Помоги проекту - поделись книгой:
— Так-так, — заинтересованно произнес Волков.
— Я читал протокол. Мантей на допросе сказал, что на фронте проходил практику, минировал позиции перед своими окопами. По-моему, тут не сходятся концы с концами. Мантей был в звании оберфельдфебеля. Без пяти минут офицер. Не могли немцы использовать его как простого сапера!
— Но ведь гоняют же они фенрихов на своем полигоне до седьмого пота?
— Полигон — не фронт. Здесь они рисковать не станут. Сдается, Мантей знал об оружии, на которое напоролись наши танки. Знал да не сказал.
— Что ж, можно поискать Мантея в наших лагерях военнопленных. Вдруг ты и прав.
…Вечером пришла Нина, и они стали практиковаться в интонации вопросительных предложений, где, на первый взгляд несущественная, мелочь играла большую роль. Ну, кажется, чего проще вопрос: «Вас ист дас?» Такое предложение произносит учитель, держа книгу в руке, спрашивая учеников: «Что это?» Отсюда спокойная интонация. Но вот тот же вопрос, однако с существенной приставкой: «Вас ист денн дас?» Эта так называемая модальная[12] частица внесла в вопрос тревогу, раздражение, иными словами, выразила чувства, переводимые на русский язык как возмущенное: «Что такое?!»
Так Павел постигал глубины языка. Нина вела уроки старательно, как ведут их студенты-практиканты в присутствии строгого методиста. Свой предмет она знала настолько досконально, что не представляла себе объема знаний, который может понадобиться обыкновенному немцу. Павел смотрел на ее носик с узкими раскрылками, на глаза, прикрытые загнутыми ресницами, на нежные просвечивающие пальцы, которыми она перебирала страницы учебника, — и глубокая жалость с безмерной любовью охватывала его…
Проносилось время, отпущенное на занятия. Она совала в портфельчик книги, поцеловав, исчезала. Павел оставался один. Он надевал наушники, слушал сводки Информбюро. В Сталинграде шли напряженные бои, в нескольких местах гитлеровцы прорвались к Волге. Павел думал о бойцах, заброшенных в окопы, землянки, развалины домов, замерших в ожидании атаки, расстрелявших последнюю обойму, бросившихся на пулеметы… Представлял их такими же, как те танкисты, с которыми он оказался под обстрелом новым оружием. Может, и не лежал бы сейчас Павел на госпитальной койке, если бы его не прикрыл огнем лейтенант Овчинников, не притащил на себе механик-водитель Леша Петренко… Вот и сталинградцы держатся даже в тех случаях, когда остаются в одиночку, веря, что товарищи постараются спасти…
В полночь радио выключалось. Павел тянул за шнурок, поднимал штору затемнения. Какие-то всполохи скользили по потолку. Откуда в затемненной Москве такие мирные, похожие на августовские зарницы огни? «Да это же прожектора!» — вспоминал он. Их стрельчатые лучи то вспыхивали, то гасли, зажигались вновь, тревожно обшаривали небо, вглядываясь в притаившуюся мглу.
Наконец сняли гипс и повязки, ослабили шнурки на корсете. После этого быстрее стали затягиваться раны, уходили боли. Клевцов уже мог двигаться по палате, с каждым днем увеличивая время прогулки.
— Этак через месячишко совсем побежишь, — обрадовался Волков, увидевший его на ногах.
На этот раз Алексей Владимирович вытащил из портфеля не книги, а бутылку шампанского и пять яблок:
— Что смотришь? Главврач разрешил.
— Откуда яблоки?
— Подарки из братского Узбекистана.
— По какому случаю?
— Ты что, считать разучился?
— Я и вправду счет дням потерял. Новый же год сегодня!
— Поскольку в полночь меня не будет, отметим его сейчас.
В дверь кто-то постучал. Алексей Владимирович, пряча улыбку, отвернулся к заиндевелому окну.
— Нина?! Ну, сегодня прямо-таки день сюрпризов!
Жена была в том же темно-синем платье, в каком впервые ее увидел Павел в аудитории, как оказалось, единственном праздничном. Но на этот раз Нина пришила к нему кружевной воротничок, надела туфли, короткую стрижку украсила завивкой. Конечно же, Павел догадался, что этот неожиданный визит подстроил Волков, и кинул благодарный взгляд в его сторону. Но тот, загадочно улыбаясь, изучал морозную вязь на стекле.
— С Новым годом! — произнесла Нина, прижавшись холодными с мороза губами к щеке мужа.
Отвернувшись от окна, Алексей Владимирович сказал:
— Под Сталинградом немцев взяли за глотку. Теперь им там не сладко.
Он разлил шампанское, протянул Нине самое крупное яблоко.
— Я не видела яблок целую вечность!
— Целую вечность… — задумчиво повторил Волков, его простоватое, заостренное лицо опечалилось. — Это счастье, Клевцов, что у тебя есть Нина.
Волков тут же поднялся, обратился к обоим:
— Хотелось бы с вами побыть, да дел много. Не хочу на будущий год хвосты оставлять. Завтра обещал Ростовский зайти, а я буду, как только вернусь.
— Вы уезжаете?
— Улетаю.
— Куда? — невольно вырвалось у Павла.
— К партизанам, — ответил Волков, показав этим ответом, что полностью доверяет Клевцову.
Он быстро направился к дверям.
На другой день Павла навестил профессор Ростовский. Он сел на стул, достал из кармана гимнастерки записную книжку.
— Все-таки кое-что мы добыли о новом оружии! Сведения, правда, обрывочные, но могут навести на размышления… Химический концерн «ИГ Фарбениндустри» приступил к разработке новых горючих смесей, способных развивать температуру свыше трех тысяч градусов. Это как раз та температура, что прожигает броню… Сталелитейный завод в Эссене получил заказ на железную окалину. Ну, это еще не говорит о том, что окалина понадобилась для кумулятивного оружия. Ее используют и в зажигательных бомбах в смеси с порошкообразным алюминием и магнием… А вот тут прямо сказано: «Фаустпатрон». Видите, что пишут в немецком журнале «Атака»: «Фаустпатрон — грозное противотанковое оружие даже в руках одного человека. Он пробивает самую прочную броню и производит внутри танка уничтожающий взрыв». Не от этой ли штуки вы пострадали?
— Фауст — герой немецких легенд, вроде искателя истины, символ человеческой тяги к знанию, — в раздумье проговорил Павел.
Ростовский добавил:
— Который к тому же заключил союз с дьяволом. Конструктору фаустпатрона, наверное, понравилось это объединение с чертом…
— А может быть, название происходит от другого понятия? По-немецки «фауст» — это кулак, то, чем мы наносим удар. Не могут фашисты обойтись без патетики!
Георгий Иосифович снова углубился в свой блокнот:
— Любопытным мне представляется вот это сообщение: «…Некто Ахим Фехнер проговорился, что завод детских игрушек в Розенхайме, где он работает мастером, теперь выпускает боевую технику: трубку со спусковым механизмом и прицелом». Не вел ли он речь о фаустпатроне?
— Похоже. А известен источник этих сведений?
— Его знает Волков.
— Но «фауст» могут делать и в других городах.
— Нам важно увидеть и оценить это оружие. Потом решим, что предпринять дальше.
Через неделю вернулся Волков и возобновил свои беседы с Павлом. Наконец-то он завел речь о предстоящей операции. Волков обдумывал детали, все больше и больше убеждался в целесообразности засылки группы. Его вывод получил одобрение. Волков предложил послать в Германию троих: Павла, Нину и своего давнего надежного товарища — чеха Йошку Слухая, в случае чего он прикроет и выручит. Кроме того, помимо поисков фаустпатрона предстояло выполнить еще одно задание: найти подпольщика Анатолия Березенко, работавшего на БМВ, и взять у него сведения для Центра, которые было невозможно переслать по другим каналам. Один в короткий срок со всем этим бы не справился.
Вскоре Павла выписали из госпиталя. Алексей Владимирович прислал за ним машину, но отвезла она его не на Полянку, где раньше он жил с Ниной, а на дачу в Серебряном бору. Две комнаты, глухо отделенные от остального дома, отдавались в распоряжение Павла. В окна заглядывали только запорошенные сосны. Невдалеке спала, укрывшись льдом, Москва-река.
Осматриваясь, Клевцов не заметил, как на пороге появился человек, сказал: «Здравствуйте». Первое, что бросилось в глаза, была кудрявая шапка волос, закрывшая покатый лоб. Маленькие карие глаза смотрели весело и озорно. Прямой нос, длинные тонкие губы, весь контур лица не походил на распространенный русский тип.
— Разрешите представиться: Йошка Слухай. Волков приказал заботиться о вас. Вы не голодны?
«Еще и няньку приставил», — подумал Павел, но вслух сказал:
— Смотря чем станете кормить.
— Предлагаю омлет с салом.
— От такой еды грех отказываться, — Павел прошел во вторую комнату, где рядом стояли две кровати, застеленные ворсистыми одеялами.
— Ваша с супругой спальня, — проговорил Йошка.
— А вы где живете?
— По соседству, в доме напротив.
Павел снял шинель, остался в гимнастерке — новой, шевиотовой, довоенного образца.
— Нина просила передать: приедет вечером, — сказал Йошка, появляясь в дверях с подносом.
По тому, как запросто он устроился за столом, расставил тарелки для себя и Павла, было видно, что чувствовал он себя на равных и для него, очевидно, тоже была отведена какая-то роль в планах Волкова.
— Кто вы и откуда? — спросил Павел. — Конечно, если это не секрет.
— Ну почему же? — Йошка, видимо, на этот счет получил соответствующее указание и охотно рассказал о себе.
Мать — украинка, отец — чех, работал лесорубом фирмы «Моторица» в Закарпатье, рано умер, и Йошке пришлось с отроческих лет идти по его стопам. Вступил в молодежный Союз коммунистов, вел революционную работу.
— Меня выследил мастер и сдал жандармам. Но от тюрьмы спасла армия. Призывались мои одногодки… Облачили в мундир из зеленого английского сукна, дали бельгийскую винтовку, обули в желтые ботинки фирмы «Батя» — и загремел раб божий охранять границу в Судетах. Там выучился на радиста, шофера… После мюнхенского предательства меня демобилизовали. Вернулся в Закарпатье. Здесь уже хозяйничали венгерские фашисты. В их черных списках мое имя стояло одним из первых. Был вынужден уехать в Прагу. Однако и здесь гестаповцы скоро напали на мой след. За организацию подпольной радиостанции приговорили к каторге. Но удалось бежать. Чешские коммунисты нелегально переправили меня в Россию.
— Вы какого года рождения?
— Мы одногодки, с пятнадцатого. Только вы родились в феврале, а я в мае.
— Значит, вы и мою биографию изучили? — рассмеялся Клевцов.
— Волков рассказывал, — серьезно проговорил Йошка. — Надо же знать, с кем придется работать… У нас есть такая поговорка: друга ищи, а нашел — береги. Надеюсь, мы будем беречь друг друга.
— Да, конечно, — улыбнулся Павел.
Вечером вместе с Ниной приехал Волков. Алексей Владимирович посчитал, что пора всех участников посвятить в свой план.
— Вся семейка в сборе, могу сообщить мнение командования, — сказал он. — Вам троим предстоит разгадать, как пишется в книгах, тайну фаустпатрона. Теоретически вы к заданию готовы, теперь начнем готовиться практически. В Киеве до войны жил и работал некий Анатолий Фомич Березенко. Он считался одним из лучших специалистов по сплавам. Эвакуироваться не успел. Подпольщики, с которыми была связана его мать, уговорили Березенко пойти на работу к немцам. Те отправили его в Германию. Мать осталась в Киеве. Так вот через нее подпольщики узнали, что сын работает в Мюнхене на заводе «Байерише моторенверке», попросту БМВ. Усекаешь, Клевцов?
— Это недалеко от Розенхайма, завода детских игрушек болтунишки Ахима Фехнера? — спросил Павел.
— Там. О Фехнере Березенко и сообщил. Где он живет точно — мы не знаем. Письма от матери получает «до востребования» на 17-е отделение имперской почты. — Волков помолчал. — Конечно, не исключена и возможность провокации. Но, с другой стороны, у нас нет оснований не доверять Березенко. Окончил политехнический институт, защитил кандидатскую, написал несколько монографий по сплавам и особенностям их кристаллической решетки. Эти книги заинтересовали немцев, в какой-то мере предопределили дальнейшую судьбу Березенко.
Волков положил на стол папку, показал фотографию Березенко. Высокий, в длиннополом плаще, в очках и шляпе человек был снят на Владимирской горке. Лицо размыто, без деталей, но все же понять можно: худощав, носат, с острым длинным подбородком.
— У матери мы постараемся узнать такие подробности его жизни, которых не знают немцы. Чтобы не подумал, что вы подосланы гестапо.
— Нам бы только добраться до него, — проговорил Павел.
— Добираться будете втроем. Документы подготовим надежные. Ты, Клевцов, бывший фронтовик, майор Пауль Виц, представитель фирмы «Демаг» в Донбассе и Ростове-на-Дону. Не беспокойся, твое непосредственное «начальство» у нас в плену со всей канцелярией, бланками и печатями. Ты по командировочному удостоверению был в Донбассе — ворон из стаи, что слеталась его грабить. Заготовим мы и справки из госпиталя, «зольдатенбух», требования на железнодорожные билеты и другие документы.
— А это твоя жена, — Алексей Владимирович перевел взгляд на Нину. — Уроженка Штутгарта, была сиделкой в госпитале, где ты, Клевцов, якобы находился на излечении. Это в Макеевке. Между прочим, в протестантской церкви Штутгарта должна быть подлинная запись о рождении и крещении Нины Цаддах — 10 февраля 1923 года…
Волков повернулся к Йошке:
— Ефрейтор Слухай, участник Московской зимней кампании и кавалер Железного креста второй степени, контужен, страдаешь эпилепсией, от военной службы освобожден. Пристроился денщиком к Паулю Вицу… Будешь в группе и за няню, и за радиста, и за все, что судьбе понадобится.
Волков оглядел всех:
— С завтрашнего дня начнем проработку деталей. Отныне приказываю думать только об одном задании. Вживайтесь в свои роли. Распорядок установите боевой. Йошка, подавай ужин, и отбой!
Перекусив, Волков уехал. Йошка убрал со стола и тоже ушел.
Ранний звонок поднял Клевцова с постели. Уже поднося к уху телефонную трубку, Павел догадался — звонил Волков. «Когда же он спит?»
— Нашелся Мантей, — сказал Алексей Владимирович. — Помнишь, ты говорил о фенрихе из училища в Карлсхорсте? Одевайся и выходи.
Позавтракав, Павел по занесенной тропинке прошел по саду, открыл калитку. Ни одного огонька не светилось в темноте. Сосны в сугробах стояли неподвижно, как будто в почетном карауле. Рокот мотора послышался в тишине издалека. Освещая дорогу синими подфарниками, из-за поворота вынеслась знакомая «эмка». Волков открыл дверцу. Павел вскочил в машину чуть ли не на ходу.
Миновав несколько контрольно-пропускных пунктов на шоссе, машина въехала в Красногорск. Лагерь военнопленных был устроен на многогектарной окраине. На этой территории работали заводы строительных материалов, механические мастерские. У проходной «эмку» встретил сотрудник особого отдела. В одноэтажном, барачного типа здании штаба он предоставил гостям свой кабинет и выложил на стол личное дело Оттомара Мантея. Надев очки, Волков стал просматривать протоколы допросов, характеристики, автобиографию. Ни в одном из документов ни разу не упоминалось о новом оружии.
Привели Мантея. Фенрих заученно вытянул руки по швам, отрапортовал о прибытии. Алексей Владимирович показал на стул. Мантей послушно сел. Павел приготовился к переводу. Стриженный наголо, с бледно-рыхлым лицом, фенрих производил жалкое впечатление. Хотя его мундир и сапоги были вычищены, однако что-то неуловимо неряшливое было во всем облике пленного. На просьбу рассказать о себе он без запинки выпалил все, что уже писал в автобиографии, и с выражением услужливой готовности стал ждать новых вопросов.
— Кто руководил вашей практикой на фронте? — задал прямой вопрос Волков. Мантей с удивлением взглянул на русского, по его мнению, большого человека из разведки или контрразведки, заискивающе ответил:
— Капитан Хохмайстер.
— Значит, была целая группа?
— Мы прибыли в составе отделения.
— Чтобы провести боевые испытания противотанкового оружия, — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Волков.
Фенрих заволновался, но Волков и на этот раз сделал вид, что ничего не заметил:
— Как назвали это оружие?
Мантей сглотнул слюну:
— Фаустпатрон…
— Хохмайстер… Это не тот Маркус Хохмайстер, который стал чемпионом на Олимпийских играх в Берлине?
Поделиться книгой: