«Если», 1995 № 03

Все вдруг стали сходить с ума по фильмам времен «до Контакта», и, хотя я не думал, что буду в восторге от вида солдат и вооруженных бандитов, убивающих друг друга без всякой надежды на какой-либо Контакт, подруги моей жены все уши ей прожужжали, уверяя, что ни в коем случае нельзя пропустить этих захватывающих картин.

Вот только неясно было, что делать с детьми: мы не могли, естественно, взять одиннадцатимесячных близнецов с собой. Я попытался уговорить жену сходить без меня, но она отказалась. В общем, мы решили бросить эту затею, как вдруг позвонил Мак и, услышав, в чем дело, сразу же предложил свои услуги. Отлично, подумали мы. Он умел, вроде бы, обращаться с детьми, жаждал оказать нам любезность, так что не о чем беспокоиться. Двойняшки быстро заснули еще до нашего ухода.

Мы припарковали машину и направились к кинотеатру. Темнело и становилось прохладно, а потому мы ускорили шаг, хотя оставалась еще масса времени до начала вечернего сеанса.

Внезапно жена оглянулась и застыла как вкопанная. Мужчина с мальчиком, шедшие сзади, налетели на нее, и мне пришлось извиняться, а когда они прошли, я поинтересовался, в чем, собственно говоря, дело.

— Мне кажется, я видела Мака, он шел за нами, — ответила она. — Странно…

— Очень странно, — согласился я. — Где? Я оглядел тротуар, но людей было много, среди них и такие, кто одеждой или сложением напоминал Мака. Жена решила, что, вероятно, ошиблась. Вряд ли мне удалось бы уговорить ее вернуться.

Остаток нашего пути до кинотеатра напоминал петляние зайца: жена то и дело отбегала в сторону, чтобы оглянуться. В конце концов мне это надоело.

— Ты, кажется, не особенно туда рвешься, а? — высказал я свою догадку.

— О чем ты? — спросила она, задетая за живое.

— Я всю неделю мечтала об этом.

— А вот и нет, — возразил я. — Твое подсознание подшучивает над тобой, подкидывая тебе Мака, чтобы у тебя был повод вернуться домой и не смотреть эти фильмы. Если ты пошла, только поддавшись на уговоры твоих приятельниц из кондитерской, нам лучше вернуться.

По выражению ее лица я понял, что, по крайней мере, наполовину прав. Но она покачала головой.

— Не глупи, — возразила она. — Мак сочтет странным, если мы вдруг вернемся домой. Он может подумать, что мы не доверяем ему или еще что-нибудь.

Ладно, мы вошли в зал и досидели до конца сеанса, и нам во всех подробностях напомнили о том, какой была жизнь и, что гораздо страшнее, какой была смерть. Когда в антракте между фильмами ненадолго зажегся свет, я повернулся к жене.

— Должен сказать… — начал было я и вдруг замолк на полуслове.

Он сидел там, через проход от нас. Я понял, что это Мак, а не просто кто-нибудь, похожий на Мака, по тому, как он попытался втянуть голову в плечи, чтобы я не узнал его. Лицо моей жены стало белым, как мел. Мы поднялись. Увидев нас, он бросился бежать. Я поймал его на полпути от кинотеатра, схватив за руку и развернув лицом к себе.

— Какого черта, что все это значит? — заорал я.

— Это самое гнусное надувательство, с каким я когда-либо сталкивался!

Если бы что-нибудь случилось с близнецами, это был бы конец. С детьми нельзя было заключать Контакта раньше, чем они достигнут школьного возраста. И он еще имел наглость препираться со мной! Оправдываться! Он мямлил примерно следующее:

— Простите, но я так нервничал, что не мог этого больше выдержать. Я удостоверился, что все в порядке, и хотел только выйти ненадолго, и…

Моя жена как раз догнала нас, и началось!.. Мне и в голову не приходило, что она знает столько бранных слов. Под конец, размахнувшись, она ударила его по лицу своей сумочкой, а потом ринулась к машине, увлекая меня за собой. Всю дорогу до дома она говорила, какой я идиот, что связался с Маком, а я отвечал — и это было правдой, — что помог ему, так как считал, что никто больше не должен оставаться одиноким и без Контакта. Но все это оставалось не более чем пустым звуком.

Самое ужасное, что я когда-либо слышал, были вопли двойняшек, когда мы вошли. Однако ничего страшного с ними не произошло, разве что они почувствовали себя покинутыми и несчастными. Мы баюкали их и суетились вокруг них, пока дети не затихли.

Когда мы, наконец, облегченно вздохнули, на пороге появился он. Он открыл дверь ключом, который мы отдали ему, оставляя в няньках, на случай, если ему понадобится выскочить на минутку — мало ли что. Ну одно дело минутка, но красться за нами до кинотеатра и потом сидеть там до конца сеанса — совсем другое.

Я просто онемел, когда увидел Мака. Потому-то и не прервал его тотчас, когда он забормотал:

— Прошу вас, вы же должны понять! Я хотел только убедиться, что с вами ничего не случилось! Если бы вы попали в аварию по пути в кинотеатр, а я не знал бы об этом, что было бы со мной? Я просто места себе не находил, думая об этом, и, наконец, не мог больше этого вынести; я только хотел удостовериться, что с вами все в порядке, но когда дошел до кинотеатра, то забеспокоился, как вы поедете обратно, и…

Не находя слов, я развернулся и со всего маху заехал ему в челюсть. Он чуть не вылетел на лестницу, ухватившись за косяк, чтобы не упасть. Лицо его искривилось, как у маменькиного сынка, которого побили мальчишки.

— Не прогоняйте меня! — хныкал он. — Вы мой единственный на свете друг! Не прогоняйте меня!

— Друг! — рассвирепел я. — После того что вы сегодня сделали, я не назвал бы вас своим другом, даже если бы вы были единственным оставшимся на Земле человеком! Я оказал вам услугу, а вы отплатили за нее в точности так, как предсказывала Мери. Убирайтесь к черту отсюда и не вздумайте больше возвращаться! Первое, что я сделаю утром — это пойду в Службу Контакта и вычеркну вас!

— Нет! — взвизгнул он.

Я даже представить себе не мог, чтобы мужчина мог так визжать — точно в лицо ему тыкали докрасна раскаленными железными прутьями.

— Нет! Вы не можете этого сделать! Это бесчеловечно! Это…

Я сгреб его в охапку и выхватил у него из пальцев ключ; как он ни цеплялся за меня, как ни умолял, я вытолкал его вон и захлопнул дверь перед его носом.

В ту ночь я не мог заснуть: метался, ворочался с боку на бок, уставившись в темноту. Где-то через полчаса я услышал, как жена села на своей постели.

— Что с тобой, милый? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Мне, должно быть, стыдно, оттого что я так поступил с Маком, выкинув его вон.

— Глупости! — возразила она. — У тебя слишком доброе сердце. Он оставил малышек одних, после того как дал тебе слово! Теперь успокойся и спи. Я разбужу тебя пораньше, чтобы ты успел зайти до работы в Службу Контакта.

— Тут-то — как будто он подслушивал, — я и перехватил его.

Я ни за что бы не смог описать — будь у меня хоть двадцать жизней, — то гнусное, злорадное, иудино торжество, которое кипело в нем в ту минуту. Я не мог бы передать того ощущения: «Ха, вот я и снова провел вас!», или смутного злорадства: «Вы сделали мне гадость, так вот же какую гадость я преподнесу вам!»

Я, кажется, несколько раз вскрикнул, когда сообразил, что произошло. Конечно, он впутал меня в этот Контакт точно так же, как проделывал это раньше со многими другими, — только они умели вовремя раскусить его и вычеркивали без предупреждения. Когда он узнавал об этом, поздно уже было выкидывать такой гнусный трюк, какой он выкинул со мной.

Я сказал ему, что собираюсь вычеркнуть его утром. Решение было, что называется, односторонним, так что он бы никак не смог остановить меня. Должно быть, что-то в моем голосе подсказало ему, что я тверд в своем намерении. Да, он не в силах был остановить меня, но опередить — мог. И он сделал это.

Он выстрелил себе в сердце.

Какое-то время я еще продолжал надеяться. Я боролся с этой липкой, тягучей тиной, которая просачивалась в мой мозг, — снова отослал жену с детьми к ее родителям на выходные — и попытался избавиться от этого в одиночку. У меня ничего не вышло. Сначала я был целиком поглощен открытиями — как много лжи, оказывается, Мак наговорил мне — о своей колонии, о тюремном заключении, о нераскрытых кражах и об омерзительных трюках, сыгранных им с людьми, которых он называя друзьями, — но потом что-то щелкнуло, и мне срочно понадобилось позвонить моему тестю, чтобы узнать, приехала ли моя жена. Она не приехала; я изгрыз себе ногти и позвонил моему старому другу Хэнку, и тот сказал: «Хэлло, да, конечно, я по-прежнему храню твой Контакт, старина. Знаешь, я, может, слетаю в Нью-Йорк на следующие выходные…»

Я пришел в ужас. Я ничего не мог с собой поделать. Я понимал, что он счел меня сумасшедшим или, по меньшей мере, до идиотизма настырным, когда попытался отговорить его лететь, и мы крупно поссорились. В результате он заявил, что вычеркнет мой Контакт, если я и дальше намерен так разговаривать со старыми друзьями.

Тогда я в панике стал звонить моему младшему брату Джо, но его не было дома. Поехал куда-нибудь на выходные, — подсказывала мне моя часть существа, и не о чем тут беспокоиться. Но та, что принадлежала Маку, нашептывала, что его, возможно, уже нет в живых, а мой старый приятель собирается бросить меня, и очень скоро у меня вообще не будет Контактов, и тогда я умру навсегда, как там было в этом вчерашнем фильме, когда людей убивали, а у них совершенно не было никаких Контактов.

Я снова позвонил своему тестю. Да, жена с детьми уже там, они на озере, катаются на лодке с друзьями, и я, страшно перепугавшись, стал доказывать, что это слишком опасно, не разрешайте им, и я сам приеду и удержу их, если понадобится, и…

Это не проходило. Шло время, и Мак лишь теснее сливался со мною. Я все-таки надеялся, что после «щелчка» станет лучше. Но стало хуже.

Хуже?

Пожалуй, я не так уж уверен в этом. То есть, по правде, до сих пор я рисковал самым невероятным образом. Например, я на целый день уходил на работу и оставлял жену одну дома. Боже, с ней ведь что угодно могло произойти! И по многу месяцев не виделся с Хэнком. И не пользовался каждой возможностью, чтобы проверить, как там Джо, чтобы в случае его смерти успеть заключить новый Контакт.

Теперь у меня есть пистолет, и я не хожу на работу, и ни на миг не спускаю глаз с жены, и мы — очень осторожно — доедем до дома Джо и не позволим ему делать всякие глупости, а когда с ним все будет улажено, мы поедем к Хэнку и отговорим его от этого безумно рискованного полета в Нью-Йорк, и уж тогда, наверное, все будет хорошо.

Меня, однако, тревожит, что иногда мне все-таки необходимо соснуть. А вдруг что-нибудь случится с ними со всеми, пока я сплю?

Перевела с английского Зоя СВЯТОГОРОВА

Борис Воскресенский,

кандидат медицинских наук

СПАСИТЕ ВАШИ ДУШИ

Предостерегая против опасности духовного коллективизма (его примеры дали в нашем веке многие закрытые общества), Дж. Браннер создает почти клинически достоверную картину психического расстройства личности под бременем чужих мыслей, желаний, страхов.

Герой разрушен духовной интоксикацией в результате «Контакта». Классическая психиатрия занимается индуцированными извне патологическими состояниями.

Однако не всегда они становятся в полном смысле слова болезнью.

Где граница?

Об этом беседа научного обозревателя журнала с доцентом кафедры психиатрии и медицинской психологии Российского государственного медицинского университета.

За последние годы мы стали наблюдать множество форм нетрадиционного поведения людей. Не так давно в центре Москвы, напротив здания бывшего Моссовета, недели две регулярно появлялся человек с плакатом на груди. Текст гласил, что носитель плаката — фермер, которому нужен трактор, иначе он не обработает землю и ее отберут — подвергнет себя здесь, у памятника основателю столицы, самосожжению. Прохожие изредка опускали купюры в картонную коробочку и, отходя, покачивали головами: сумасшедший, что возьмешь… Вообще в массовом сознании явно укрепляется мысль о всеобщем безумии, охватившем нас. Эта мысль не кажется крамольной, если пару часов постоять в толпе, собравшейся по любому поводу. Непременно ощутишь, как общее настроение передается и тебе. Так что — все это есть область психиатрии?

— Видите ли, «безумие» в естественно-научном смысле и с точки зрения обыденного сознания вовсе не одно и то же. Предмет психиатрии — психические, или душевные болезни, хотя порою границы предмета очертить бывает сложно. Иногда психиатрию сближают с неврологией, вульгарно заявляя: «все болезни от нервов»; случается, объявляют болезнью талант, альтруизм, служение идеям и идеалам или называют сумасшествием проявления жестокости, безнравственности, антисоциальности.

Определить область психиатрии клинической, которая как раз занимается больными и болезнями, может помочь трихотомическая концепция структуры человеческой индивидуальности. (См. рисунок.)

Под телом (внутренний круг) понимаем физическое существо человека, все системы организма в их взаимосвязи и взаимодействии.

Психические (душевные) процессы и состояния (средний круг) — это мышление, эмоции, воля, память, внимание и т. д. Особенности этих функций, структур, «кирпичиков» душевной деятельности создают психические индивидуальности, характеры, варианты психического облика. При психических болезнях разрушаются или видоизменяются именно «кирпичики». Природа, закономерности, диагностика, как и профилактика или лечение этих процессов — все это и есть предмет клинической психиатрии.

Духовные ценности (наружный круг) включают моральные, нравственные устои человека, его направленность, ценностные ориентации, познавательные, эстетические, мировоззренческие и другие особенности. Это, собственно, личность человека как члена общества, которая формируется, когда он приобщается к различным формам общественного сознания.

— Очевидно, подобное приобщение чревато иногда опасностью попасть во власть ложной идеи, пойти за лжепророком. В истории есть множество тому примеров. Однако интересно, как рассматривает клиническая психиатрия такие индуцированные извне состояния личности? Психозы?

— Да, психиатрия занимается индуцированными психозами как формами психических расстройств психогенной природы. Они обусловлены человеческими отношениями, столкновениями, конфликтами — факторами внешнего круга, если вернуться к нашей таблице. Всем тем, что оставляет след, значимый след, в душе человека. Нередко осознаваемый, если речь идет о психических травмах.

В основе индуцированного психоза лежит определенное психическое воздействие и связанное с ним переживание. Удивительно, что не всегда подобное воздействие является психической травмой (и в узком, медицинском, и общечеловеческом смыслах), которая несет страдания, печали, лишения. Подобное расстройство крайне редко наблюдается в стенах обычной психиатрической больницы, тем более расположенной в большом городе. Традиционно индуцированные психозы связывают с недостаточным уровнем образованности, пребыванием в изолированных местах, группах, сообществах, участием в организации, мало открытой и получающей мало сведений извне. Обычно индуцированный психоз поражает нескольких людей, например, семью, члены которой связаны тесными узами, где степени свободы и подчинения главе семьи каждого строго регламентированны. Если речь идет об организациях, то имеют значение не только внешняя формализация, но единообразие мышления, единомыслие, общность взглядов, воспитанные и определенные спецификой данного учреждения. В прежние времена такие состояния проявлялись в монастырях. Отсчет идет со времен средневековья, когда возникали различные психические эпидемии, одержимость, сильные религиозные переживания, что подробно описано в учебниках по истории психиатрии. В частности, в классическом учебнике профессора В. П. Осипова есть прекрасное описание всех стадий развития индуцированного психоза среди монахинь обители урсулинок.

— И все же о подлинной или мнимой болезни идет в таких случаях речь? Когда философ В. В. Розанов анализирует в своей работе «Темный лик. Метафизика христианства» случаи распространенных в России самоистреблений (в частности, известное терновское самозакапывание конца минувшего века), он как бы полемизирует с психиатром И А. Сикорским. Там, где врач видит болезнь, философ — «нравственную возбужденность в сфере ошибочной религии». Человек под влиянием ложной идеи закапывает множество людей, в том числе мать, жену, ребенка, но, по мнению автора, вовсе не обнаруживает признаков психической болезни. Мягкий, добрый, совестливый человек…

— Если не ошибаюсь, Канту принадлежит мысль, что душевнобольных должен лечить философ. Индуцированные психозы, как и все психогенные заболевания — из области так называемых пограничных состояний. В смысле естественно-научном эти состояния не представляют собою болезни. Психическая патология — это опустошение, ухудшение памяти, воли, снижение эмоциональности. При психогенных же нарушениях человек может остаться мягким, добрым, хотя и способным на странное, с точки зрения окружающих, поведение. Чаще такие нарушения проходят бесследно (истории со смертоубийствами — крайность); постоянного необратимого дефекта психики, ее «рубце» они не формируют.

Когда речь идет об индуцированных психозах, можно говорить о патологии духовной сферы. Это содержание нашей психики, если хотите, психики общества. Оно-то, содержание, и таит причину расстройства. Психиатрия умеренно занимается содержанием: это сфера философов, психологов, политиков, социологов и т. п. Психиатрию интересуют сами душевные процессы, которые искажаются или опустошаются в результате болезни. Вместо исчезнувшего нормального процесса появляются бред, галлюцинации, возбуждение.

— Разве не является состоянием бреда проповедь ложных взглядов, того же «конца света», которого периодически на разных этапах истории ожидают группы людей в разных странах? Разве не бредит тот, кто оказывается подвержен подобной идее и ведет себя в соответствии с этим?

— Однако наличие такого индуцированного бреда не приводит к опустошению личности. Есть в психиатрии понятие сверхценной идеи. Идеи, которая полностью захватывает человека, определяет его поведение, миросозерцание, переживания. Совсем необязательно, что такие идеи носят характер болезненных. Примеров нормальных, физиологичных сверхценных идей множество: одержимость творчеством, когда неожиданная ситуация может подсказать долгожданное решение; состояние влюбленности, когда человеку порой постоянно видится предмет любви. Сильное переживание — нормальный компонент психической жизни. Известный ученый-психиатр Эуген Блейлер писал, что без сверхценной захваченности невозможно сколь-нибудь значительное достижение человека в любой сфере деятельности.

В каких-то случаях содержанием сверхценных идей могут стать своеобразные концепции, ошибочные, вредные для общества и в известном смысле бредовые. Профессор В. П. Осипов отмечал, что идеи, занимающие общество в известные эпохи, входят в сознание и содержание мышления страдающих душевным расстройством, в состав бреда больных. Иногда они развиваются самостоятельно, иногда, встречая подготовленную почву, распространяются путем индукции, внушения и передаются другим лицам. Так возникает психическая эпидемия.

Так что в бред может быть преобразовано то, что мы видим вокруг, слышим от средств массовой информации, наблюдаем в поведении других, черпаем в обывательском сознании. Темы бреда могут касаться политики, здоровья, культурных ценностей. В случаях более редких, которые представляют узкопрофессиональный интерес, содержание индуцирующих идей черпается от душевнобольных. В закрытых коллективах и особенно часто в семьях формальный и неформальный лидер, оказавшийся психически нездоровым, может стать индуктором общего психоза.

— Не могли бы вы привести пример такого рода из вашей практики?

— Припоминаю одну больную, которая все время боролась с радиоактивной пылью. Она заставляла своих близких часами мыться под душем. Все они, три человека, были госпитализированы, однако на длительное время в больнице задержалась только она, индуктор психоза, которой понадобился серьезный курс психиатрического лечения. Остальные быстро вернулись домой: для индуцированных бывает достаточно на время оказаться изолированными от носителя бреда. В таких случаях не приходится прибегать даже к лекарствам, иногда достаточно легких успокоительных средств.

В стенах больницы мы редко встречаемся с чем-то иным, хотя несомненно возможна и случается массовая охваченность какой-то идеей. Необязательно, впрочем, идеей — просто каким-то переживанием. Скажем, одна девочка с истерическими чертами характера в знак протеста против учителя, который, по ее мнению, к ней «придирался», проглотила иголку. Она прибегала к угрозам проглотить иголку не раз, если чем-то была недовольна. Ее «методом» стал пользоваться весь класс. Детей пришлось на несколько дней вообще распустить, кого-то из них перевести в другие классы. Путем индукции возможна передача не лучших форм поведения.

— Кажется, еще не очень давно некоторые, не угодные власть предержащим формы поведения в нашем обществе пытались объявить компетенцией психиатров.

— История психиатрии, особенно не первых этапах, являет собой борьбу а широком смысле идеалистических воззрений на природу психических болезней и пониманием их как телесных. Гнев богов или каприз, наказание виновного а грехе человека — такое объяснение причин психических заболеваний уступило в начале прошлого века концепциям научным. Однако не без борьбы. В немецкой психиатрии шел спор между «психиками» и «соматиками». Первые настаивали на лечении в сфере нравственной, моральной, причем а воспитательных целях готовы были прибегать к мерам жестоким (ограничение свободы, привязывание и т. д.).

— Против этого как раз выступал Пинель, врач эпохи Великой французской революции. Выходит, в психиатрии ему революция не удалась?

— Дискуссия «психиков» и «соматиков» относится к более позднему, по сравнению с временем Пинеля, периоду. Освобождение душевнобольных от оков, сделанное Пинелем, носило более административный, социальный характер. Больные не считались таковыми в естественно-научном плане, стало быть, зечем их наблюдать, лечить, держать в постели? Их содержали в приютах, домах призрения вместе с бездомными, правонарушителями, больными внутренними заболеваниями. Считается, что Пинель сумасшедшего возвел в ранг душевнобольного.

Впрочем, с Пинелем не все обстоит просто. Во время революционного террора ему угрожали: горе, гражданин Пинель, если у тебя в больнице укрываются враги революции. Власти собирались проверить, кого там лечит врач. Для Пинеля все закончилось благополучно (в отличие от врача Марата, например), но есть свидетельства, что среди пациентов психиатра были в самом деле те, кого относили к числу врагов.

Между прочим, в книге по истории французской психиатрии отмечается, что сделанное Пинелем в значительной мере романтизировано последующими поколениями.

— А что вы, Борис Аркадьевич, думаете о роли психиатра в наши дни и в контексте проблем, которые переживает наше общество? Может быть, имеет смысл давать публично профессиональную оценку некоторым явлениям? В этом смысле у отечественной психиатрии есть традиции: тот же И А. Сикорский, которого нередко поминают недобрым словом в связи с участием в деле Бейлиса, был весьма социально активен. Разве кто-то из современных психиатров мог взять на себя труд исследования, например, проблемы самоубийств среди врачей, что сделал в свое время Сикорский?

— Если говорить об оценке некоторых идей, которые захватывают сегодня часть общества, то психиатр должен подходить к этому с большой осторожностью. Содержание самих идей — философское, религиозное, политическое — поле деятельности представителей самих §тих областей. Да, психиатр может оценить аффективную неустойчивость, которая характерна для многих людей в наше время, что благоприятствует, как говорили в старину, «психической заразительности». Но размышлять а самих идеях? Можно иметь право на какие-то воззрения, но надо строго отграничивать их от квалификации состояний людей, руководствующихся теми или иными идеями.

— Сегодня много говорят о массовой психопатизации общества. Иногда сомнения в психическом статусе, скажем, политических оппонентов высказываются публично, с высоких трибун. На бытовом уровне подобных обвинений, как показывает практика экспертиз Независимой психиатрической ассоциации, множество. Согласитесь, что манипулирование психиатрией продолжается, хотя вред ли снова возможно злоупотребление специальностью в рамках социального заказа. Оправданна ли тогда позиция невмешательства психиатров?

— Я не очень слежу за статистикой психических расстройств, но по впечатлениям от нашей больницы, крупнейшей в России, число больных остается на уровне обычных цифр. Даже, может быть, за последние три — четыре года оно сократилось. Возможно, играет роль принятие закона, суживающего возможности недобровольной госпитализации. Но не думаю, что общее число психически больных резко возросло. Однако течение психических заболеваний явно утяжелилось. Пресловутой вялотекущей шизофрении теперь гораздо меньше, в отличие от классических, крепелиновских форм. Тут есть причины биологического плана, ситуационные (нехватка лекарств) и связанные с усилением алкоголизации. Работая в женских отделениях, вижу много случаев алкоголизма, что было редкостью ранее.

Увеличилось ли число больных с психогенными заболеваниями, связанными с неблагоприятными социальными и прочими воздействиями? Этого я не вижу.

Будучи социологизированной, западная психиатрия грешит, на мой взгляд, оценками духовных явлений с позиций медицинских. Мне это не очень нравится. Как и чрезмерная активность современного протестантизма в утверждении своих воззрений.

Впрочем, из бесед с отечественными священнослужителями я понял, что православию свойственна как раз неторопливость в этом плане. Нужно помочь душе, но не навязывать ей свой строй мыслей. Христос говорит: стучу в дверь, но кто откроет, кто нет…

Да, переживаний у людей много, есть трагические, но это вовсе не вписывается в рамки патологии. Однако надо иметь в виду то обстоятельство, что нередко лидерами различных движений — религиозных, общественных (культурных, экологических и т. д.) — становятся люди психически неуравновешенные. У замечательного психиатра Д. Е. Мелехова есть мысль о том, что иногда болезнь делает человека ярче, выше, значительнее, самозабвеннее. Хорошо, если лидер проявит себя именно так, но может случиться и обратное. Тогда есть опасность, что масса людей пойдет по ложному пути вслед за ним. В условиях неопределенности, ломки представлений, аффективной неустойчивости, которые переживает наше общество, опасность возрастает.

Трудно было представить, что мы будем «озабочены» положением светил, начиная какое-то дело, читать в газетах предложения об «избавлении от порчи и сглаза», слушать рекомендации целителей с экрана телевизора. Лет десять — пятнадцать назад на кафедре выполнялась одна закрытая тогда работа о феномене «икотки», поразившей жителей одного отдаленного селения в Архангельской области. Но ведь многие из них были неграмотны.

— Что бы вы могли назвать в качестве примера патологической индукции в общественной жизни?

— Классическим примером такой индукции, идущей от человека, не совсем здорового, может служить школа Порфирия Иванова. Хорошего человека, с прекрасным призывом «творить добро». Почитал на книжном лотке его работу, написанную без интервалов между словами… Много неграмотностей, нелепостей, есть и не совсем здоровое.

К сожалению, вокруг модных проблем биополей, общения с другими цивилизациями, различных воздействий на расстоянии возможны не только манифестации нарушений психики, но и откровенное шарлатанство, мистификации и просто заблуждения.

— Вы полностью отрицаете эзотерические опыты, которые, судя по многим западным публикациям (и некоторым отечественным, в журнале «Человек», например), вполне доступны некоторым людям?

— Нет, люди, имеющие необычные переживания, есть. Им свойственны предвосхищение, предвидение событий, воссоздание прошлого и т. д. Знаю, что это бывает связано с особенностями строения организма, нервной системы, мозга. Часто — с особыми свойствами функциональной асимметрии, проще говоря, с левшеством (Т. А. Доброхотова и Н. Н. Брагина). Оно может быть скрытым, когда человек необязательно пишет левой рукой. Есть более сложные, выявляемые на уровне функций особенности восприятия. Сами люди, обладающие ими, ответить, как это происходит, не могут. Вообще всякая психическая деятельность — единственное, что сокрыто от постороннего взгляда, доступа извне. Общаться мы можем только с помощью выработанных культурно-исторических форм. Будь то книги, речь, жесты.

Когда речь идет об «открытости» в смысле болезненном — чтении мыслей, руководстве действиями, передаче мысленно команд, имеется в виду синдром Кандинского — Клерамбо. Русский и французский психиатры, чьи имена носит известный специалистам термин, сами страдали психическим заболеванием, в процессе которого переживали странные состояния. Они описали один из классических, «ядерных» симптомов психиатрических расстройств (оба закончили жизнь самоубийством).

— Как вы относитесь к распространенным разговорам о психотронном воздействии? Знаю, что многие психиатры сам факт увлеченности какой-то подобной идеей рассматривают как определенную симптоматику. Тем не менее в средствах массовой информации продолжают появляться публикации на эту тему. В ходу стал термин «кодирование», говорят о «зомбировании», что можно считать тоже своего рода индуцированными состояниями. На одном из заседаний Государственной Думы отец Глеб Якунин попросил разрешения председательствующего на сотворение молитвы от «кодирования» депутатов, которым занимается якобы господин Кашпировский. Дальше, как будто, некуда?

— Отношусь примерно так же, как к идеям воздействия и открытости, о чем шла речь выше. В смысле мистическом, парапсихологическом мне это представляется нереальным. Конечно, на мозг воздействовать можно, но другими способами. Самое простое «психотронное» оружие — алкоголь.

Безусловно, возможно воздействие на нервную систему различного рода излучениями — нарушается обмен в головном мозге, смещаются физиологические параметры деятельности нервной систем ы, что приводит к раздражительности, слабости, утомляемости. Но управление собственно переживаниями, их модификация, управление поведением через воздействие на психические процессы мне представляются невозможными.

Идет формирование очередных мифов. Мифологизировано все наше сознание, оно формируется под многочисленными воздействиями. Здесь и полтергейст, и «барабашки», и нечистая сила, и многое другое. Сознание западного человека во многом сформировано под воздействием идей психоанализа, что приводит тоже к известным деформациям. Мы в плену идеального.