«Если», 1996 № 10

Снова рисунок. Стоявший вполоборота мужчина, темноволосый, с пышными усами, словно разрывался между необходимостью позировать художнику и желанием повернуться к расположившейся рядом женщине. Она держала в руках букет цветов, подбородок ее был слегка вздернут, будто женщина бросала кому-то вызов. Ее взгляд, как говорится, брал за живое. Внизу, над самой рамкой, имелась выведенная черной тушью подпись: «Люк и Луиза Дервент».

Я от неожиданности на какой-то миг онемел. Молчание нарушил Билл.

— Как эти рисунки оказались у вас? — спросил он дрожащим от волнения голосом.

— Разве я не рассказывала? — Энни, похоже, не замечала, в каком мы с Биллом состоянии. — Первые Тревельяны построили Большой Дом по соседству с Малым, который возвели гораздо раньше, уж не знаю, когда точно. Дервенты жили в Малом.

Билл повернулся ко мне. Некоторое время мы молча глядели друг на друга, потом он выдавил:

— Значит, у вас есть и другие вещи? Ну, из Малого Дома?

Энни покачала головой.

— Были, но дедушка Джима вскоре после нашей свадьбы устроил генеральную уборку и выкинул все, что попалось ему под руку. А рисунки я сохранила потому, что они мне понравились, только и всего. — Должно быть, хозяйка заметила, как мы с Биллом одновременно обмякли на стульях. — Нечего сказать, хороша! — воскликнула она. — Обедом накормила, а про десерт забыла. Сейчас принесу яблочный пирог и сыр.

Она отправилась в кладовую, Джим Тревельян вышел из кухни вслед за женой, а Билл вновь повернулся ко мне.

— Поверишь ли, мне ни разу не пришло в голову спросить! Разумеется, я спрашивал у Джима про вещи из Малого Дома, и он сказал, что его дед все повыкидывал. Поэтому я и не стал ничего выяснять у Энни.

— Не переживай. Лучше поздно, чем никогда, верно? Значит, художника звали Люк Дервент, а инженера-математика — Луиза Дервент.

— Она не просто инженер, а первый на свете программист! — Тут Билл спохватился — вспомнил, видимо, что мы договорились ничего не обсуждать, пока я не изучу все материалы. В этот миг, как нельзя кстати, возвратился Джим Тревельян, который принес огромную книгу, величиной с дорожную сумку. Черный тисненый переплет украшали медные уголки.

— Я вам говорил, что дед все повыбрасывал и посжигал, так? Но он был человек верующий, поэтому Библию тронуть не посмел. — Джим с громким стуком опустил книгу на стол. — Она тоже из Малого Дома. Хотите, забирайте ее с собой.

Я пододвинул книгу поближе, расстегнул толстую металлическую пряжку. Из того, что далеко не все страницы плотно прилегали друг к другу, следовало, что между ними что-то проложено. В полной тишине я принялся перелистывать Библию.

Меня ожидало разочарование. Да, между страницами кое-что лежало — засохшие полевые цветы, сорванные давным-давно. Изучив каждый Цветок, я снова пролистал Библию, а затем с тяжелым вздохом оттолкнул ее от себя.

Теперь за книгу взялся Билл.

— Есть еще одна возможность. Если у них в семье царили такие же порядки, как в моей… — Он открыл последний форзац. На плотной желтоватой бумаге было изображено разноцветными, наполовину выцветшими чернилами фамильное древо Дервентов.

Мы с Биллом изучили каждое имя и сделали копию с рисунка. Энни и Джим охотно нам помогали.

Впрочем, нас снова ожидало разочарование. Имена ровным счетом ничего никому не говорили. Единственное, что нам удалось установить

— Люк и Луиза были братом и сестрой по отцу. Даты жизни на рисунке не обозначались, на Люке и Луизе древо обрывалось.

Похоже, мы зашли в тупик. Энни наконец принесла десерт. Потом мы надежно упаковали рисунки, чтобы их не промочило дождем, и двинулись обратно в Малый Дом, пообещав Энни быть к завтраку.

Какое-то время мы шагали молча. Неожиданно Билл произнес:

— Извини, но я тоже заметил, что Луиза похожа на Эйлин.

— Все дело в выражении лица, — отозвался я. — Этот подбородок, эти глаза… Случайность, не более. Такое бывает довольно часто.

— Я понимаю, тебе сейчас тяжело…

— Со мной все в порядке.

— Вот и отлично. — Билл облегченно вздохнул. — Я просто хотел убедиться…

— Со мной все в порядке.

Ну да, если не считать того, что где-то месяц назад старый приятель спросил, руководствуясь, естественно, наилучшими побуждениями: «Эйлин была для тебя всем в жизни?»

И мое сердце ухнуло вниз и застыло глыбой льда.

Когда мы достигли цели, я сослался на усталость и лег в постель. Мы изрядно нагрузились крепким домашним пивом, поэтому я надеялся, что засну, едва голова коснется подушки. Но если призрак явился, избавиться от него не так-то просто.

Я вспоминал Эйлин и счастливые дни, проведенные вместе, а на мои воспоминания накладывались образы Дервентов. Даже во сне я испытывал печаль. Вдобавок, вернулось осознание того, что я бессилен что-ли-бо изменить, что главное в моей жизни уже свершилось и исправить что-либо невозможно.

Я проснулся задолго до рассвета — сказывалась разница в часовых поясах.

Билл еще спал. Я зажег две масляные лампы, пододвинул к себе все три книги и принялся читать, вознамерившись одолеть материал к тому моменту, когда мы пойдем в Большой Дом завтракать. Однако дело продвигалось туго. Чтобы восстановить в памяти прочитанное накануне, пришлось пролистать несколько страниц назад.

Весной 1855 года аналитическая машина была построена и работала. Я стал искать какие-либо подробности. Честно говоря, Люк Дервент начал меня раздражать. Вместо того чтобы рассказывать о достижениях

Луизы, он, сделав паузу в четыре месяца, решил похвастаться своими успехами.

«21 сентября 1855 года. Слава Всевышнему! Молю тебя, Боже, избавь меня впредь от сомнений. Мы с Л. неоднократно говорили о том, почему приехали сюда. Нет, не жалели, просто хотели установить, что нами двигало — личные интересы или нечто другое. Теперь очевидно, что нас вела рука Провидения.

Вчера я вернулся с острова Маккуари. Они там! Я видел их, «людей, которые любят холод», как выражаются туземцы. Для них на острове слишком жарко чуть ли не весь год, за исключением зимы, которая в Южном полушарии длится с мая по август; поэтому, когда мы пристали к берегу, они как раз готовились покинуть Маккуари и отправиться туда, где климат благоприятнее.

Туземцы называют их «людьми», и я поступаю точно так же, ибо они, ни в малейшей степени не напоминая обликом человека, несомненно разумны. С дикарями они общаются при помощи устройства, которое переносят с места на место. У них замечательные инструменты, благодаря которым можно смастерить все, что угодно. Если верить туземцам, «холодные люди» прибыли «очень, очень издалека», что, в принципе, может означать «из-за моря» (признаться, я не очень в это верю).

А какие у них познания в медицине! Маори утверждают, что одного дикаря, который умирал от гангрены, поставили на ноги буквально за несколько часов. Какую-то женщину заморозили и продержали в таком состоянии всю зиму, после чего полностью вылечили при помощи оборудования, доставленного «холодными людьми» (надо бы придумать имя поблагозвучнее) с постоянного места обитания. Держатся они весьма дружелюбно и с готовностью согласились позировать, а также попросили через туземца-переводчика произнести несколько фраз на английском и пообещали, что в следующий раз мы сможем общаться на моем родном языке.

Уму непостижимо! Однако все упирается в один-единственный вопрос: обладают ли эти существа бессмертной душой? Наверняка сказать не могу, но мы с Л. пришли к выводу, что, скорее всего, обладают. А потому если мы можем привести к Спасителю хотя бы одного из тех, кто иначе попадет в преисподнюю, значит, таков наш священный долг».

Эта запись настолько меня поразила, что я долго сидел и разглядывал страницу. А следующая, переполненная эмоциями, заставила окончательно забыть об аналитической машине:

«Дорогой Дж. Г. У меня ужасные новости. Даже не знаю, с чего начать… УЛ. наступило обострение ее болезни, причем на сей раз все гораздо серьезнее, чем раньше. Она молчит, но вчера я заметил на ее платке кровавые пятна и настоял на том, чтобы она обратилась к врачу. Тот сказал, что ничего сделать нельзя. Л. удивительно спокойна, в отличие от меня. Помолитесь за нее, дорогой друг. Быть может, Господь внемлет нашим мольбам».

Письмо было датировано 25 сентября, то есть с возвращения Люка из путешествия прошло всего несколько дней. А сразу за письмом шла дневниковая запись, словно он хотел выговориться.

«Луиза упорно твердит то, во что я никак не могу поверить: ее болезнь — справедливое наказание, Господь карает нас за грех. Ее спокойствие и мужество просто поразительны! Смерти она не боится, радуется тому, что я здоров, и просит не расстраиваться. Что же мне делать? Сидеть и смотреть, как она медленно угасает? Впрочем, разве полгода — это «медленно»?»

Теперь Люк и не вспоминал о «холодных людях», и аналитическая машина его больше ни капельки не интересовала. Однако краткая дневниковая запись поведала мне очень и очень много. Я достал рисунок, на котором были изображены Дервенты, и стал рассматривать. Тут из своей спальни появился взлохмаченный Билл.

— Я знаю! — вырвалось у меня. — Знаю, почему они приехали в Новую Зеландию!

Он недоуменно воззрился на меня, потом перевел взгляд на рисунок.

— Ну?

— Мы должны были догадаться еще вчера вечером. Помнишь родовое древо в Библии? Они родственники, правильно? А теперь смотри сюда. — И я ткнул пальцем в рисунок.

Билл потер глаза, прищурился.

— Ну?

— Это же свадебная карточка! Букет, кольцо на пальце у Луизы… В Англии они пожениться не могли; только представь, какой разразился бы скандал. Но здесь их никто не знал, потому они преспокойно могли наслаждаться всеми прелестями семейной жизни.

— Черт побери, ты прав! Это все объясняет. Ты дошел до того места, где Люк упоминает о грехе?

— Я как раз его перечитываю.

— Там осталось всего ничего. Давай, досматривай и пойдем завтракать. Потолкуем по дороге.

Он повернулся и пошел приводить себя в порядок, а я вернулся к книге. Мне осталось последнее письмо, датированное 6 октября 1855 года — короткое, сдержанное по тону:

«Дорогой Дж. Г.! Через несколько дней нам с Л. предстоит отправиться в долгое путешествие на далекий остров, где обитают дикари-язычники. А еще там живут гетероморфы (Л. решила называть их именно так, поскольку внешне они сильно отличаются от людей, но обладают незаурядными умственными способностями). Мы понесем им Слово Господа нашего, Иисуса Христа. Путешествие предстоит опасное, посему, если в течение четырех лет от нас не будет вестей, Вы вправе распоряжаться нашим имуществом в соответствии с моим завещанием. Надеюсь, что это письмо — не последнее, но на всякий случай хочу уверить, что мы постоянно вспоминаем Вас, наш верный друг и брат во Христе. С наилучшими пожеланиями Л. Д.».

За письмом следовала запись личного характера:

«Возможно, я сумею обмануть Луизу и всех остальных, но себя не обманешь. Прости, Господи, но тебе известно, что моя истинная цель — вовсе не обращение гетероморфов. С проповедью Слова Христова вполне можно было, подождать до следующей зимы, но вот с другим… Моя бедная Луиза! Врач сказал, что она протянет от силы полгода. Она слабеет буквально на глазах, на щеках у нее появился нездоровый румянец. Нет, до зимы ждать нельзя. Я должен увезти Луизу сейчас. Боже, молю тебя, пускай рассказы маори о лекарствах гетероморфов окажутся правдой!

Мы понесем язычникам Слово Господне. Луиза уверена, что этого достаточно, однако меня как закоренелого еретика, терзают сомнения. А что если гетероморфы не внемлют Слову? Я точно знаю, чего хочу от них, но что мне предложить взамен?

Быть может, это воистину чудо Господа нашего? Ведь я могу предложить им то, чего не видел еще ни один человек — машину Луизы, механический шедевр, способный воспроизводить мыслительные процессы живых существ. Машина наверняка представляет собой громадную ценность для всех».

Заканчивалась книга абзацем, написанным явно второпях:

«Луиза наконец расшифровала сведения, которые я получил от гетероморфов. Теперь мы точно знаем, где лежит наша цель, и отплываем завтра с утренним приливом. Провизии у нас достаточно, дикари готовы плыть куда угодно и вообще, чувствуют себя гораздо увереннее, чем я. Как говорил Рабле, «Je m'en vais chercher un grand peut-etre…»3 Да поможет мне Господь его найти!»

Я вздрогнул, прочитав последнюю строчку, поднялся и прошел в спальню. Билл натягивал свитер.

— Они забрали аналитическую машину с собой.

— Да. — Его лицо выражало одновременно удовлетворение и раздражение. — Но скажи мне, куда они отправились?

— Не знаю.

— Надо выяснить. Взгляни-ка. — Билл прошел мимо меня, взял с кухонного стола книгу с чертежами и раскрыл ее. — Ты их толком не рассмотрел, а я уделил им столько же внимания, сколько письмам. Держи.

Я увидел рисунок, изображавший насекомое спереди. Четырнадцать ног, четыре длинных тонких усика, две пары стебельчатых «глаз».

Эти черты в облике насекомого были заметны с первого взгляда. А со второго я рассмотрел по бокам нечто вроде сумок, прикрепленных к туловищу ремнями. И потом, в четырех из своих четырнадцати ног насекомое держало некий предмет с нанесенными на него рядами цифр.

— Измерительная шкала, — пояснил Билл, когда я ткнул пальцем в рисунок. — Если ориентироваться по ней, рост гетероморфа составляет около трех футов.

— А сумки на боках — для инструментов.

— Для инструментов, пищи, приборов связи — да для чего угодно. Теперь понимаешь, почему последние две недели мне казалось, будто я схожу с ума? Иметь в руках такое и не знать, как с ним поступить…

— А место, о котором он упоминает, остров Маккуари, существует на самом деле?

— Да. Расположен приблизительно в семистах милях к юго-западу отсюда. Но я больше чем уверен, что там мы ничего не найдем. Остров очень маленький, на нем успело побывать великое множество людей. Если бы кто-то нашел что-либо, связанное с гетероморфами, об этом сразу же стало бы известно всему свету. К тому же Дервент не говорил, что они поплывут на Маккуари. Вспомни. — Глаза Билла сверкали от волнения. Он слишком долго хранил в себе эту тайну, и сейчас его буквально распирало от предчувствий. — Что будем делать?

— Пойдем завтракать в Большой Дом.

Как я и рассчитывал, студеный утренний воздух слегка охладил пыл Ригли.

— Быть может, мы выясняли все, что могли, — сказал он уже спокойнее. — Быть может, нам следует сообщить о нашем открытии.

— Может, и следует. Но я бы не стал.

— Почему?

— Потому что мы, по сути дела, ничего не нашли. Понимаешь, если бы я тебя не знал, как бы я отреагировал на твое письмо?

— Думаю, так: «Еще один псих».

— Вот-вот. Псих или мошенник. Читая письма, я осознал кое-что еще. Если бы содержимое сундуков нашли и привезли в Крайстчерч Тревельяны, им бы, скорее всего, поверили. Ведь они слыхом не слыхивали о Беббедже, компьютерах и программировании. А мы с тобой как нельзя лучше подходим на роль мошенников, задумавших обвести вокруг пальца весь белый свет. Что будут говорить? «Ну да, эти парни помешаны на компьютерах и истории науки, значит, они и состряпали фальшивку».

— Ничего мы не стряпали!

— А кто это знает, кроме нас с тобой? Нам нечего предъявить в качестве доказательств. Что ты предлагаешь? Встать и сказать: «Знаете, аналитическая машина существовала, но ее увезли к инопланетянам, прошлое и нынешнее местонахождение которых нам, к сожалению, неизвестно»?

— Ты прав, — вздохнул Билл. — Проще уж объяснить, что ее стащили гоблины.

За разговором мы и не заметили, как достигли Большого Дома. Поглядев на нас, Энни Тревельян проговорила:

— Сдается мне, вы чем-то расстроены. — Мы уселись за стол. Она поставила перед нами дымящиеся тарелки и прибавила: — Не вешайте нос, ребятки. Вы люди молодые, здоровые. Что бы ни случилось, жизнь-то ведь не кончилась, верно?

Нам казалось, что кончилась, но мы были людьми разумными, а потому не могли не признать правоту Энни.

— Спрашиваю снова. Что будем делать?

— Позавтракаем, вернемся в Малый Дом и попробуем пошевелить мозгами. Вполне возможно, мы что-то упустили.

— Я шевелю мозгами второй месяц подряд, — проворчал Билл и набросился на еду, что было хорошим признаком. Мы оба принадлежали к тем, кого Энни, именовала «добрыми едоками», а менее благожелательных личностей — обжорами.

Накормив до отвала, миссис Тревельян выставила нас за дверь.

— Идите трудитесь, — усмехнулась она. — Все у вас получится, я точно знаю.

Хорошо, что хоть один человек в нас верит. Мы поплелись обратно на холм. Я продолжал надеяться на лучшее — вероятно, потому, что увидел документы лишь накануне. А у Билла, который возился с ними больше месяца, не осталось, похоже, и крупицы оптимизма.

Вернувшись в Малый Дом, мы взялись за работу — принялись штудировать страницу за страницей, сверять даты, уточнять фразы. Ничего нового, разве что бросавшиеся теперь в глаза свидетельства «кровосмесительного греха».

Покончив с письмами и дневником, мы перешли к рисункам. О назначении большинства органов и предметов, которые крепились к телам гетероморфов, можно было только догадываться, однако это ничего нам не дало.

Оставалась последняя надежда — книга с цифрами, написанными рукой Луизы Дервент. Билл открыл книгу наугад, и мы молча уставились на страницу.

— Та же дата, октябрь 1855-го, — проговорил я.

— Да. Помнишь, что написал Люк? «Луиза закончила необходимые вычисления». — Билл смотрел на столбики цифр так, словно обвинял их в нежелании раскрыть нам тайну Дервентов. — Необходимые для чего?

Я снова изучил страницу. Двадцать одна колонка, по две-три цифры в каждой.

— Не знаю. Но почему бы не допустить, что вычисления имеют ка-кое-то отношение к путешествию? Над чем еще могла работать Луиза в последние недели?