Помоги проекту - поделись книгой:
Татьяна Королева
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ВОЙНЫ
Деревья исчезали одно за другим. Бесшумно и оттого еще более страшно в упавшей на лес мертвой тишине огромные стволы проваливались под землю, которая источала дымы; почва обугливалась на глазах, и по этой снедаемой внутренним жаром земле он бежал и бежал, цепенея от ужаса, и никак не мог убежать — до тех пор, пока в холодном поту не просыпался от собственного крика.
Кошмар начинался всегда одинаково: Андрей видел себя мальчишкой лет пяти, который сбежал из дому и теперь стоял довольный на опушке леса. Лето было в разгаре, солнечные зайчики яркими золотыми сполохами метались среди буйной зелени. Взгляд мальчика привлекал лежащий на траве осколок стекла на него падал луч солнца и, преломившись, уходил в землю. А спустя какое-то мгновение вокруг начинали проваливаться деревья. Земля стонала, испоганенная огромными дырами; из них вырывались исполинские столбы дыма, и вот уже почва под ногами горела и покрывалась язвами, а ребенок бежал, глотая пересохшими губами горький воздух. Жгучее солнце злым демоном пылало в небесах, дым застилал горизонт… Крик рвался изнутри, но кричать Андрей не мог, ибо по странной логике понимал, что остался один на Земле; и все это продолжалось до бесконечности, потому что даже проснувшись, он либо трясся остаток ночи от страха, либо, если все-таки засыпал, все начиналось снова.
Он кинулся к водке как к спасению. Однако алкоголь, похоже, потерял былую власть над ним: Андрей почти не пьянел, и лишь после изрядной дозы как-то сразу глухо проваливался в забытье, из которого выныривал в тот же кошмар. По настоянию жены посетил психиатра, но тот ничем не сумел помочь. Транквилизаторы на несколько часов убивали тревогу, рождая надежду на избавление, но только до следующей ночи.
Жизнь в промежутках между кошмарами не несла в себе ничего, кроме мучений. Оставались, правда, еще наркотики, однако, раз попробовав, Андрей чуть не сошел с ума, так как подстегнутое опиумом подсознание придало его сну такую убийственную яркость и развернуло знакомый сюжет в цепь столь отвратительных подробностей, что, очнувшись, Андрей навсегда потерял вкус к подобным вещам.
Мало-помалу он перепробовал все. Единственным результатом этих экспериментов стал разрыв с женой, и теперь, осунувшийся и похудевший, с красными, слезящимися от бессонницы глазами, он жил один в своей старой квартире, стараясь по возможности ничего не трогать.
На работе его пока еще терпели (тем более что зарплату все равно не выплачивали вот уже четыре месяца), но после ухода жены Андрей окончательно опустился, и жизнь его стала напоминать существование марионетки, не известно зачем и как обретающейся на Земле.
Как-то раз, возвращаясь домой, по обыкновению погруженный в мрачные фантазии, он поскользнулся, упал и поранил руку. Рассмотрев порез и обнаружив в нем маленький осколок стекла, Андрей выругался — да так и замер с открытым ртом. Постепенно его взгляд обрел осмысленное выражение; он закрыл рот, зажимая рукой порез, и внимательно изучил осколок.
Дома Андрей залез в шкаф и с удовлетворением обнаружил потрепанный, но крепкий еще мешок, в котором жена хранила когда-то клубки шерсти.
Вечером того же дня из подъезда выскользнула странная фигура. Она воровато огляделась по сторонам и скрылась в соседнем дворе. Часа через два она вернулась, сгибаясь под тяжестью ноши.
На следующий день Андрей повторил свою вылазку, а вскоре это вошло в привычку. Он вряд ли смог бы объяснить даже самому себе, почему поступает так, и все же день за днем с каким-то маниакальным упорством покидал свой дом, прихватив с собой мешок, и через несколько часов возвращался с тяжелой ношей, которая затем незамедлительно перекочевывала на помойку.
Объяснялось все просто — Андрей собирал битое стекло. Вскоре его начали узнавать соседи. Лихорадочным блеском в глазах и суетливостью движений этот добровольный дворник сильно смахивал на сумасшедшего, но был безобиден, и люди его не боялись, а дети даже забавы ради помогали подбирать осколки. Стекло блестело на мостовой, нагло щерилось из выбоин асфальта, россыпью сверкало на задворках популярного в районе магазина, хрустело на детской площадке.
Андрей истово боролся с ним. Довольно скоро двор возле его дома был очищен, и как-то раз Андрей решился уйти подальше. В ту ночь у него появился друг. Друг оказался глухонемым и объяснялся при помощи знаков, однако вскоре Андрей научился понимать его, и вместе они существенно расширили сферу деятельности. Почти сразу же партнеры натолкнулись на «коллег» — пожилую пару, катившую битое стекло в потрепанной детской коляске. Старик рассказал Андрею, что полгода назад у них чуть было не погиб семилетний внук. Причиной страданий ребенка был кусочек стекла, по нелепой случайности вонзившийся мальчику в вену. С тех пор супруги видеть не могли ничего стеклянного.
Вскоре ряды добровольных борцов со стеклом снова пополнились. Теперь их было уже семеро; к ним привыкли и за глаза называли «стекольщиками».
Движение начинало приобретать характер массового помешательства. Все чаще можно было видеть людей, поодиночке или небольшими группами ползающих по земле, как жуки. Появляться на улицах со стеклотарой стало небезопасно. Нет, никто никого не бил, однако стоило какой-нибудь компании собраться выпить и закусить, как неизменно возле нее останавливался «стекольщик», садился на землю и не спускал с них глаз, чем, несомненно, лишал алчущих изрядной доли удовольствия. Дождавшись, пока компания освободит тару, он аккуратно складывал ее в свой мешок, разворачивался и молча уходил, никак не реагируя на насмешки. При попытках прогнать или побить его самозваный борец за чистоту быстро исчезал, но минут через десять возвращался, и не один. Постепенно всякие распития на улицах прекратились.
Целыми группами барражировали «стекольщики» у пивных баров, ларьков и казино. Вначале совсем неприметные, они постепенно внушили к себе уважение. Понятно, что вскоре ими заинтересовалась милиция. Но арестовывать их оказалось совершенно не за что: ни разборок, ни митингов «стекольщики» не устраивали; у них не было штаба и какой-либо политической организации. Их идеологические пристрастия оставались невыясненными. Они, казалось, вообще ничем не интересовались, кроме свой фобии; постоянно и неотступно следовали за всяким, кто нес стекло, и не отставали до тех пор, пока оно не перекочевывало в их мешки.
Люди в городе начали избегать стекла. В магазинах портились бутылочные молоко и кефир, в то время как те же продукты в бумажных пакетиках мгновенно исчезали с прилавков. В заводских столовых рабочие выстраивались в длинные очереди за компотом в пластиковых стаканчиках, но никто не желал пить чай из стеклянных стаканов. Во всех офисах с глаз подальше убирались хрустальные вазы, а на смену им ставились порою безвкусные, но ни у кого не вызывающие протеста изделия из пластмассы и дерева. А на городских свалках росли груды стекла.
Странная, безмолвная война велась почти повсеместно. «Стекольщиков» совершенно не волновали стекла в домах и автомобилях. Напротив, к ним относились бережно, и если такое стекло все-таки разбивалось, то осколки аккуратно вынимались и складывались в мешок, а само стекло как можно скорей заменялось новым. Но все же с каждым днем в городе появлялось все больше пустых оконных рам, забитых фанерой или просто заткнутых мешками с тряпьем.
Стекольные фабрики агонизировали. Никто не бастовал, нет — на их продукцию просто не было спроса, и рабочие уходили. Люди были готовы на все, лишь бы не иметь дела ни с чем стеклянным. Психиатры, исследовавшие новую фобию, непонятным образом сами оказывались пораженными ею и пополняли ряды «стекольщиков».
Ненависть к стеклу начинала приобретать признаки пандемии.
Мало-помалу на Земле прекратились всякие международные конфликты. Заседания в штаб-квартире ООН посвящались теперь почти полностью решению одного вопроса: как избавиться от стекла? На обсуждение других проблем просто не оставалось времени.
Пять ведущих научных институтов мира независимо друг от друга начали поиск материала, который мог бы заменить стекло. Громадные средства, прежде без следа поглощаемые ВПК, инвестировались в поиск материала-заменителя и утилизацию громадных завалов стеклянного боя, образовавших к тому времени внушительные крепостные стены, в несколько рядов опоясывавшие индустриальные центры. Через несколько лет заменитель был найден. Прозрачнее любого стекла, он не мутнел со временем: солнечные лучи мягко преломлялись в нем, не вызывая неприятных ощущений. Если его разбивали, он тут же превращался в пыль.
Наступил период великих социальных преобразований. В необычайно короткие сроки стекло было полностью изъято из обращения. Начал меняться и облик планеты — города становились чище и тише, одна за другой исчезали свалки стекла и вместе с ними исчезало выражение отчаяния, застывшее на лицах людей.
В один из теплых весенних дней Андрея, привычно сидящего в старом кресле в полубессознательном состоянии, неудержимо потянуло в сон. Вяло сопротивляясь, он встал и налил себе еще одну — седьмую по счету с утра кружку черного кофе. Донес ее до стола, вновь уселся — и спустя минуту, так и не выпив ни одного глотка, заснул. День перешел в вечер, вечер в ночь, и наконец наступило утро, а Андрей все спал в той же позе. Спал крепко и без единого сновидения.
…Вселенная дышала вечностью и чистотой. Как всегда, мягко сияли отраженным светом планеты, сверкали звезды, и только в спектре Земли наблюдались еще отдельные затемнения.
Галактический дворник вздохнул и принялся за консервные банки.
Владимир Батаев,
кандидат медицинских наук
МАСКИ ТВОЕГО СТРАХА
Можно поаплодировать автору рассказа за оригинальность идеи. Правда, немного грустно, что подобное фантастическое решение проблемы родилось именно на нашей загаженной почве.
Видимо, автор уже отчаялся ждать малейшего движения души и тела от тружеников совка и метлы.
Но редакция «Если» более лояльно относится к человечеству, полагая, что с мусором оно все-таки справится без вмешательства галактических сил.
Тем более, что их методы наведения мании», или, выражаясь языком медицины, «индуцированного бреда», прямо скажем, не очень гуманны.
Ведь излечение маний и фобий остается острейшей проблемой современной психиатрии и шире — социального здоровья общества.
Молодой журналист добирается до работы с многочисленными пересадками на автобусах, троллейбусах и трамваях, более часа петляя около редакции, в то время как на метро мог бы доехать за 15 минут. Но он панически боится метро.
Это случилось два года назад, когда однажды в вагоне остановившегося в тоннеле поезда у него внезапно возникло сильное сердцебиение, и его обуял жуткий, ни с чем не сравнимый страх: он умирает! Сердце стучало в ушах прощальным гулом, как удары комьев земли о крышку гроба, руки сводило, они похолодели и покрылись липким потом, почва уходила из-под ног. Весь внешний мир как бы отодвинулся и стал нереальным, а человек — абсолютно одиноким, чуждым всему, оторванным от пуповины хранящего его родного и теплого чрева. Боже праведный, он сходит с ума! Он теряет свою самостоятельность, он боится потерять самообладание, закричать и забиться о дверь в беспорядочных бросках, как бабочка об окно, не видящая стекла перед потерянным ею эдемом.
Картина Э. Мунка «Страх» в какой-то степени передает ужас подобного переживания; вообще же для человека, испытавшего его, оно трудно поддается описанию.
Это не страх сердечной катастрофы, называемой «кардиофобией», не страх физической смерти, реальность которой вот так впервые обрушивается на неподготовленную душу и заставляет ее трепетать перед внезапно приоткрывшимся инфернальным занавесом небытия. Это, наконец, не просто навязчивый страх замкнутых или открытых пространств (клаустро- или агарофобия); это нечто ирреальное и тем не менее более мощное и сокрушительное, чем все другие страхи, — это страх смерти психической, страх сумасшествия, страх распада Я.
Метафизически — это ужас, связанный с отпадением от чего-то надежного и утратой его навеки. «Ужасом приоткрывается Ничто» (М. Хайдегер).
В обычном состоянии человек всегда может вернуться из своей поглощенности миром к себе, прийти «в себя», «опомниться» — это немецкий психиатр Конрад назвал «птоломеевским поворотом»; он делает человека центром мироздания, Все вращается вокруг него, все отнесено к нему, все существует для него. В здоровом состоянии человек может актом воли вновь как бы выступить «из себя», взглянув на себя извне, с некоторого расстояния и оказаться вновь в мире, который он делит с другими и в котором он представляет собой лишь незначительную частицу. Это уже «коперниковский поворот», означающий фундаментальную смену системы отношений.
Для нашего больного такая радикальная переустановка просто невозможна. Острый натиск страха, когда, на обыденном языке, «душа расстается с телом», напрочь парализует волю, разрушает гармонию с миром и с самим собой, и, измученный испытанным потрясением, он вдруг обнаруживает, что утратил некое средоточие Я — внутреннюю свободу. Это то, что называется острой деперсонализацией.
Она может возникнуть от разных причин, иметь ту или иную нюансировку в своих проявлениях, но во всех случаях поражает схожестью трудно определяемых субъективных переживаний; при внешней пустячности они полны внутреннего драматизма и настолько тягостны для больных, что больные предпочитают этому аду любые физические страдания.
Сразу скажу, что пароксизмы эти проходят: от лечения ли, от тишайших ли уветов времени. Но без лечения повторяющиеся приступы формируют навязчивые страхи, которые сами по себе отравляют жизнь, а главное — уводят в долину существования в депрессии нередко на многие годы.
В американской классификации болезней такие пароксизмы называются паническими расстройствами; они чрезвычайно распространены; на их лечение конгресс ежегодно выделяет не один миллиард долларов. Да, паника стала знамением нашего времени, печатью на лице обезумевшего в погоне за все новыми благами человека. «Не собирайте себе сокровищ на земле…»
Стандартизировавшие все и вся американцы выделили даже несколько типов расстройств личностей, склонных к паническим реакциям. Это представляет определенный интерес для всякого человека, который желал бы лучше разобраться в себе, и мы приводим эту систематизацию.
Избегающее личностное расстройство. Лица с избегающим личностным расстройством хотят общаться с другими людьми и, казалось бы, имеют для этого все возможности, но при этом они справляются со своей социальной тревогой посредством избегания. Им свойственны сверхчувствительность к отвержению, страх смущения и преувеличенные опасения вероятных опасностей или неловкостей в повседневных ситуациях.
Зависимое личностное расстройство. Лица с зависимым личностным расстройством чрезмерно полагаются на поддержку со стороны других людей. Им трудно проявить инициативу, и, предоставленные сами себе, они ощущают беспомощность. Они часто остаются на не приносящей удовлетворения работе или поддерживают тягостные межличностные отношения только для того, чтобы избежать ощущения покинутости; они все время как-бы играют вторые роли, поскольку боятся действовать независимо.
Обессивно-компульсивное личностное расстройство. Это педанты, что мешает им продуктивно жить и работать. Как высокая требовательность может сослужить им хорошую службу на работе, так неспособность принимать решения или выходить за рамки задания может нанести вред. Требовательность и стремление к мелочному контролю часто приводят к проблемам в межличностных отношениях. У них высок риск развития навязчивых состояний.
Пограничное личностное расстройство. Лица с пограничным личностным расстройством могут быть тяжелыми и утомительными в общении с людьми; их психическая жизнь и профессиональная деятельность отличаются постоянной нестабильностью. В отношениях с людьми они часто бросаются из одной крайности в другую, переходя от идеализации к обесцениванию. Обычно им свойственны импульсивность и саморазрушительные привычки — такие, как чрезмерные траты, злоупотребление лекарствами и спиртным, беспорядочные половые связи, приступы обжорства. Они нередко испытывают внезапные краткосрочные, но интенсивные перепады настроения. Этих людей отличает выраженное и стойкое нарушение идентичности, выражающееся в нечеткости образа самих себя и расплывчатости представлений об основных жизненных ценностях, выборе профессии и сексуальной ориентации. Они постоянно как бы убегают от кажущихся им невыносимыми ощущений скуки и внутренней пустоты. Своим поведением они часто провоцируют разрыв с другими людьми, несмотря на то, что боятся ощущения покинутости.
Специальная литература по пограничным состояниям сложна и обширна; любознательный читатель может обратиться к их классическому клиническому описанию в трудах П. Ганнушкина, Э. Кречмера, КЛеонгарда и других.
Но вернемся к нашему журналисту. Однажды возникнув, приступы паники повторялись многократно и не только в метро, но и в других ситуациях, исключающих возможность сиюминутной медицинской помощи: в кинотеатре, на лодочной прогулке, на даче. Одна за другой закрывались перед ним двери в мир удовольствий, не говоря уже о том, что он совершенно не переносил поездок в транспорте, а это представляло серьезную угрозу его карьере. В автобусах и троллейбусах он прибегал к уловкам: стоял возле двери, до предела сдерживая себя, чтобы не выскочить на остановке раньше времени, но иногда, не в силах одолеть страх, все-таки выскакивал и шел пешком. Езда на лифте и походы в магазин стали пыткой. Он уже не посещал театр, знакомых, не ходил на прогулки. Бросил выпивать и курить. Стал ипохондричным. Тело сковало его дух. Он погрузился в себя, постоянно испытывал какие-то неясные тягостные ощущения, и это все более делало его несвободным. Он находился в постоянной борьбе с собой и всегда терпел поражение. Ходил по врачам, но они не находили внутренней патологии; к экстрасенсам и разног? рода магам, ибо какое-то смутное чувство околдованности временами овладевало им; он ставил свечки в храме, рассеянно, не молясь и не сокрушаясь о греховных помыслах. Жизнь превратилась в беспросветное безрадостное существование. Он стал непродуктивным в работе, терял к ней интерес, считал себя неудачником, бездарным писакой, неисправимым эгоистом, бесчувственным бревном, и это его угнетало. Он подумывал уехать куда-нибудь в глушь, в деревню, и вести простую жизнь. Посещали его и другие, еще более мрачные мысли об избавлении от мучений.
Жена призывала его взять себя в руки, упрекала в малодушии, но ее банальные сентенции разбивались о глухую стену молчания.
Вообще, обыватели, относя некоторые психические страдания к области морали, нередко прибегают к их осуждению, упрекам и увещеваниям. Говорят: «распустился», «раскис», «не может взять себя в руки», «придуривается». Недаром Мольер выставил «мнимого больного» на всеобщее осмеяние.
Даже врачи общей практики не всегда понимают эти страдания, стараются отмахнуться от надоедливого «ипохондрика», не избегают искушения поиронизировать на его счет. Однако ипохондрия — не игра на зрителя, хотя и такое случается. Это чаще всего проявление депрессии, а депрессия, как известно, раскрывает первичные тревоги человека: она есть забота о спасении души, о невредимости тела, о материальных нуждах и насущном пропитании.
Кратковременное переживание депрессии знакомо каждому.
Депрессия — наиболее распространенная форма человеческих реакций на психическую травму. Но депрессия может возникать и без видимых причин, и тогда говорят о так называемых эндогенных депрессиях.
Современный мир порождает множество депрессий: поданным психиатров США, более 20 миллионов американцев страдают клинически выраженной депрессией. Считается, что 30 % пациентов поликлиник нуждаются в помощи психиатра, но их путь к нему часто измеряется годами. С одной стороны, депрессии часто маскируются под различные соматические расстройства, что вводит в заблуждение не только пациентов, но и врачей, с другой стороны, препятствуют различные предубеждения в отношении психиатрии. Известный французский психотерапевт Л. Шерток как-то сказал: «К сожалению… психология врачей и больных еще остается в плену многих отживающих свой век понятий. Считается, что в психиатрической и психотерапевтической помощи нуждаются только психически больные, а каждый «душевно здоровый» «образованный человек» сам может разобраться в своих моральных, эмоциональных и психологических проблемах. Однако во множестве случаев эти проблемы трансформируются в соматические болезни. Тогда ни сам «образованный человек», ни специалист, вооруженный лишь скальпелем и таблеткой, не в состоянии вернуть утраченное здоровье».
Наряду с ростом заболеваемости депрессиями отмечается и изменение их клинической картины. Все чаще психиатры говорят о так называемой скрытой (ларвированной) или маскированной депрессии, то есть таких состояниях, при которых истинные психические расстройства замаскированы различными вегетативными расстройствами и жалобами на них. Больные обращаются к различным специалистам, проходят всевозможные, подчас дорогостоящие обследования, подолгу лечатся в разных стационарах, даже подвергаются хирургическим вмешательствам, пока, наконец, попадают к психиатру.
С начала заболевания люди начинают испытывать общий физический дискомфорт, слабость. Создается впечатление соматического страдания. Возникают боли и неприятные, трудноопределяемые ощущения различной локализации: в голове, груди, животе, глазах, во рту, в промежности, гениталиях, конечностях. Эти ощущения и боли, занимающие первое место в жалобах больных, могут стимулировать самые разнообразные заболевания: радикулит, почечно-каменную болезнь, язвенную болезнь желудка, невралгию тройничного нерва и пр. Известны случаи, когда больные, испытывающие мучительные боли в зубах, удаляли их; когда в связи с болями в животе производились диагностические операции брюшной полости. Иногда это не боли, а трудноопределяемое беспокойство в ногах («ноги тоскуют, не могу им места найти») — такие ощущения заставляют больных по нескольку раз в ночь вставать, ходить, делать приседания. Это может быть ощущение как бы невесомости в конечностях, теле, неуверенности в движениях, чувство потери цельности своего тела и т. п. Или это периодически наступающие головные боли, утренние рвоты, потеря веса, кожный зуд, сезонные головокружения. Нередко основной жалобой являются приступы сердцебиения, сопровождающиеся паническим страхом — как у нашего журналиста.
Другими словами, «маски» депрессий чрезвычайно многообразны. Эти расстройства возникают спонтанно, нередко имеют суточные колебания интенсивности («утром не мог встать с постели из-за болей, а к вечеру все проходило») и лишены органической основы, что определяется при многократных обследованиях у разных специалистов.
Больных изматывают слабость, вялость, апатия («стал как неживой», «все во мне опустилось», «сил нет»). Всегда присутствует и характерная для депрессий заторможенность мышления и движений, однако в отличие от «классических» форм здесь она носит больше субъективный характер: «трудно соображать», «трудно даются обобщения», «трудно разговаривать», «снизилась память», «утром делал ошибки, которые замечал к вечеру», «два часа утром буквально лежала на рабочем столе» и проч. Иногда возникают мысли о никчемности существования: «такие боли, что жить не хочется!»
Испытывая страдания, больные все же стараются их превозмочь, сохранить специальные контакты, удержать профессиональный уровень. Со временем они становятся мнительными, ипохондричными, постоянно посещают врачей, не доверяя им, требуют дополнительных обследований, читают медицинскую литературу, находят у себя различные заболевания, занимаются самолечением, придерживаются особой диеты, становятся приверженцами восточных оккультных школ и т. д. К этому можно добавить инертность, сомнение в своих способностях, пониженную самооценку. Если больной говорит, что он утратил интерес к общественной жизни и искусству, испытывает отчуждение от членов своей семьи (это его очень огорчает), что он пессимист и считает свою болезнь неизлечимой — все основания ставить диагноз скрытой депрессии.
Что же наш журналист?
Через шесть недель лечения антидепрессантами он отправился в командировку… самолетом.
Но с психикой связан не только ряд этих мнимо соматических болезней, но и целый класс настоящих — так называемых психосоматических. Их пусковым механизмом является стресс. Термин «стресс» ввел австрийский физиолог Ганс Селье, он же раскрыл биологическое значение стресса как «адаптационного синдрома».
Избежать стрессовых реакций невозможно; это было бы так же неправильно, как отказываться от еды, физических движений или от любви. Крестьянин, напряженно работающий во время уборки урожая, администратор, принимающий трудное решение, спортсмен, стремящийся к победе, мать у постели тяжело заболевшего ребенка — все испытывают стресс. Переживая это состояние, человек защищается от различных вредных воздействий, справляется с ними. Однако стресс может сам вызвать заболевание. За возможность защитить себя от непосредственной угрозы организм платит возникновением психосоматических заболеваний.
Механизм стресса может быть включен и ударом хлыста, и страстным поцелуем: в том и другом случае организм продуцирует одинаковые гормоны. Вот почему термин «стресс» считается родовым понятием двух подвидов: дистресс — «плохой» и эвстресс— «хороший». Если нельзя избежать стресса вообще, не возможно ли предотвратить дистресс?
Мы нередко оцениваем ситуацию и действуем так, словно нам грозит безусловная опасность, хотя чаще всего этой опасности нет. Многие несчастья и трагедии связаны с неспособностью человека правильно определить ситуацию и тем самым вызвать дистресс или эвстресс. Иногда губителен для человека полный покой, вынужденное бездействие. Отсутствие побуждений — трагедия, состояние, ведущее к разрушению организма. Люди, которые считают себя несчастными, зачастую вовсе не нуждаются в деньгах, им требуется перестроить свое сознание, свою жизнь.
Польский психолог А. Кемпински рассматривает варианты отношения к труду. В Библии, например, труд дается как наказание за грех: «В поте тела твоего будешь добывать хлеб твой». А вот этнографы описывают, что жители Полинезийских островов во время работы пели песни о сотворении мира, включая труд в акт Создания. Работа, исполняемая вопреки желанию, с ощущением ее бессмысленности, всегда скучна и тяжела: организму приходится преодолевать стресс, обусловленный такой работой. Любимый труд доставляет радость, а если и приходит «здоровая» усталость, то отдых от нее приятен, ибо человек испытывает удовлетворение от проделанной работы.
Дворник, замечает Кемпински, подметая улицу, тоже чувствует себя творческим работником, так как преобразует часть своего окружения по собственному плану. Этот момент существен для любого творчества, независимо от того, с каким материалом работает творящий. Подметаемая улица — в одном ряду с мрамором скульптора, чистым листом бумаги перед писателем и т. д.
Для того, чтобы избежать срывов, неудач, унижения от поражений — дистрессов, надо знать свои силы, не прыгать выше головы. У каждого из нас есть свои пределы. Для некоторых они близки к максимуму возможного, для других— минимуму того, на что способен человек. Но надо стремиться к достижению своих вершин.
Личность немыслима без взаимоотношений с другими людьми. От дистресса защищает доброжелательное отношение к окружающим. Чем больше люди будут думать друг о друге, тем они будут здоровее.
«Человек, помоги себе сам!» Эти слова принадлежат Бетховену, человеку, сумевшему преодолеть свои страдания и подарившему непреходящую радость всем.
Билл Пронцини, Джеффри Уолмен
… И ВЕЧНО ЗЕЛЕНЕЕТ
Как ни странно, до сего дня он так ни разу и не видел поместья старого Пруитта Эвергрина — ни разу за все годы, пока ведал юридическими делами пожилого седовласого джентльмена. Эта мысль вдруг поразила Саймона Грэхема, когда он уверенно вел свой «линкольн континенталь» по частной дороге, бежавшей в живописном обрамлении старых вязов. За добрые три десятка лет не единожды можно было вот так померить шинами эти длинные-длинные мили среди расцвеченных осенью ландшафтов Пенсильвании… Поразительно, насколько был лишен гостеприимства его давний знакомец, все мирские дела которого приходилось улаживать с тех самых пор, когда Грэхем — юный адвокат — только-только начал практику. Было это еще до второй мировой. Грэхем выполнял разные поручения клиента, обычно высказываемые им при личном свидании в конторе либо по телефону.
По иронии судьбы, мельком подумал он, это первый и последний визит: в прошлый четверг Пруитт Эвергрин скончался, хотя что-то говорил о вечном существовании. Эвер-грин… вечнозеленый, бессмертный. Умер от обычной сердечной недостаточности.
Конечно, Грэхему будет недоставать суховатого юмора и мягких благожелательных манер старика, однако он не ощущал особого сожаления. В конце концов, Пруитт прожил долгую беспечальную жизнь, и скорбь по его кончине представлялась неуместной. Сам Эвергрин, казалось, предвидел час своего земного предела: его последний визит в контору был вызван его желанием написать завещание.
Встреча была краткой и чисто деловой: поскольку Эвергрин не имел родственников в подлунном мире (будучи последним отпрыском семьи, обосновавшейся в здешних местах еще в 1630 году), почти все состояние отошло европейскому обществу «Энкайридион». Об этом обществе Грэхем не знал ничего, кроме того, что оно имеет определенное отношение к книжному делу… Кажется, само название — как он смутно помнил — какой-то старинный синоним для обозначения книги. Старый Пруитт состоял пожизненным членом «Энкайридиона». Завтра днем посланец неведомого общества должен прибыть в Филадельфию, в контору, и Грэхем как законный и полномочный представитель покойного, чтобы самолично убедиться, что все в полном порядке, решил посетить поместье.
Дорога обогнула густую рощицу вязов, «линкольн» плавно вписался в поворот, и там, впереди, посреди обширной лужайки, открылся загородный особняк Эвергрина — поистине анахронизм в мире, предпочитающем железобетон, стекло и штукатурку. Здание в два этажа любовно, тщательно сложили вручную из кирпича цвета ржавчины, и вот уже два столетия оно гордо, противостояло разрушительному воздействию времени. Огромный, старомодный, вытянутый в длину господский дом, с крутой щипцовой крышей, с обрамленными рамами темного дерева слуховыми окошками на ней, на уровне второго этажа. Позади и немного сбоку виднелись каретный сарай, пара надворных построек, служивших некогда жильем для прислуги.
Грэхем затормозил у крыльца, утопающего в алых бугенвиллиях, и, тяжко вздохнув, неловко выбрался из автомобиля. Когда-то в колледже его считали неплохим спортсменом, но с той поры было поглощено столько изысканных, слишком обильных обедов и слишком хорошего вина… Однако приобретенная грузность вполне подходила к облику преуспевающего юриста, придавая ему своеобразную респектабельность — ее подчеркивал консервативный костюм в елочку. У Грэхема было круглое, внушающее доверие лицо, проницательные серые глаза и твердые, резко очерченные губы, почти не знающие улыбки; впрочем, постоянная необходимость принимать решения и брать ответственность на себя не слишком-то располагает к веселью.
Здесь, на поляне, среди густого леса, рядом с впечатляющим особняком Эвергрина, Грэхем внезапно утратил привычную уверенность. В этом молчании старины было что-то и умиротворяющее, и подспудно тревожащее душу, казалось, время задержало свой бег, навечно застыв в эпохе Вашингтона и Декларации независимости.
Поднявшись на крыльцо, он вставил в замочную скважину массивный бронзовый ключ, которым до прошлого четверга владела миссис Доннелли, экономка Пруитта. Двойная тяжелая парадная дверь на прибитых к косяку широких треугольных петлях — так навешивали двери церквей Новой Англии поддалась. Толкнув створку, он услышал слабый скрип, отчетливо прозвучавший в послеполуденной тишине. В ушах Грэхема звук отозвался странной меланхолической нотой.
Он шагнул в дом и, прикрыв за собой дверь, очутился в обширном полутемном вестибюле, где витал слабый, но весьма ощутимый запах — запах вечности. По левую руку вестибюль переходил во внушительную гостиную с высоким потолком, где играли яркие солнечные блики, и монументальным, во всю стену, камином. Добротную, громоздкую мебель явно сооружали столярных дел мастера, чей краткий жизненный срок был несравним с долговечностью дела их рук.
Справа еще один, меньший проход являл любопытному взгляду добрую половину большой столовой, отсвечивающей полированным паркетом благородного дерева. В ее дальнем углу Грэхем заметил приоткрытую дверь, за ней оказалась кухня квакерского уклада — строгая, функциональная, без новомодных роскошеств. Посредине вестибюля, у дальней стены, поднималась широкая лестница — мощные ступени мореного дерева, причудливый орнамент перил.
Вступив в гостиную, Грэхем на секунду замер, сраженный внезапным правда, тут же подавленным — чувством собственной неуместности… В этой комнате скончался Пруитт Эвергрин. Тело обнаружила миссис Доннелли дородная матрона, которая приходила хозяйничать в доме два раза в неделю. Она застала покойного мирно возлежащим в древнем, колониального толка кресле-качалке; тощие ноги в носках покоились на мягкой скамеечке, в кулаке была зажата насквозь прогоревшая трубка. Как уверяла домоправительница, на губах новопреставленного играла улыбка райского блаженства… Но, разумеется, подобные наблюдения можно отнести на счет склонности женщин к известной гиперболизации.
Минут пятнадцать он бродил по комнатам верхнего этажа, взглядом знатока отмечая разбросанные там и сям ценные вещицы. Раздвинув занавес на стене одной из бельевых, Грэхем обнаружил неглубокий альков, а в нем высокую, дубовую дверь с шаровидной бронзовой ручкой и замочной скважиной. Дверь оказалась запертой.
«Странно», — подумал Грэхем, пожимая плечами, и тут же вспомнил последнее свидание с Пруиттом Эвергрином: старик оставил кольцо с двумя ключами — их надлежало вручить представителю «Энкайридиона», _когда наступит время_. Педант по натуре, юрист прихватил ключи с собой — так, на всякий случай. Выбрав тот, что побольше, он отпер замок и толкнул тяжелую дверь.
Густой сумрак — вот все, что поначалу увидел Грэхем, но спустя минуту понял: это не что иное, как огромная библиотека. Стен практически не было видно: их от пола до потолка скрывали тысячи и тысячи томов, втиснутых в перекосившиеся от непомерной тяжести стеллажи сучковатого некрашеного дерева. Такими же стеллажами, разделенными узкими проходами, было заполнено все помещение, насколько можно было судить при столь скудном освещении. Общая картина живо напоминала публичную или студенческую библиотеку, однако ни столов, ни стульев, ни кресел — словом, уголка для чтения не было и в помине. Только книги, книги…
Шагнув через порог, Грэхем заметил, что потолок здесь значительно ниже, чем в соседних комнатах. Стало быть, наверху еще по крайней мере один этаж? Когда глаза окончательно привыкли к полутьме, он различил две узкие винтовые лестницы, ведущие куда-то наверх, подтверждая тем самым его догадку. Слева обнаружились два высоких оконных переплета, уходящих выше потолка помещения; пыльные квадратики стекол почти не пропускали дневного света; робкие лучи, которым как-то удалось прорваться, поглощались повисшими в воздухе клубами пыли, потревоженной его вторжением. По-видимому, по неким неясным причинам миссис Доннелли с ее ведром и шваброй никогда не допускалась к уборке библиотеки… Хотя, следует признать, в остальном она содержала дом в безупречном порядке.
Автоматически пошарив рукой по стене в поисках выключателя, Грэхем ничего не обнаружил. Интересно. Значит, не только чистота, но и электрическое освещение — излишняя роскошь для библиотеки?
Он медленно двинулся вперед и через десяток шагов увидел на полу выпавший томик. Подняв книгу, Грэхем раскрыл ее на фронтисписе: «Сказки, рассказанные дважды» Натаниэля Готторна, год 1837-й. Первое издание! Не надо быть библиофилом (Грэхем им не был), чтобы ощутить хрупкую уникальность, излучаемую подлинным раритетом!
Бережно, кончиками пальцев обтерев пыльный переплет, он обвел взглядом стеллаж, намереваясь вернуть томик на положенное место. Как, еще один? Грэхем взял томик в руки: нет, дубликат более позднего издания — свежие краски, обложка не потрескалась… Что за черт! С чего бы это Пруитту держать новый экземпляр на полке, в то время как бесценный раритет валяется на полу в пыли?
Он поставил оригинал возле копии и направился к лучше освещенным стеллажам правой стены, где тщательно изучил названия книг — и стоящих на полках, и небрежно сброшенных на пол. Изумление его достигло степени шока: библиотека Эвергрина могла похвастать экземплярами неслыханной ценности, однако почти все они пребывали в плачевном состоянии. Пожелтевшие, высыпающиеся из ветхих переплетов тома поражающей воображение коллекции Belletristica Americana…
Что это? Книга псалмов… первое печатное издание британской колонии, Кембридж, Массачусетс, 1693… королевское наследство! На полу. А рядом? Букварь… Новая Англия, 1683. А вот «Чудеса невидимого мира», 1693. Все валяется в густой пыли, обращаясь в ту же пыль, а на полках — новенькие экземпляры. Дальше, дальше… что там? Вашингтон Ирвинг «История Нью-Йорка, написанная Дидрихом Кникербокером», 1809 — на полу в пыли. Какому дьяволу отдал душу Эвергрин?! Он что, не сознавал ценности того, что ему принадлежало? Да нет, вряд ли, тут и ребенок не ошибется. Возможно, в преклонные годы он утратил интерес к библиотеке, попросту позабыв о судьбе сокровищ литературы и истории?
Первый выпуск «Сатердей Ивнинг Пост», 1821… Фенимор Купер «Последний из могикан», 1826… Лонгфелло, 1833… Как же старина Пруитт ухитрился собрать все эти ценнейшие издания? Он явно не мог купить все это в одиночку… «Энкайридион»? Что если мистическая организация, которой Эвергрин завещал свое состояние, поддерживала его?
Эдгар Аллан По, 1840… Герман Мелвилл, 1846… Генри Торо, 1849… Ну хорошо. Допустим, Пруитт Эвергрин получил библиотеку в наследство. Допустим, ее начал собирать первый Эвергрин, потомки которого усердно пополняли собрание. В этом, по крайней мере, есть какой-то смысл, тогда понятно, почему последний из Эвергринов пожелал отписать свою собственность обществу книголюбов.
Однако это не объясняет, почему самые ценные книги заменены на полках новыми изданиями! И почему шедевры гниют в пыли на полу. Заглавия менее известных произведений Грэхем даже не смог рассмотреть, а часть томиков почти обратилась в труху.
Гарриэт Бичер Стоу «Хижина дяди Тома», 1852… Уолт Уитмен «Листья травы», 1855… Комната, казалось, неудержимо растягивалась в длину, а дальняя стена оставалась недостижимой, как линия горизонта. Грэхем остановился. Каким бы длинным ни был этот дом, но чтобы настолько… Оптическая иллюзия, успокоил он себя, фокусы перспективы! Двинувшись дальше, он увидел очередное вертикальное окно и попытался протереть его, чтобы глянуть наружу. Тщетно. Въевшаяся за два века грязь сделала стекло матовым. Грэхем разочарованно отвернулся и заметил сквозь пустоты в стеллажах одну из лестниц, ведущих на верхний этаж. Что ж, если теория о наследственном собирательстве верна, интересно взглянуть на вклад старины Пруитта.
Верхний зал оказался точной копией предыдущего — узкие переплеты окон так же уходили вверх за потолок. Господи, подумал Грэхем, сколько тут еще этажей?! Но ведь дом-то двухэтажный. Он двинулся по ближайшему проходу, отметив по более современным, сохранившим цвет и форму переплетам, что перемахнул минимум через полвека развития литературы. Возможно, это все-таки последний зал библиотеки.
Слой пыли, однако, был почти таким же плотным, как внизу, и так же утопали в ней самые лучшие, самые прославленные книги эпохи: Шервуд Андерсон, 1919… Скотт Фицджеральд, 1920… Томас Элиот, 1922… Хемингуэй, 1924… Все больше и больше знакомых названий, самые известные периодические издания; да, вклад Пруитта Эвергрина скудным не назовешь! «Унесенные ветром»… «Над пропастью во ржи»…
Грэхем резко остановился и, наморщив лоб, вгляделся в полумрак. Кажется, там дверь в стене? Он шагнул ближе… Верно! Тяжелая дубовая дверь, точь-в-точь такая же, что ниже этажом ведет в библиотеку. Подергав бронзовую ручку, он, не раздумывая, вынул ключи и вставил меньший в замочную скважину. Скрипнув, дверь отворилась, и Грэхем в замешательстве застыл на пороге.
Комната, под куполом толстого зеленого стекла вместо обычного потолка, походила то ли на пещеру, то ли на увитую зеленью садовую беседку — из тех, что пользовались популярностью столетие назад. Тут было устроено нечто вроде конторы: в центре комнаты отсвечивал тусклой полировкой огромный стальной рабочий стол, заваленный бумагами, книгами и периодическими изданиями, а по стенам тянулись неизменные стеллажи: новые, мощные, из неведомой древесины коричневато-зеленого цвета. У одной стены стоял низкий, но объемистый каталожный шкафчик на колесиках, того же оружейного металла; книги и журналы плотно теснились на полках со всех четырех сторон.
Поделиться книгой: