Помоги проекту - поделись книгой:
— Неужели Синевалка выползла из Темного дола? Или брюква, которую крестьяне сажают на ничьей земле, по ночам стала сходить с ума от ужаса?
Хаген понимающе усмехнулся, присел на корточки, чтобы видеть лицо Вади.
— До этого пока не дошло. Львы не едят, капусты, а Синевалка не трогает брюквы, брюква же не способна сойти с ума.
— Тогда в чем же дело?
Великан коротко хохотнул.
— Дело в том, что я не брюква и не турнепс. Я не могу спать спокойно, когда нечисть бродит рядом с моим домом. Я — человек.
Вади подобрал с земли пяток камешков, выбрал подходящий, примерился подкинуть его на ладони, но не стал — лицо собеседника было слишком близко.
— Ты не человек. Ты — герой. Человек, столкнувшись с непонятным, не может уснуть. Тогда он называет его Синевалкой и засыпает довольный тем, как замечательно все объяснил. Но ты не таков. Тебе нужен противник. Думаю, если бы Синевалка жила под семнадцатым морем, ты бы и туда нырнул, чтобы сразиться с нею.
Хаген выпрямился. Островерхий шлем пронзил небо.
— Да, ты прав. И именно поэтому я — человек.
Теперь Вади снова мог подкидывать и ловить камешек и глядеть ввысь, не боясь обидеть гостя.
— А вдруг там нет зверя? Что если там женщина, синеокая ночная красавица, а твои путники сходили с ума от безнадежной любви к ней?
— Женщину я бить не стану. Но и в этом случае я должен взглянуть в ее глаза.
— Держа в руках меч?..
Хаген смолчал, лишь желваки на скулах разом вздулись, сдерживая резкое слово.
Камешек взлетел, упал, скрылся в сомкнувшейся ладони.
«Какая узкая стала у меня ладонь… и морщинистая. Любопытно было бы узнать, долго ли я еще проживу…»
Камешек, презирая закон тяготения, взлетел к небу, потом вернулся, покорный этому закону.
Небо улыбалось новорожденной голубизной, не выцветшей даже над Пустыми холмами. В замершей бирюзовости небес описывал спирали молодой вишневый дракон. Съезжал вниз, словно проваливаясь в невидимую воронку, круги быстро сжимались, пока весь летун не сливался в глазах, обращаясь в пунцовое мерцание, но в самый последний миг спираль начинала раскручиваться, и, не шевельнув крылом, дракон уходил в поднебесье. Он тоже не любил подчиняться законам, которые не велят ему летать.
Семь… девять… шестнадцать тонких штрихов прорвали небо, перечеркнув тугую циклоиду дракона. От них некуда было деваться, но, взорвавшись малиновыми отблесками, дракон совершил немыслимый курбет и вновь вернулся к плавному кружению. Это было красиво, как всякая отточенная игра. И вдвойне красиво оттого, что игра была смертельной. Лучники из ближней деревни попытались взять вишневого красавца врасплох. Удайся им это — небо над округой осиротеет, а весь мир станет скучнее на одного дракона.
Камешек взлетел и, передумав, вернулся на ладонь. Взлетел, вернулся и упал на землю. Морщинистая ладошка сомкнулась в кулак.
— Не сердись, могучий Хаген, но оберега я тебе не дам. Пусть Синевалка живет в своем Темном доле. А ты, если тебя действительно тревожит судьба людей, поселись рядом и следи, чтобы никто не забрел туда ненароком.
Хаген не был ни удивлен, ни разгневан.
— Вот, значит, зачем ты здесь сидишь. Что ж, это достойное занятие для такого заморыша, как ты. И я не оскорблен твоим отказом, я с самого начала ждал чего-то подобного. Не обессудь и ты, почтенный Вади, но я все-таки получу твой амулет.
— Меня нельзя убивать, я уже четыреста лет никому не причиняю зла!
Вади знал, как отпугивают иных пришельцев эти жуткие слова, но Хаген только улыбнулся, слегка презрительно.
— А сколько лет ты не делал добра, почтеннейший?
Вади склонил голову к рассыпанным у ног камешкам, потом вздернул подбородок навстречу насмешливому взгляду великана.
— Добра я тоже не творил четыреста лет, но в том нет моей вины! Я честно предупреждаю всякого идущего, что дальше он не пройдет, но почему-то никто не хочет меня слушать.
Хаген согласно кивнул.
— Тех, кто смог добраться сюда, не так просто свернуть с дороги. Если бы ты знал, сколько препятствий мне пришлось преодолеть…
Спорить было бессмысленно, но все же Вади предложил:
— Хочешь, я покажу путь в обход Ожогища? И научу, как обмануть Сладкую топь…
— Это лишнее. Лучше бы ты помог мне идти дальше.
Вади молчал.
— Тогда я возьму амулет сам. Такой поступок трудно назвать добрым, но я и не стремлюсь к совершенству. Ведь меня в любую минуту могут убить, и тогда все не содеянное мною зло вырвется на свободу. Не бойся, я постараюсь не причинять тебе вреда, хотя меня так и тянет взглянуть, во что выльются не совершеннее тобою злодейства. Впрочем, боюсь, что даже за такой срок ты не смог бы натворить достаточно бед. С твоими силами, да еще голыми руками…
— Главное зло делают не руками, а словом, которое у нас одинаково. К тому же я вооружен. Меча у меня нет, но есть кинжал.
Толстые пальцы потянулись к поясу Вади.
— С такой булавкой только на жука ходить…
— Осторожней! Там яд! Когда-то я ходил с этой булавкой на чешуистого аспида. Кинжал до сих пор в крови.
Хаген отдернул руку. Козявка, сидевшая перед ним, оказалась смертельно опасной. С таким оружием коротышка и впрямь мог совершить бесчисленные злодейства. И сейчас все они, несовершенные, посаженные в хрупкую тюрьму добродетели, ждут гибели своего тюремщика, чтобы обрушиться на того, кто окажется всех ближе, а это значит — на убийцу. Так что двойное предупреждение оказалось как нельзя кстати.
Вади гордо выпрямился, и в это мгновение здоровенная лапа обхватила его за туловище, а другой рукой Хаген выдернул из-за пояса Вади кинжал. В руках великана отравленное оружие и впрямь смотрелось булавкой. Зажатый жесткой хваткой, Вади захрипел, но нашел силы укорить Хагена:
— Зачем ты это делаешь? Ведь ты знаешь, что я не нападу на тебя…
— Я и не боюсь твоего ножика. Но мне нужен амулет и поэтому на всякий случай я заберу все, что у тебя есть. Возможно, волшебной силой обладает нож или пряжка на ремне… — пальцы Хагена сноровисто обшаривали Вади, — а быть может, талисман висит на цепочке…
— Не тронь, это моя амулетка!
— Но я и ищу амулет, спасающий от безвременья.
— Это не оберег, это амулетка! Она никому не пригодится, кроме меня!
— Не злись, почтенный Вади, но ты сам вынудил меня на это. И не тревожься, я верну твое добро в целости, как только вернусь с Пустых холмов.
— Ты не вернешься.
— Не каркай. Лучше сними кольцо. Я боюсь сломать тебе палец.
— Эго колечко подарила мне одна знакомая. В нем нет никакой волшебной силы.
— Я не могу рисковать. Что у тебя в карманах?
— Медный грошик.
— Я вижу, ты богач. Ты получишь его обратно вместе со всеми твоими сокровищами. А это я оставляю тебе в заклад, чтобы ты не беспокоился о своих вещах, пока я буду искать меч.
Хаген опустил Вади на землю и стащил с пальца витой перстень с мелкоограненным адамантом. Вади мог бы носить этот заклад вместо браслета.
— До скорой встречи, почтеннейший! Пожелай мне удачи.
Хаген повернулся и размеренной походкой воина двинулся к холмам. На мгновение Вади почудилось, что безвременье уже осветлило его кудри немощной белизной, но, конечно, такого не могло быть. Граница лежала неподалеку, но еще не здесь.
Несколько минут Вади сидел неподвижно, стараясь ни о чем не думать. Потом выбрал камешек и кинул его в небеса, где по-прежнему кружил вишневый дракончик. Камешек поднялся совсем невысоко, но плавный ход дракона изменился, зверь дернулся в сторону, готовясь отпрянуть с возможного пути камня.
Зоркая тварь! Суметь с его высот углядеть такую крупинку… Не так просто будет сельским стрелкам подбить его. Еще не день и не два вишневый красавец станет радовать взоры глядящих в небо. А заодно, соревнуясь с ястребами, таскать со дворов кур и индюшат. И если лучникам не удастся прикончить малыша, то вскоре дракончик начнет хватать овец, а когда-нибудь почует свою силу и упадет на человека. К тому времени его будет уже не пронзить стрелой и не отвадить рогатиной. Тогда выручить людей сможет только герой. Но герой ушел к Пустым холмам и больше не вернется. В этом тоже своя правда, отличная от той, первой, которая не велела давать оберег.
Вади нагнулся, выбрал среди россыпи гальки еще один камешек — невзрачный и угловатый, но тоже подходящий, зажал его в кулаке и пошел следом за Хагеном.
В лицо пахнуло недвижным, застарелым холодом, но оберег налился теплом, запульсировал, прожигая пальцы, и Вади продолжал идти. Еще через минуту он нашел Хагена. Великан лежал лицом к холмам — даже почуяв беду, он не повернул обратно. Отполированный непрошедшими веками череп выкатился из шлема и лежал чуть поодаль, пристально разглядывая мир. Вади присел рядом, наклонившись к глазницам.
— Ведь я сделал все, что мог. Я честно предупреждал тебя…
Череп улыбался широкой, ничего не понимающей улыбкой.
Вади вздохнул и принялся за дело. Отыскал свою амулетку и кинжальчик — по-прежнему опасный, ибо даже безвременье не могло обезвредить кровь чешунстого аспида. Нашел кольцо, подаренное знакомой, и позеленевшую пряжку от ремня. Дольше всего не находился грошик, а Вади не хотел уходить без него. Ведь это была плата за последнее из добрых дел. Четыреста лет назад к границе подошел человек, и Вади удалось его остановить. Человек не был героем — он искал пропавшую козу. Вади предупредил путника об опасности и указал, куда ускакала обежавшая коза. В благодарность получил грошик — единственную ценность, что ему удалось скопить за четыре столетия. Наконец, отыскалась и монетка. Вади снял с руки перстень, надел его на хрусткие фаланги истлевших пальцев Хагена.
— Вот твой заклад. Возвращаю его тебе.
Больше делать тут было нечего, но Вади зачем-то начал подниматься дальше по склону.
В ложбине между двумя холмами тускло поблескивало асфальтовое озерцо. Если не врут легенды, то это останки смоляного чудовища. Тогда где-то в глубине, залитый липким гудроном, лежит меч Шолпан. И даже будь у Хагена оберег, всей его жизни не хватило бы, чтобы вычерпать и процедить смоляную густоту. А может быть, предания врут, и Пустые холмы действительно пусты. Но ведь это ничего не изменит: герои все равно будут искать тут свою гибель.
Больше в ложбине ничего не было: два холмика и лужа смолы между ними. Даже Вади мог бы облазать Пустые холмы за полчаса. И вряд ли страшное царство Синевалки в центре Закатных земель много больше чем проклятые Пустые холмы. Почему людей так тянет именно сюда? И зачем здесь сидит маленький Вади? Кого и от чего он хочет охранить? Или. вернее, что он хочет охранить и от кого?..
Вади неторопливо шел к дому, туда, где по-прежнему вершил круги драконыш. Горячий камень жег пальцы. Нестерпимо хотелось подбросить его в воздух, поймать, снова подбросить. И не для того, чтобы остудить натруженную руку, а чтобы дать немного покоя больной душе. Но Вади не смел разжать кулак и хоть на мгновение выпустить камень. Он не знал, успеет ли вновь сжать пальцы и захочет ли взлетевший оберег вернуться на подставленную ладонь.
Святослав Логинов
«А КОШКА ОТЧАСТИ ИДЕТ ПО ДОРОГЕ…»
Творчество С. Логинова — одного из старейших членов семинара Б. Стругацкого — до недавнего времени было известно в основном знатокам из фэндома.
Но последняя книга автора, роман «Многорукий бог далайна» (Н. Новгород, «Флокс», 1995 г.), привлекла к нему внимание самой широкой аудитории любителей фантастики, а также критиков.
Слава, насколько мне известно, издательский путь «Многорукого бога далайна» был традиционно тернист…
— А как без этого… Я отнес новорожденную рукопись в «Северо-Запад»: издательство с именем, за книгами его следят. Рукопись у меня с ходу взяли, прочитали, одобрили и даже задаток заплатили, а дальше — тишина. Прошел год, срок договора истек, а книга так и не вышла. Да и вообще у «Северо-Запада» начались проблемы. И в мае 94-го я отдал рукопись Людмиле Михайловне Мартьяновой, главному редактору нижегородского «Флокса», когда она приехала на «Интерпресскон». Мартьянова прочитала рукопись прямо на конвенции, сказала, что ей это нравится, и она это берет. Книга вышла в начале 1995-го.
— А уже год спустя вы стали лауреатом премии «Иитерпресскон». Причем были включены в номинационные списки по предложению Бориса Стругацкого. Лестная оценка…
— Весьма. Борис Натанович для меня — Учитель. И его мнение я ценю чрезвычайно. На сей раз, прочитав мой роман в рукописи, Стругацкий сделал мне немало комплиментов по поводу того, как написана эта книга, как обстоятельно продуман мир, однако всем его хорошим словам предшествовала одна-единственная фраза: лично он такие книги не любит, это не его чтение.
Еще в средние века существовало правило, что ученики не должны точно следовать по пути своего учителя. Что ж, не видать мне, стало быть, премии «Бронзовая улитка», которую я по-прежнему ставлю очень высоко.
— «Многорукий бог…» написан а несколько необычном для нашей фантастики жанре: своеобразная фэнтези с этнографическим уклоном. Кстати, ведь вы в нашем отечестве одним из первых начали писать фэнтези: многие помнят рассказ «Страж Перевала». А теперь вот роман. Это четкий выбор позиции?
— Нет. Выбор позиции иной — писать обязательно в самых разных жанрах. Ведь начинал я как автор коротких и сверхкоротких рассказов, причем во многом традиционных. Однако затем я заметил такую особенность: нашел удачную тему, написал одну вещь, две вещи и вдруг обнаружил, что становится очень легко писать. А потом сравниваешь собственные тексты и видишь, что повторяешь сам себя. Поэтому я постоянно экспериментирую. А что до фэнтези… Я не знаю английского языка и когда писал «Страж Перевала», то к тому времени не прочитал из современной западной фэнтези ни одной вещи. Они еще не были изданы на русском языке. И я все придумал сам. Получилось, как мне кажется, неплохо. Точно так же я стал автором первого русского произведения в жанре «хоррор» — это был маленький рассказик «Дом у дороги», который в 84-м году при содействии Евгения Лукина напечатали в одной волгоградской газете. Что касается романа «Многорукий бог далайна», то я не считаю, что это фэнтези. Здесь нет магов, нигде реально не фигурируют боги. Одно дело — в легендах, в сказках, включенных в текст романа, а совсем другое — в его реальной ткани; здесь мы не видим ничего сверхъестественного. С другой стороны, научной фантастикой роман назвать еще менее возможно.
Вообще, с моей точки зрения, самые интересные вещи — всегда на стыке. Как только я слышу от кого-то какое-нибудь жанровое определение, мне сразу становится интересно: либо в соответствии с этим определением написать произведение, которое ну никак не лезет в жанр, либо написать произведение, которое идеально ложится в жанр, но не лезет в это определение. Именно тогда у меня получаются самые интересные вещи. Как только я услышал, что в жанре фэнтези может быть только роман, я тут же уселся и написал короткий рассказ «Оберег у Пустых холмов». Как только я узнал от вас, Андрей, что такое киберпанк, я тут же написал повесть «Яблочко от яблоньки». Меня просто удивило, почему должен быть именно молодежный слэнг, в не деревенский. И почему слэнг обязан быть именно компьютерным, хакерским, а не каким-либо другим? Я сделал героя сторожем на яблочном складе, студентом-биологом, провалившим экзамен по помологии. Помология — это наука о плодах, о яблоках. И прекраснейшим образом ввел туда невероятное количество профессионального, «яблочного» жаргона…
— На вашей книга написано что это «Избранные произведения, том 1». Что означает цифра «1»?
— Цифра «1» означает, во-первых, то, что такова торговая марка «Флокса». Даже если они заранее знают, что этим одним томом все и ограничится, тем не менее нарисуют на корешке штурвальчик и закрасят один его сегмент. Что касается меня, то за двадцать лет я все же что-то написал. Поэтому выйдет вторая книга, чуть потолще этой: повести и рассказы, самые разные, историческая фантастика, деревенская фантастическая проза, фэнтези с хоррором. Будут там и некоторые вещи, которые вообще, так сказать, на грани фантастики. То есть все то, что я пробовал в разных жанрах. И тянет это на целых 29 авторских листов. Таков будет второй том. Ну а дальше — посмотрим.
— А что вы сейчас пишете?
— Сразу четыре романа. Во-первых, очень странное произведение под названием «Земной круг». Формально этот роман полностью попадает в рамки самого жесткого определения фэнтези. Однако я долго мучился вопросом: почему у меня создается впечатление, что это что угодно, но не фэнтези? Потом понял: ведь фэнтези отличается — и я не уверен, достоинство это или недостаток жанра — определенной статичностью. В классических произведениях фэнтези напрочь отсутствует исторический процесс. Дело в том, что наличие бога или всесильного мага уже подразумевает то, что идеал достигнут.
А раз идеал достигнут — развитие дальше не идет. Я же ввел понятие времени. Мой мир развивается, и поэтому фэнтези оборачивается своей противоположностью.
Другая вещь. Я очень этого не хотел, но начал потихоньку делать продолжение «Многорукого бога…» Хотя я считаю, что продолжения, как правило, оказываются бледным подобием, однако сдался под натиском «требований читателей».
Кроме того, появилась у меня идея еще одного романа, который назову «Колодезь». Это будет исторический роман с очень небольшим, но сюжетообразующим фантастическим элементом. Россия, XVII век, «Никоновы новины», Степан Разин. Собственно, это совсем не фантастика, однако если вынуть упомянутый фантастический элемент, роман разрушится.
Наконец четвертая вещь. Здесь я впервые работаю с соавтором, но вот кто он и что это будет за произведение — умолчу. Могу сказать лишь, что когда роман выйдет — а произойдет это, наверное, очень скоро — в определенных читательских кругах он может вызвать немалый интерес.
Джон Харрис
ТЕХНИЧЕСКАЯ ОШИБКА
Роберт Финнерсон умирал. Два-три раза в жизни ему казалось, что он вот-вот умрет. Он боялся и изо всех сил гнал эту мысль от себя; но теперь все было по-иному. Он не протестовал, потому что не было никаких сомнений в том, что время пришло. Но и сейчас он не мог смириться с неизбежным, хотя в глубине души ощущал, как приближается бессмысленная гибель.
Какая глупость — умереть в шестьдесят лет, хотя, по его мнению, и в восемьдесят было бы не намного умнее. Получается, что схема, по которой живое существо обретает мудрость, оказывается крайне неэффективной. Что это означает? Да то, что кто-то другой пройдет тот же процесс обучения, на который у него, Роберта, ушло шестьдесят лет, и, как и он, окажется в преддверии конца. Неудивительно, что прогресс так мало ощутим — далеко ли продвинешься, если все время топчешься на месте!
Роберт лежал в тишине в полутемной комнате, откинувшись на подушки, и ждал конца. Его не оставляла мысль, что система бытия, в сущности, порочна. Великим ученым стоило бы заняться этим всерьез — если бы, конечно, они не растрачивали себя на решение проблем менее важных вплоть до того времени, пока не окажутся в его положении. А тогда обнаружится, что поздно что-либо делать.
И поскольку эти мысли, сменяя одна другую, не переставали кружиться у него в мозгу, он вряд ли смог бы сказать, когда именно понял, что уже не один в комнате. Роберт повернул голову, чтобы увидеть, кто пришел. Сухощавый человек ученого вида пристально рассматривал его. Лицо человека не было знакомо Роберту, но это почему-то не удивило его.
— Кто вы? — спросил Роберт Финнерсон.
Посетитель ответил не сразу. Он казался ровесником Роберта. Лицо доброе, но ничем не примечательное, волосы седые, поредевшие. Манеры скромные, а взгляд, устремленный на Роберта сквозь очки в тонкой золотой оправе, внимательный.
Поделиться книгой: