Гнет затопленные деревья, И, изогнувшись за лукою Стремится непреклонность девья. Мы воду пьем — кто из стакана, А кто прильнув к струе устами Среди весеннего тумана Идя полночными брегами. Не видно звезд, но сумрак светел Упав в серебряные стены. В полях наездницы не встретил Лишь находил обрывки пены. Но сквозь туман вдруг слышу шепот И вижу как, колебля иву, Струя весны, забывши ропот. Несет разметанную гриву.

Я

«И в комнате тихие углы…»

Студеной ночи воздух зимний Нисходит холодя полы И мраз бодрит как строгий схимник А за окном звезду следя Смеются девушки беспечно И путь небес — напиток млечный Им материнства череда.

1901 г.

«В поле ветра пьяный бред…»

В поле ветра пьяный бред И коляски темный верх Точно девы капюшон. Гаснет дня последний свет Зимний вечер день поверг Сумрак бури звезд лишен. Кони рады ласкам вьюг Кобылицам хладных пург Их развеянные гривы Свиты с гривами подруг Ветр степей седой теург Сыплет пеною игривой.

1910 г. Декабрь

«С легким вздохом тихим шагом…»

С легким вздохом тихим шагом Через сумрак смутных дней По равнинам и оврагам Древней родины моей, По ее лесным цветам, По невспаханным полям, По шуршащим очеретам, По ручьям и болотам, Каждый вечер ходит кто-то Утомленный и больной В голубых глазах дремота Греет вещей теплотой. И в плаще ночей широком, Плещет, плещет на реке, Оставляя ненароком След копыта на песке.

1910 г.

«Как после этого не молвить…»

Как после этого не молвить, Что тихой осени рука Так нежно гладит паука Желая тайный долг исполнить. Как после этого не вянуть Цветам и маленькой траве, Когда в невольной синеве Так облака готовы кануть. Как после этого не стынуть Слезами смоченным устам Когда колеблешься ты сам, Пугаясь смерти жребий вынуть.

1910 г. 31-го августа

«Проходят дни невольной страсти…»

Проходят дни невольной страсти, Цветут деревья и вода, Земли зеленая руда Плетет узорчатые снасти. Чернеет остов корабельный И осени уже рука Канат работы паука Кидает в воздух беспредельный.

1910 г. август

«Я мальчик маленький — не боле…»

Я мальчик маленький — не боле, А может быть, лишь внук детей И только чувствую острей Пустынность горестного поля.

1910 г. декабрь

«Что если я, блуждая втуне…»

Что если я, блуждая втуне По этим улицам и дням, Веселый странник накануне Пути к далеким островам. Что если я совсем случайно Попал под Северный венец И скоро выйду наконец Из жизни сумрачныя тайны. Что если я, заснув в туманах, Печально плещущей Невы, Очнусь на солнечных полянах В качаньи ветреной травы.

1910 г. сентябрь

«Как станет все необычайно…»

Как станет все необычайно И превратится в мир чудес, Когда почувствую случайно Как беспределен свод небес. Смотрю ль на голубей и галок Из окон дома моего, Дивлюся более всего Их видом зябнущих гадалок. Иль выйду легкою стопой На Петербургский тротуар Спешу вдохнуть квартир угар. Смущаясь тихою толпой.

1910 г.

Владимир Маяковский

«В шатрах истертых масок цвель где…»

В шатрах истертых масок цвель где Из ран лотков сочилась клюква А сквозь меня на лунном сельде Скакала крашеная буква . . . . . . . . . . . . . . . Вбиваю гулко шага сваи, Бросаю в бубны улиц дробь я Ходьбой усталые трамваи Скрестили синих молний копья . . . . . . . . . . . . . . . В резкой руке единый глаз, Кривая площадь кралась близко Смотрело небо в белый газ Безглазым ликом Василиска.

Отплытие

простыню вод под брюхом крылий. порвал на волны белый зуб. был вой трубы как запах лили любовь кричавших медью труб. и взвизг сирен забыл у входов недоуменье фонарей в ушах оглохших пароходов горели серьги якорей

Алексей Крученых

Мятеж на снегу

Слова с чужими брюхами и др.

Сарча, кроча буга на вихроль опохромель пяти конепыт проездовал вза спренькурый смелуб вашуб выньку женрогуловарый спар в том еже спиноброхинкому бурль се вотарнь сумре на ванишест сен гирно куп вспадина.

Дверь свежие маки расцелую пышет закат мальчик собачка поэт младенчество лет Удар нож ток посинело живи живешь умираешь жизнь скучнее смерти смерти живи мертвец сосущий мертвых всегда свежих и так живу полый протух Петух мудрости. Убывала вода А в белых конях не было воды Э старцы подкатывают пальму иссохла пещера в ней явства Е благодатные мысли прорезывают потолок износились все слова на конях застыло олово висят портки мудрецы без работы зевают зев змия зевнул проглотил оз пар от лошади тело научился сам ловить раков питаюсь бей надувалу ого-го О — ой и душно мне не пускают плетка в нос лезут мудрецы живут долго день долгий а другие качурятся ни в тебе ни в себе не нахожуся НЕТ горе горе и стал я видеть вдоль и по — перек ничего не вижу не сидят на реке благополучной не скучной жуют дыни петух бегает клюет умилился нож и не режет так было раньше а написанное раньше — теперь

Наталья Гончарова. Голова клоуна

Елена Гуро

Из цикла «Небесные верблюжата»

Посвящается Ольге Громозовой

Газетное объявление

Верблюжьего пуха особо теплые фуфайки, кальсоны, чулки и наживотнички.

Это делается так: ловят в засаду молодых светлых духов, длинноватых и добрых, похожих на золотистых долговязых верблюжат, покрытых пухом святого сияния. Сгоняют их в кучу, щелкая по воздуху бичом, и нежные, добродушные создания, слишком добрые, чтобы понять, как это делают боль, толпятся, теснятся, протягивая друг через друга шеи, жмутся о грубую загородку, теряя с себя в тесноте свой нежный пух.

Этот-то пух небесных верблюжат, особо теплый весенним живоносным теплом, и собирают потом с земли и ткут из него фуфайки.

— А как же бедных верблюжат так и убьют? — спросили меня с беспокойством.

— Чего их убивать, — их погоняют, погоняют, пока пух с них пообобьется, да и выпустят обратно в небо до следующего раза, а пух у них отрастает в одну минуту еще лучше прежнего.

На еловом повороте

Крепите снасти!   Норд-Вест! Смельчаком унеслась   в небо вершина И стала недоступно   И строго     на краю, От её присутствия небо — выше.

Этого нельзя же показать каждому?

Прости, что я пою о тебе, береговая сторона,   Ты такая гордая. Прости, что страдаю за тебя,   Когда люди, не замечающие твоей красоты, Надругаются над тобою и рубят твой лес.   Ты такая далёкая И недоступная.   Твоя душа исчезает как блеск Твоего залива,   Когда видишь его близко у своих ног. Прости, что я пришёл и нарушил   Чистоту твоего одиночества, Ты — царственная.

Весна, весна

Какой смешной был верблюжонок — прилежный. Старательно готовился к экзаменам и потом проваливался от застенчивости, да чудачества. А по зарям, чем бы прилечь носом в подушку, — украдкой писал стихи.

От прилежания отнимал у себя радость первых листьев в весеннем небе. А не умел, чтобы брюки не вылезали из-за пояса и чтобы рубашка не висела мешком, и перед чужими было бы ловко.

Не умел представиться, что не хочет играть в лаун-теннис, — и видели все, что не умеет от застенчивости, и что хочет застенчивость скрыть и тоже не умеет, и мучительно знал он, что на самой спине у него читают, как ему невыносимо неловко… И он видел потому веселье чаще всего удаляющимся или мелькающим вдали сквозь деревья.

Да, но на дне зеркальных озер яснятся журавлиные нетронутые зори. Одинокие чистые небеса.

Когда верблюжонок смотрел на небо, в розовом небе разливался родной теплый край.

* * *

О, полной чашей богато ты — сердце, во все поверившее.

* * *

Раздумья — возвеличенные одиночеством.

Поймут ли это те, — чья судьба всегда греться у чужих огней? Чужие огни дают мало тепла: — и от них часто прогоняют.

* * *

Венчанная елка все мчится вверх, в голубую бездну, и все остается перед глазами, и все-таки победоносно мчится вверх.

И вот делается ужасно стыдно за все свои протори и убытки.

Обещаемся не опускать глаза, когда нас встретят с насмешкой те, кого мы любим. (И те, кому мы вчера верили — или еще сегодня утром). Нет! Мы примем их насмешку в тихие, ясные, широко раскрытые наши глаза и будем ее носить на груди нашей, как орден, не скрывая.

Это насмешка того, — кому я хочу счастья…

Все мои мечты да соберутся вкруг твоей головы: мечты счастливого мечтателя, — вкруг тебя, мой бедный, бедный насмешник.

Я глуп, я бездарен, я неловок, но я молюсь вам, высокие елки. Я очень даже неловок, я — трус. Я вчера испугался человека, которого не уважаю. Я из трусости не могу выучиться на велосипеде. У меня ни на что не хватает силы воли, но я молюсь вам, высокие елки.

Я вчера доброй даме, которая дала мне молока и бисквитов, не решился признаться, что я — пишу декадентские стихи, из мучительного страха, — что она спросит меня, где меня печатают? И вот сказал, что главное призванье моей жизни с увлеченьем давать уроки. Сегодня я от стыда и раскаяния — колочу себя…