Помоги проекту - поделись книгой:
Вдруг в глаза ему бросилось багровое от ярости лицо Грейсин Поллард, дочери президента Хемпнелла. Она буквально испепеляла его взглядами.
Ясно, подумалось Норману, она наябедничает папочке, что профессор Сейлор проповедует свободную любовь. Он пожал плечами и продолжил было объяснение, но тут раздался звонок.
Недовольный собой, Норман направился в кабинет, рассеянно прислушиваясь к рассуждениям Бронштейна и двух других студентов.
На своем столе он обнаружил записку от Гарольда Ганнисона, декана мужского отделения. Поскольку следующий час у него был свободным, Норман решил сходить в административный корпус. Бронштейн на ходу Пытался изложить ему какую-то идею.
Однако Норману было не до Бронштейна. Он размышлял над тем, почему позволил себе увлечься. Надо признать, он был чересчур откровенен. Странно, он давно ведь уже приучился говорить в аудитории то, что не нарушало бы приличий, как их понимали в Хемпнелле, и одновременно не принуждало его жертвовать своими убеждениями. С чем же связан сегодняшний маленький бунт?
Мимо, не проронив ни слова, прошла миссис Карр; на лице ее было написано неодобрение. Оглядев себя, Норман догадался о возможной причине ее холодности. Погрузившись в размышления, он закурил сигарету. Вдобавок, Бронштейн, восхищенный, должно быть, его смелостью, поступил точно так же. Суровый устав Хемпнелла разрешал преподавателям курение только в общей комнате; некоторые, правда, отваживались втихомолку покуривать в кабинетах, но дальше этого дело не шло.
Норман нахмурился, но сигареты не выбросил. По всей видимости, события прошлого вечера встревожили его сильнее, чем он полагал. Он раздавил окурок подошвой ботинка на ступеньках административного корпуса. В дверях он столкнулся с миссис Ганнисон.
Откинув со лба неопрятную рыжеватую челку, она сказала:
— Вы плохо выглядите. Как Тэнси?
Уверив миссис Ганнисон, что все просто отлично, Норман поторопился распрощаться с нею. «Вот, — подумал он, — настоящая ведьма: властная, чванливая, ворчливая; под настроение добродушная, однако не привыкшая считаться ни с чьими желаниями, кроме своих собственных». Хульда Ганнисон была единственным человеком, перед которым заискивал и лебезил ее супруг.
Увидев Нормана, Гарольд Ганнисон повесил телефонную трубку и махнул ему рукой, приглашая садиться.
— Норман, — сказал он, хмурясь, — вопрос крайне деликатный.
Норман напрягся. В отличие от Томпсона, Ганнисон, как правило, не бросался словами. Они с Норманом вместе играли в сквош и вроде бы даже приятельствовали. Нормана смущало лишь то, что Ганнисон всегда был заодно с президентом Поллардом. Они словно состояли членами клуба взаимного восхищения; торжественные ссылки на политические взгляды Полларда, на его цветистые рассказы о дружбе со знаменитыми политиками со стороны декана мужского отделения Хемпнелла сопровождались похвалами президента в адрес последнего.
— Норман, у вас работает девушка из Студенческого трудового агентства по имени Маргарет Ван Найс?
Внезапно Норман понял, кто звонил ему вчера вечером. Оправившись от неожиданного открытия, он ответил:
— Да, тихонькая такая. Печатает на мимеографе, — запнулся и почти против воли добавил:
— Разговаривает исключительно шепотом.
— Ясно. Некоторое время назад она закатила истерику в кабинете миссис Карр и обвинила вас в том, что вы соблазнили ее. Миссис Карр, разумеется, сразу же поставила в известность меня.
Норман подавил желание рассказать Ганнисону о вечернем телефонном звонке и ограничился коротким:
— Ну и?
Брови Ганнисона сошлись на переносице.
— Я знаю, такое бывало и прежде, — сказал Норман, — даже здесь, в Хемпнелле. Но в данном случае девушка лжет.
— Я в этом не сомневался, Норман.
— Спасибо. Хотя возможность у меня была. Мы с ней несколько раз засиживались допоздна.
Ганнисон потянулся за папкой.
— По чистой случайности, у меня нашелся ее невротический показатель: комплекс на комплексе. Думаю, мы все уладим.
— Я бы хотел выслушать ее обвинения, — сказал Норман, — и чем раньше, тем лучше.
— Конечно. Мы соберемся в кабинете миссис Карр сегодня в четыре часа. А пока с девушкой побеседует доктор Гарднер. Надеюсь, он сумеет укротить ее.
— В четыре часа, — повторил Норман, вставая. — Вы придете?
— Разумеется. Прошу прощения, что потревожил вас, Норман. По совести говоря, если бы не миссис Карр, я бы не стал отвлекать вас от дел. Но вы же ее знаете.
Норман задержался в приемной, чтобы посмотреть выставку предметов, связанных с физической химией — областью, в которой работал Гарольд Ганнисон. Нынешнюю экспозицию составляли капли принца Руперта и прочие, не менее загадочные творения. Норман мрачно уставился на сверкающие темные шарики с лихо закрученными хвостами. Табличка рядом извещала, что они получены путем наливания расплавленного стекла в горячее масло. Ему подумалось вдруг, что Хемпнелл чем-то похож на каплю принца Руперта. Ударь с размаха молотком — всего лишь отобьешь себе руку, а стоит подцепить ногтем тоненькую нить, которой заканчивается капля, и взрыва не миновать.
Замечательно. Норман поспешил в аудиторию.
Когда он выходил с лекции, на него налетел Харви Соутелл.
Коллега Нормана по кафедре напоминал злую карикатуру на профессора колледжа. Соутелл был немногим старше Нормана, однако по характеру смахивал то ли на глубокого старца, то ли на перепуганного юнца. Он вечно куда-то торопился, мучался нервным тиком и порой ходил сразу с Двумя портфелями. Норман видел в нем одну из бесчисленных жертв интеллектуального тщеславия. Скорее всего, в свои студенческие годы Харви Соутелл позволил недалеким наставникам убедить себя в том, что обязан знать все обо всем, помнить афоризмы классиков, к чему бы они ни относились, будь то средневековая музыка, дифференциальные уравнения или современная поэзия; быть в состоянии ответить со знанием дела на всякое замечание, даже если оно произнесено на мертвом или редком иностранном языке, и ни при каких обстоятельствах не задавать вопросов. Потерпев неудачу в своих отчаянных усилиях превзойти Бэкона, Харви Соутелл в итоге усомнился в собственной интеллектуальной пригодности, однако старался скрыть от окружающих это сомнение или, по крайней мере, забыть о нем за тщательным изучением разнообразных подробностей.
На его узком, морщинистом личике с тонкими губами и высоким лбом отчетливо просматривались следы повседневных забот и житейских треволнений.
Соутелл был донельзя взволнован.
— Норман, у меня есть для вас кое-что интересное! Я с утра рылся в библиотеке и откопал докторскую диссертацию за 1930 год, озаглавленную «Суеверие и невроз»! — Соутелл показал Норману объемистую, отпечатанную на машинке рукопись, которая выглядела так, словно ее ни разу не открывали. — Любопытное совпадение, правда? Ведь ваша работа называлась «Параллелизм суеверия и невроза». Хочу проглядеть эту штуку вечерком.
Они шли быстрым шагом по направлению к столовой; студенты в коридоре с улыбками расступались перед ними. Норман искоса посматривал на Соутелла. Тот наверняка помнит, что его «Параллелизм» был опубликован в 1931 году; значит, волей-неволей зарождается подозрение в плагиате. Однако Соутелл как будто ничего такого пока не предполагал.
Норман разволновался. Сколько минуло лет с той поры, когда этот чертов Каннингэм вылез со своей диссертацией! Она мирно покоилась в прошлом — позабытое уязвимое место, ожидающее лишь пальца, который в него ткнет…
Сущий бред! Ладно, он как-нибудь объяснится с Соутеллом и со всеми остальными, но не теперь.
Соутелл сменил тему.
— Норман, нам предстоит провести конференцию для выработки программы по социальным наукам на следующий год. Я предлагаю подождать… — он замялся.
— Пока не решится вопрос с руководителем кафедры, — докончил за него Норман. — Зачем? Все равно мы с вами будем сотрудничать.
— Да, разумеется. Я не собирался…
На ступеньках здания столовой к ним присоединились другие преподаватели. Со студенческой половины доносился оглушительный грохот подносов, однако в профессорском уголке было сравнительно тихо.
Разговоры за столом велись самые обычные; некоторое оживление, впрочем, вызвало упоминание о предстоящей реорганизации Хемпнелла и расширении штата. Кто-то прошелся насчет политических амбиций президента Полларда, и Гарольд Ганнисон сообщил, что некая мощная группировка прочит Полларда на пост губернатора. Ответом ему послужило удивленно-настороженное молчание. Затронута была и вакансия на кафедре социологии; кадык Соутелла судорожно задергался.
Норман ухитрился завязать беседу с психологом Холстромом. Он был рад, что до четырех часов у него не остается свободного времени. Конечно, в отношении служебного рвения ему далеко до Соутелла, но вот по части нервозности он, вроде бы, его догоняет…
Встреча в четыре часа принесла желаемое облегчение. Подойдя к двери в кабинет миссис Карр, Норман услышал жалобный всхлип:
— Я все наврала! Ничего не было!
Ганнисон сидел у окна, сложив руки на груди и слегка наклонив голову; он напоминал скучающего и немного встревоженного слона. На стуле посреди помещения съежилась худенькая девушка. По щекам ее бежали слезы, плечи сотрясались от истерических рыданий. Миссис Карр старалась успокоить ее.
— Я не знаю, почему так поступила, — прошептала девушка. — Я была влюблена в него, а он даже не глядел на меня. Прошлой ночью я хотела убить себя, но передумала и решила отомстить ему…
— Ну, Маргарет, возьмите себя в руки, — проворковала миссис Карр, гладя студентку по голове.
— Минутку, — вмешался Норман. — Мисс Ван Найс…
Девушка испуганно вскинулась, видимо, только теперь заметив его.
Помолчав, Норман продолжил:
— Мисс Ван Найс, вспомните, пожалуйста. Ночью, после того как собрались убить себя, и перед тем как надумали отомстить мне, не сделали ли вы чего-то еще? Вы случайно никуда не звонили?
Девушка не ответила, однако на лице ее выступил румянец, мало-помалу переполз на шею и юркнул под воротник. Вскоре у нее покраснели Даже руки.
Ганнисон проявил слабый признак интереса.
Миссис Карр сурово посмотрела на студентку. Норману на миг показалось, что ее взгляд прямо-таки исходит злобой. Но, должно быть, то был эффект очков с толстыми стеклами, которые порой придавали миссис Карр сходство с большой рыбиной.
Черты девушки исказились, в глазах ее читались смятение и мольба.
— Все в порядке, — утешил ее Норман. — Вам не о чем волноваться.
Он сочувственно улыбнулся.
Девушка резким движением высвободилась из материнских объятий миссис Карр и вскочила со стула.
— Ненавижу вас! — бросила она Норману. — Как я вас ненавижу!
Ганнисон вышел из кабинета следом за ним. Он зевнул и покачал головой.
— Хорошо, что все кончилось, — проговорил он. — Кстати, Гарднер заверил меня, что с ней все нормально.
— Веселая жизнь, — вздохнул Норман.
— Да, между прочим, — Ганнисон извлек из внутреннего кармана пиджака белый конверт, — вот записка для миссис Сейлор. Хульда просила меня передать ее вам, а я чуть не забыл.
— Мы с Хульдой встретились сегодня утром, — пробормотал Норман. Мысли его блуждали неведомо где.
Вернувшись к себе, Норман попытался было разобраться в этих мыслях, но они оказались чрезвычайно ловкими и увертливыми. Его внимание приковал дракон на крыше Эстри-Холла. Забавно, такие скульптуры можно не замечать годами, а потом они сразу и вдруг бросаются тебе в глаза. Сколько найдется людей, способных в точности описать архитектурные украшения зданий, в которых они трудятся? Наверное, это под силу лишь одному из десяти. Да если бы его самого только вчера спросили о том драконе, он не сумел бы и припомнить, существует такой или нет.
Опершись локтями о подоконник, Норман уставился на каменную ящерицу, обладавшую, как ни странно, подобием антропоидной формы. Дракон купался в желтых лучах заходящего солнца; закат, кажется, символизирует путь, которым души умерших проходят в подземный мир. Ниже, из-под карниза, выступала лепная голова, одна из множества выстроившихся вдоль антаблемента. Норман различил выбитое в камне имя. Галилей. Рядом было написано еще что-то.
Зазвонил телефон. Он отвернулся от окна и словно погрузился в царивший в кабинете полумрак.
— Сейлор? Я просто хотел сказать, что даю тебе срок до завтра…
— Послушайте, Дженнингс, — перебил Норман, — вчера ночью я повесил трубку потому, что вы начали кричать. Поверьте мне, угрозы не принесут вам пользы.
Голос продолжал с того места, где его прервали, постепенно повышаясь в тоне:
— … чтобы ты изменил свое мнение и помог мне восстановиться в Хемпнелле.
Затем последовал поток ругательств и проклятий. Они долго отдавались в ушах Нормана.
Параноик, иначе не скажешь.
Внезапно его пробрала дрожь. Вчера вечером, в двадцать минут первого, он сжег амулет, который как будто оберегал его от дурного воздействия — последнюю из «ладошек» Тэнси.
Примерно в то же время Маргарет Ван Найс решила признаться ему в любви, а Теодор Дженнингс вознамерился доказать причастность Нормана к всеобщему заговору против него.
На следующее утро член опекунского совета Феннер связался с Томпсоном по поводу вечеринки у Ателлов, а Харви Соутелл, роясь в библиотеке, обнаружил…
Бред собачий!
Сердито фыркнув, Норман схватил шляпу и покинул кабинет.
Глава 5
За ужином Тэнси была весела как никогда. Дважды, поднимая голову от тарелки, Норман видел, что она улыбается собственным мыслям.
Он отдал ей записку миссис Ганнисон.
— Миссис Карр интересовалась, как ты поживаешь. Она меня заболтала чуть ли не до смерти, но была чопорна, как королева. А потом…
Он поймал себя на том, что собирался рассказать про сигарету, про ледяное безразличие миссис Карр и про устроенный Маргарет Ван Найс переполох. Незачем беспокоить Тэнси, тем более что она вполне может счесть дневные события признаком отвернувшейся удачи. Кто знает, до чего она способна додуматься?
Проглядев записку, Тэнси протянула листочек ему.
— В лучших хемпнелловских традициях, — оценила она.
Норман стал читать.
— Написано довольно путано, — сказал он, — однако я, кажется, научился понимать миссис Ганнисон. Она сегодня была на редкость неряшлива.
Тэнси рассмеялась.
— Мы слишком долго сторонились людей, Норм. Пожалуй, я приглашу их завтра вечером на бридж. Среды у них обычно свободны. Да, их и Соутеллов.
— Надо ли? Я про эту местную львицу.
Тэнси засмеялась еще громче.
— Что бы ты делал тут без меня… — она на минуту умолкла. — Боюсь, тебе придется вытерпеть присутствие Ивлин. В конце концов Харви — профессор той же кафедры, что и ты, и считается, что вы должны поддерживать с ним дружеские отношения. А чтобы у нас получилось два стола, я приглашу Карров.
— Три вздорные бабы, — проговорил Норман. — Если большинство профессорских жен таковы, то мне невиданно повезло с тобой.
— Иногда мне приходит в голову похожая мысль, только насчет мужей-профессоров, — отозвалась Тэнси.
Поделиться книгой: