– Может, я буду просто Gleb? – говорит он.

– Нет, по имени нельзя, – отвечает Снежана, – это у меня правило. Я хотела всех назвать, как гномов, но они отказались. Я и подумала – а вдруг их больше семи будет? Так что теперь каждый сам себе выбирает. Я тебе сейчас расскажу, кто там есть. – Она лезет в сумочку, роется там, потом вываливает содержимое на стол. – Смотри, сейчас узнаешь мою душу. Слыхал же? Душа женщины – то, что у нее в сумочке?

Глеб пьет "Гиннес" и смотрит, как Снежана перебирает выброшенные из сумочки предметы.

– Смотри, – говорит она, – вот теперь сумочка пуста. Это означает: душа женщины по сути есть совокупность пустотных элементов. Пелевин у китайцев вычитал, я знаю. – Она смеется. – А раньше моя душа была… Вот – еженедельником с Golden Gate Bridge, еще брелком в виде статуи Свободы, тушью для ресниц, губной помадой, ароматическими шариками для ванны из "Артиколи" и безымянными презервативами, числом два. Важнее всего – презервативы. Знаешь, почему? Потому что в душе девушки всегда есть место любви! А ручки, ручки в душе девушки как раз и нет.

В душе девушки, думает Снежана, есть место любви, место ненависти, место грусти и тоске, место печали и надежде, место воспоминаниям и место страхам, место памяти, место восторгу, место яхочуводки и место яхочуебаться, есть место для буквы "А" в круге, для сторчавшегося любовника, для старых альбомов Егора Летова, для саундтрека к "Pulp Fiction", для романов Пелевина, для мамы, которая умерла, так и не доехав до больницы, для мачехи, которая в общем-то была клевая тетка. И, конечно же, есть место для семи белоснежкиных гномов, и это место заполнено не до конца.

Глеб протягивает свою ручку и Снежана пишет в блокноте пять имен:

Snowball

SupR

BoneyM

het

Undi

– Сноубол – это ты, – говорит Глеб.

– Точно, – кивает Снежана. – А кто такие Суп-эР, Бони-эМ, Хет и Унди, тебе и не нужно знать. Просто выбираешь себе ник и начинаешь тусоваться онлайн. Как тебя в школе называли?

– У нас были не прозвища, а мифология, – смущается Глеб. – Я, например, трахался с маленьким зеленым человечком по имени Гл. Мой приятель Феликс был Железным, как Дзержинский, основатель КГБ, и еще гомосеком, потому что есть Железный Дровосек… ну, который Tin Man у Баума. – Почему-то Глеб думает: по-английски Снежане будет понятнее. Он забывает: Снежана выросла в Москве и, конечно же, знает, кто такие Дзержинский и Железный Дровосек.

– Вы, смотрю, были чудовищные похабники, – хихикает она.

– Не знаю. – Глеб на секунду вспоминает Емелю и пизду подмышкой. – Нет, мы просто были матшкольные мальчики из хороших семей. А тут подростковый возраст, гормональный всплеск. Но мы же только говорить об этом могли. Мы девочек наших даже поцеловать стеснялись.

– Глупые вы были.

– Да, – убежденно говорит Глеб. – Мы были глупые.

Глеб пьет вторую кружку "Гиннеса", Снежана допивает белое вино, они перебирают вариант за вариантом (Хочешь, будешь пионер, раз ты новичок у нас в сети?), и в конце концов Снежана решительно пишет на бумажке еще одно слово:

– Вот. Будешь kadet. Не пионер, но похоже.

– А я вообще знаю этих людей? – спросил Глеб.

– Ну, процентов на 70. Кое-кого даже ближе, чем предполагаешь, – и Снежана опять смеется.

– И чем вы там занимаетесь?

– Ничем, просто беседуем, шутим. Вот, вчера придумали, что, если делать Азбуку Русского Интернета, то Шварцеру, как главному вруну, надо дать букву "в", чтобы его домен назывался "в.ру".

Вино в ее бокале закончилось. Снежана встает:

– Пойду отолью. – Глеб улыбается, а она добавляет: – Ты должен был сказать: that's a little bit more information than I need.

Глеб кивает и смотрит, как Снежана проталкивается сквозь толпу. Он устал. Ирландский паб почему-то стал раздражать. По сути, такой же нереальный, как Снежанин айэрсишный канал: все здесь будто надели маски – спрятались за ними, точно за никнеймами. За соседним столиком сидят бородатый мужчина и печальноглазая девушка. Что их связывает? Они друзья? Коллеги? Любовники? Или – все вместе и ничего, как он и Снежана? На листке из Снежаниного блокнота Глеб машинально рисует японский иероглиф – и снова думает про Таню.

В то лето, когда они познакомились, Таня училась рисовать иероглифы. Она даже понимала их значение и объясняла Глебу магический смысл. Ветер развевал выцветшие на солнце волосы. На самом деле, думает Глеб, Таня просто любила рисовать – все равно, что: она же художница. Всех иероглифов он не запомнил, но этот ему понравился и, чтобы произвести на Таню впечатление, Глеб научился рисовать его машинально, без мыслей, почти единым росчерком.

Снежана заглядывает через плечо:

– Что ты нарисовал?

Глеб закрывает блокнот, но Снежана не унимается: А это имеет ко мне отношение?

– Да, – отвечает Глеб, потому что ответить "нет" было бы невежливо. – Самое непосредственное.

Снежана сгребает вещи в сумку и щелкает замочком.

– Поймаешь мне такси? – говорит она.

Глеб смотрит на удаляющиеся огни машины, чувствует себя обманутым. Не сомневался: они поедут к нему, теперь стоит в растерянности. Сказала, что едет к подруге. Какая еще подруга, на ночь глядя?

Вероятно, он что-то сделал не так. Может, Снежана обиделась, что не объяснил про иероглиф? Или, может, Снежане просто не понравилось с ним в прошлый раз? Зачем же тогда весь вечер рассказывать о своих любовниках?

Глеб едет в Ясенево, отдать карточку Visa Абрамову, но в квартире пусто, на полу разбросаны машинописные листы, постель не застлана, и только к холодильнику магнитом пришпилена небрежная записка:

Спасибо за гостеприимство. Выйду на связь. Твой ВА.

Абрамов исчез.

16

Положить "старку" в полиэтиленовый бесплатный пакет, в другой – бутылку Gordon's и двухлитровку тоника. Можно и так запоминать время: по спиртным напиткам. Лето 1996 года, пятого года от распада Империи Зла. Кристалловская "Старка" – наименее фальшивая водка, джин-тоник – самый модный напиток. Кто победнее – пьет из зеленых банок, кто побогаче – разбавляет сам, Gordon's или Beefeater. Сегодня у нас праздник, день рождения Снежаны, поэтому мы гуляем.

Я люблю Снежану. Она милая и совсем молодая. Она не думает о будущем, не планирует заводить детей и порхает, словно с цветка на цветок – бабочка, перелетая из одного дня – в следующий. Мне нравится ее манера складывать губы, привычка задирать короткие юбки, показывая кружевную резинку чулка, громкий голос, готовый прорваться крик. Нравится, что он никогда не прорывается. Нравиться, как она произносит мое имя – "Андрей" – с долгим "А" в начале, словно обведенным в кружок ее полуоткрытых губ.

Несколько лет назад все пили цветные ликеры с запахом альдегида, пили спирт "Рояль", которым было легко отравиться, пили ликер "Амаретто". Саша говорила про кого-то: он из тех мужиков, которые верят, что если девушку угостить "Амаретто" с шампанским, она не устоит.

Никогда не проверял, честно говоря. С той же Сашей мы легко обходились без всяких спиртных напитков.

Я не знаю, куда они подевались: спирт "Рояль", ликеры с запахом альдегида и "Амаретто", делавший любого мужчину неотразимым. Не знаю, куда делась Саша, крупная блондинка, воплощение мечты самца-производителя. Потому и расстались, если в двух словах.

Два пакета беру я, два отдаю Глебу. Идти недалеко, и дорога знакома: круглосуточный супермаркет, ближайший к Хрустальному. Расстояния все сокращаются: в Универ я ездил ровно час, на работу – сорок пять минут. Теперь же самый долгий маршрут – до ближайшего магазина. Десять минут, очень неспешным шагом. Вероятно, это и называется: акклиматизироваться в Москве.

Мне казалось, сорок пять минут – достаточный срок, чтобы все, чем я занимался на работе, испарилось из головы. Чтобы регистры мозга очистились, оперативная или какая там еще память готова была к восприятию мира. Но я заблуждался: сорока пяти минут никак не хватало.

Мы поднимаемся с Глебом по лестнице, лифт не работает. На стене между третьим и четвертым этажом кто-то написал: "Буду пагибать малодым". Глеб удивляется безграмотности.

– Это цитата, – объясняю я, – "Мистер Малой". Типа концепт: в Америке рэп читают негры, у нас должны быть кавказцы. Вот и акцент: "буду пагибать малодым, буду пагибать, буду пагибать".

– Live fast, die young, – переводя дыхание, говорит Глеб.

Молодыми мы уже не успели, думаю я. Молодым я был, когда водку давали по талонам, а Саша еще не беспокоилась, будут ли у нее дети. Молодые думают о другом, иногда – о смерти, но чаще – о том, как выглядеть красивей, приодеться понарядней, соблазнить представителей того пола, который их интересует, – одни приподнимают юбку, другие мешают "Амаретто" с шампанским. И тот, и другой рецепт иногда сбоят – но чаще срабатывают.

Мы сгрузили продукты на кухне, в ожидании гостей я сел за компьютер. Удобно, когда офис находится там, где живешь. Арсен еще не обновился, на странице Мая Ивановича Мухина, виртуального пенсионера из Тарту, всего две новые ссылки: одна – на какого-то московского кинокритика, сделавшего себе хомяк на израильском сервере, другая – на очередной корпоративный проект Тима Шварцера. На Geocities – новый выпуск "Марусиных рус":

Я решила сегодня подумать о лучшем, что у нас есть: о наших детях. Во-первых, их приятно делать, во-вторых, мы любим их, когда они маленькие, и стараемся не потерять это чувство, когда они подрастут. И потому для всех малышей я предлагаю сегодня Азбуку русского Интернета.

Пусть Андрей будет А, потому что с него начался и алфавит, и русский Интернет.

Пусть Бен будет Б, потому что без его программ ничего бы не работало.

Пусть Тим будет В, потому что он и так в каждой бочке затычка. И потому что тогда его домен будет называться не Тим.ру, а просто В.ру.

На Г у нас слишком много претендентов, поэтому оставим на время нашу Азбуку.

Мне приятно, что с меня начался русский Интернет. Всегда хотел быть отцом-основателем. Каким-никаким, а все-таки отцом.

Я был бы хорошим отцом. Заботливым и вместе с тем – строгим. Если бы у меня родилась девочка, я бы вырастил из нее принцессу, если мальчик – мудреца и воина. Саша никогда не сомневалась в этом – во всяком случае, до тех пор, пока думала, что у нас могут быть дети.

Я прихожу на кухню, там уже пьют принесенную нами водку. Именинница ушла в парикмахерскую, велела принимать гостей без нее, если опоздает. Гостей, кажется, еще нет – если не считать гостями дюжину людей, постоянно околачивающихся в Хрустальном.

Глеб пересказывает только что прочитанную мной русу. Странное дело – слышать в пересказе то, что две минуты назад видел на мониторе.

– Ты хочешь сказать, это смешно? – говорит Шаневич.

– Нет, – отвечает Глеб. – Я хочу сказать, что эту шутку мне только вчера пересказала Снежана. У нее на канале кто-то так пошутил. Про "в точка ру"

Я хочу спросить "ну и что?", но Шаневич уже понял: Оказывается эта Русина неплохо знает нашу именинницу!

Еще очко в твою пользу, Бен. Это и в самом деле мужик. Снимаю шляпу.

– Ты в Америке никогда не жил? – спрашивает Ося Глеба.

– Нет, а что?

– Ну, это американцы обычно стучат, – говорит Ося. – Русские как-то знают, что это не по-арийски.

Интересно, что значит слово "арийский" в устах еврея? Понятно, если бы так говорила Саша, кормилица-мать, натуральная блондинка, живой инкубатор, мечта поклонника евгеники – но она-то как раз никогда бы такого не сказала.

Той осенью пили липкие ликеры с запахом альдегида и цветом ненатуральных красителей. Мы сидели на кухне обнявшись, допивали бутылку "грейпфрут-лимона", совсем без закуски и плакали оба. Результаты обследования лежали у меня в сумке. Может, мы возьмем ребенка в детдоме? сказала она, но я покачал головой: Ты же понимаешь, я не могу лишить тебя радости материнства.

Судя по крикам в прихожей, Снежана уже пришла. Шаневич требует, чтобы она назвала всех, кто ходит на ее канал, а Снежана кричит Я не буду раскрывать никнеймы, и, похоже, плачет. Одним словом, день рожденья удался.

Ладно, говорит Шаневич, гости уйдут – разберемся. Не буду тебе портить праздник.

Снежана входит на кухню: два часа в парикмахерской не прошли даром. Волосы, еще недавно каштановые, сбегают по плечам белокурыми прядями. Она говорит сквозь слезы:

– Я решила сменить имидж. Фам фаталь должна быть блондинкой, как ты думаешь?

И привычно складывает губки в очаровательный кружок.

Саша тоже была блондинкой, настоящей, некрашенной блондинкой. Мы плакали обнявшись, допивая ядовито-желтый "грейпфрут-лимон", и сердце мое было разбито – как это и бывает, если свяжешься с фам фаталью.

Из прихожей доносятся голоса – пришли первые гости. Невысокая рыжая девушка лет двадцати, короткая юбка, черные колготки, грубые ботинки и короткая майка с психоделическим узором. Она целует в щеку Бена и Осю, говорит: Как я рада вас видеть, мальчики, – и тут же кидается к Снежане с криком: А вот кого я в самом деле рада видеть! С днем рождения!

Я видел рыженькую несколько раз, ее зовут Настя. Не знаю, чем она занимается: наверное, просто дружит со Снежаной. Есть такие девушки, которые существуют ни для чего – а может, для красоты и прочих секретных миссий.

К сожалению, Сашина миссия была нам обоим ясна. Она должна родить ребенка, а лучше – двух. Бесплодный мужчина не годился ей в партнеры.

Один за другим приходят гости. Антон, худощавый парень в футболке и джинсах, Борис Луганов, сероглазый блондин в черной рубашке и черных джинсах в обтяжку, жена Бена Катя.

В комнате Настя втолковывает Бену: Понимаешь, вся музыка, которую вы здесь слушаете, – вчерашний день. Сегодня можно слушать только техно.

– О боже, – бормочет Антон и быстро наливает водки.

– Вчерашний день, – отвечает Бен, – это лучшее, что у нас есть. Я вот за свои тридцать лет не слышал ничего лучше диско. Вы еще в вашем "Птюче" будете танцевать под диско, помяни мое слово.

Вчерашний день – почти всегда лучшее, что у нас есть. Хотя бы потому, что мы его пережили. "Амаретто", "Рояль", "грейпфрут-лимон" – мы ведь не отравились насмерть, правда?

На кухне Борис Луганов рассказывает Шаневичу, как на телевидении готовят победу Ельцина: Тут самое главное – правильно сделанный новостной ролик.

– Двадцать пятый кадр? – спрашивает Ося. – Не удивлюсь – ельциноиды и на такое пойдут.

– Нет, все проще. Мне в "Видео-Интернэшнл" на днях объясняли, что надо, скажем, показать речь Зюганова – а фоном тихо, но отчетливо, дать такой мерзкий звук, чтобы вызвать у зрителя раздражение. И дело в шляпе.

– А газетку "Не дай Бог" тоже с твой помощью изготавливают? – И Ося взмахивает рукой.

– А что за газета? – говорит Шаневич, на лету поймав опрокинутый Осей стакан.

– О, прекрасный ход, прекрасный, – отвечает Луганов. – Антикоммунистическая газета, которую делают журналисты "Коммерсанта". Очень, очень смешная.

– Там была подборка писем, – говорит Ося, почесывая бороду. – Якобы от тех, кто за коммунистов. Пишут, что после победы с дерьмократами сделают. Типа кишки вырежут, яйца оторвут, на улицах развесят, ну и так далее. Понятно, что эта коммерсантовская шушера сама все придумала. Но я подумал: а ведь правда, когда победим, мы с авторами этой газеты так и поступим.

Очень смешно. Коммерсантовские журналисты, висящие на фонарных столбах кишками наружу. Надо совсем не уважать свой народ, чтобы пугать его такими страшилками. Невольно хочется пожелать Зюганову успеха: просто для того, чтобы это были демократические выборы.

– Говори что хочешь, – говорит Настя Снежане, – но мне противно смотреть, как все пьют. Водка – это так не позитивно. Только посмотри, – и она кивает на Антона, который, жестикулируя, что-то излагает Бену.

– Я, конечно, уважаю наркотики, – отвечает Снежана, – но выпить тоже люблю, тут ты не права. – И тут же убегает в офис, потому что кто-то из ее американских друзей должен как раз в это время появиться в IRC и ее поздравить.

Удобно, когда офис находится там, где живешь. Когда я выяснил, что не могу очистить мозг за сорок пять минут дороги домой, я попросту уволился. Это было еще до того, как мы расстались с Сашей – и для меня было важно: по-настоящему быть вместе с женщиной, когда я вместе с ней. Я предполагал: у нас будет семья, двое или трое детей. Не сложилось.

Стол сдвигают к стене, ставят "Жильца вершин", потом "Murder Ballads". Все танцуют и я, потанцевав немного, ухожу искать Снежану и Настю. Сегодня праздник, а в праздник особенно хочется быть рядом с красивыми молодыми девушками, которые еще не думают о детях – или думают только в том смысле, чтоб не залететь. Тут я, конечно, на высоте как партнер.

Снежана и Настя вместе с Беном в офисе слушают Луганова. Сидя на столе, он кидает понты:

– Я решил, хватит заниматься рекламной мелочевкой. Хочу написать серьезный сценарий. Начинается с того, что двое братков, чечен и русский, едут на машине. Русский только что вернулся из Америки, и чечен его расспрашивает. Вот, слушайте.

Словно фокусник, он извлекает из воздуха сложенный вчетверо лист бумаги и начинает читать:

– Правда ли, что там это дело совершенно законно?

– Да. Совершенно законно. То есть, конечно, нельзя подойти на улице к мальчику и трахнуть его в жопу, это да. Но если живешь с кем-то – твое дело. Или если мужик надевает женское платье и идет в кабак – его оттуда не выгоняют.

– Постой. Я не понял – то есть если я сижу в кабаке, и входит пидор, я не могу его вырубить?

– Ага. Ты не можешь его вырубить. Потому что менты тогда вырубят тебя. Потому что мусор тоже может оказаться пидором.

– Круто, – говорит Бен. – пародия на "Палп Фикшн", я понял. Там в начале Сэмюэл Л. Джексон с Траволтой беседуют об Амстердаме.