Тихий городок

— Убежден. В него верит и Карл Беккер.

— Я не альтруист, Маркус, — после некоторого раздумья проговорил отец. — У меня нет свободных денег, чтобы ухлопать их в твою затею.

— Это не затея! Через пару месяцев оружие будет готово. Тогда поступит заказ на тысячи «фаустов», и ты утонешь в золоте!

— Ну-ну, не горячись, — проворчал Ноель. — Мне понадобится точный список всего необходимого и примерная стоимость. Я готов оплатить расходы. — И тут голос его неожиданно окреп: — Разумеется, потребую возмещения убытков с процентами. Пятнадцать процентов тебя не разорят?

— «Нет, ты не овца, папенька, а настоящий живоглот», — с неприязнью подумал Маркус, глядя в сероватое, тонкогубое, как бы голое лицо бывшего флибустьера и мечтателя. Но сын был настолько уверен в успехе, что лишь молча кивнул.

— Тогда заготовим контракт, — оживился отец.

— У тебя есть хороший специалист по сплавам?

— На моей фабрике такого нет. Я пользуюсь услугами старого приятеля доктора Хельда из «Байерише моторенверке». Тоже не бесплатно.

— Я могу ему дать техническое задание?

— Тебе придется съездить в Мюнхен.

— На днях сюда придет кое-какое оборудование из училища. Нам с Вилли потребуется помещение для лаборатории.

— Лаборатория есть у меня на заводе.

— Не подойдет. Связано со стрельбой. Можно ли где-нибудь поблизости найти заброшенный фольварк?

— Думаю, это не составит затруднений.

Покончив с деловой частью, Маркус ожидал расспросов о жизни, о фронте, о политике вообще. К его удивлению, ничто это не интересовало отца. Ноель жил в другом мире, время как бы сыпалось сквозь него, как в песочных часах, не затрагивая, не волнуя, не будоража. Он был озабочен только одним — содержимым своего кошелька. «Боже, неужели я к старости стану таким? — мысленно ужаснулся Маркус. — Впрочем, до старости еще надо дожить…»

Сдержанно он пожелал отцу спокойной ночи и удалился в свою комнату. Она выходила окнами в сад, белевший в ночи своим пышным цветением. Здесь прошли его детство и юность. Когда-то комната казалась большой, до подоконника можно было достать, только поднявшись на цыпочки. Теперь она словно усохла, сделалась уже и ниже. Голова немного не доставала до потолка. В кровати со старомодными медными набалдашниками, где мог спать даже поперек постели, сейчас он едва поместился.

Одна стена была занята полками с книгами и учебниками, на другой багровел ковер с вытканной схваткой крестоносцев с янычарами. На нем булавкой были пристегнуты боксерские перчатки, первые, в каких он вышел на ринг. В простенках между окнами висели фотографии в рамках из мореного дуба. Приличный немецкий мальчик в Альпах с рюкзаком и лыжами. Мальчик с ранцем на фоне гимназии. Юноша спортивного типа. А вот он на ринге с Максом Шмеллингом. «Как же рано ты ушел от меня…» Фотографию, присланную из училища, мать увеличила по заказу в ателье. На Маркусе была та же фуражка с высокой тульей и черным инженерным околышем, какую он носил сейчас, только на погонах еще не серебрились капитанские кубики.

Но среди этих фотографий не было той, на которую он не мог смотреть равнодушно. Пришлось ее снять и спрятать. На ней была изображена Эмма в коротенькой юбочке-шотландке, блузке в полоску и белых туфлях-лодочках. В руках она держала ракетку и с каким-то озорным вызовом смотрела в объектив. Это была первая любовь. И первая потеря. Эмма училась в женской гимназии двумя классами старше. Ее мать умерла в инфляцию. Отец был биологом, придерживался свободных взглядов. Свободолюбие передалось и дочери. Она ненавидела восторженных юнцов-нацистиков. Маркуса хотела тоже воспитать по-своему. С ней он становился совсем другим: добрым и нежным. Но когда ее не было рядом, его захватывало другое — ринг, грохот барабанов и яркость знамен. Хмель юношеской стадности оглушал, горячил кровь. Эмму арестовала тайная полиция. Вскоре и ее отец пропал. Опустевшую квартиру занял какой-то нацистский функционер.

После Эммы у Маркуса никого не было. Потрясение оказалось настолько сильным, что он вообще стал избегать женщин. Да и другие наступали времена. Народ ждал от фюрера чуда, и каждый искал лазейку, чтобы выжить и преуспеть. Ожидание удачи захватило и Маркуса, когда он был молод. И только сейчас, после фронта, он понял невозвратимость того счастья, какое приходило лишь однажды и ушло навсегда.

Закинув руки на затылок, лежа на своей мягкой и тесной теперь кровати, он думал, что, в сущности, уже давно потерял свою цель. «Фауст» доводит из жалкого упрямства, не зная, добром или злом обернется это оружие для его родины.

14

Визит к доктору Хельду из «Байерише моторенверке» оказался для Маркуса полезным. Предварительно отец договорился, и тот назначил время приема. Когда младший Хохмайстер нашел в Мюнхене завод БМВ и появился в кабинете начальника исследовательского отдела, ему показалось, что там никого не было. Лишь пройдя вперед, он разглядел за массивным столом белобрысую голову старичка в черной шапочке, в очках с золотой оправой. Маркус едва сдержался от смеха. Доктор, фамилия которого на другие языки переводилась как «Герой», «Богатырь», был до неприличия мал. Не поднявшись навстречу и не подав руки, Хельд сразу же заговорил о деле. Хохмайстер протянул папку с техническим заданием и чертежом, уместившихся на двух страницах. Доктор пробежал глазами текст и, приподняв белесые брови, уставился в чертеж, изображавший обычную трубу диаметром 44 миллиметра и длиной один метр.

— И этот обрезок канализационный трубы может иметь какое-то касательство к оружию? — хмыкнул карлик.

— И вес ее не должен превышать полутора килограммов, — хладнокровно проговорил Маркус, удивившись, что усмешку Хельда воспринял совсем без раздражения, не так, как, случалось в разговорах с Лешем и другими оружейниками. — И чтобы она выдерживала давление порядка тысячи атмосфер.

Маркус с наслаждением отметил, как на квадратный лоб гномика набежали мелкие морщинки.

— Вы поняли, что идет речь о замене высоколегированной стали ОС-33 более дешевым и доступным нам сплавом, обладающим сходными свойствами?

— Хорошо, — согласился наконец Хельд. — Я знаю вашего отца и готов помочь. Однако у нас громадное предприятие, мы все работаем на поток. Договор с вами нужно согласовать с администрацией, гаулейтером Баварии и арбайтсфюрером завода.[8]

— Делайте, как знаете.

Хельд просеменил к боковой двери, ведущей в лабораторию, приказал прислать какого-то Бера.

— Я поручу эту работу русскому.

— Русскому?! Не пойдет!

— Я тоже так думал, как и вы сейчас. Однако лучшего специалиста по сплавам из немцев у меня нет.

— А ему можно доверять?

— Перепроверен дважды и трижды. За ним следит лично арбайтсфюрер Лютц.

В кабинет вошел сухопарый длинный человек в круглых очках, серой тройке под распахнутым халатом. Ничего славянского в его лице Хохмайстер не нашел. Волосы темные, залысины обнажали высокий лоб. Взгляд нервный, быстрый. Он слегла поклонился Маркусу, остановился перед Хельдом. Доктор молча пододвинул листки технического задания. Бер не спеша прочитал текст, посмотрел на чертеж.

— Это крайне срочная работа, — повысил голос Хельд, непонятно отчего раздражаясь. — Сосредоточьте свои усилия только на этом задании.

Хохмайстер решился свозить Бера в Розенхайм в свою лабораторию.

— Если доктор не возражает, я готов на практике объяснить вам суть проблемы, — сказал он.

— Не возражаю. В Розенхайме господина Бера поселит арбайтсфюрер Лютц. Вы же займитесь формальностями.

«Придется обращаться к Шираху», — подумал Маркус.

Прямо из Мюнхена в тот же день он выехал в Вену, предварительно отбив телеграмму. На вокзале его встретил адъютант гаулейтера, что-то было в нем неуловимо знакомое, такой же голубоглазый, смазливый молодой человек, как и его шеф.

— Граф Антон Гизе, — отрекомендовался адъютант. — Я ваш давний поклонник. На Олимпийских играх после боя с Сюже я передавал вам приглашение рейхсюгендфюрера.

— Все это в прошлом, — грустно произнес Хохмайстер.

— Вы остановитесь в «Олимпии». Это самый приличный отель. Прием у гаулейтера завтра в десять. Я заеду за вами.

Гизе оказался точным: без четверти десять утра машина стояла у подъезда отеля. Ширококрылый «хорх» с площади нырнул в лабиринт узких улиц и переулков. Хохмайстер удивился, как эта тяжелая машина расходится со встречными легковушками. Шофер вел машину, нигде не снижая скорости, но и не нажимая на газ. Через несколько минут «хорх» выскочил на площадь Святого Стефана. За чугунными ажурными воротами, увенчанными крестом и короной, в глубине просторного плаца открылся Бельведерский дворец. По затейливой лепке, колоннам, множеству скульптур, овальным зеркальным окнам, по какой-то воздушной красоте — он не знал себе равных. Это была резиденция гаулейтера Австрии.

— Здесь жил Франц-Иосиф, тот самый старичок, который в четырнадцатом году никак не мог понять разницы между автомобилем и кавалерийской лошадью. — Гизе, болтая, вел Хохмайстера по золоченым залам дворца с цветным паркетом, старинными гобеленами, мраморными колоннами и лестницами, то и дело сообщал: — Здесь заседал Венский конгресс… Здесь жил сын Бонапарта… Тут выступали Штраус и Лист… Между прочим, гаулейтер работает в том же кабинете, где некогда канцлер Меттерних вершил судьбами народов, — с этими словами Гизе открыл доходящую до потолка белую дверь в приемную Шираха.

Мелодичным звоном где-то в глубине кабинета-зала часы пробили десять. Вдали стоял огромный стол. «И за ним сидел Меттерних», — некстати подумал Хохмайстер. Не гнущимся в коленях, напряженным шагом он прошел вперед. Ширах оторвал голову от бумаг, по привычке прищурился, рассматривая давнего любимца. Наконец тяжело поднялся из кресла, как это делают обремененные заботами люди.

— Здравствуйте, Маркус, — растягивая слова, проговорил он. — Служба в Вене не позволяет мне часто встречаться с вами. Садитесь, рассказывайте.

Хохмайстер опустился на краешек кресла, Ширах расположился напротив. Маркус поразился разнице между Ширахом — рейхсюгендфюрером и Ширахом — гаулейтером. Теперь перед ним сидел постаревший, обрюзгший, начинавший полнеть человек с потухшим взглядом, а не уверенный в себе молодой красавец, которому безропотно покорялись юные сердца.

— Гаулейтер, мне удалось создать невиданное по простоте и эффективности противотанковое оружие, — дрогнувшим голосом проговорил Маркус и развернул выполненный в красках рисунок. — С фаустпатроном нашим пехотинцам не страшны никакие танки!

Хохмайстер торопливо стал объяснять принцип действия, показывать расчеты, опасаясь, что Ширах не дослушает до конца. Но гаулейтер, не проронив ни слова, слушал его. Лишь когда Маркус умолк, с какой-то поспешностью спросил:

— Так в чем же задержка?

Хохмайстер без утайки рассказал о трудностях, возникших на пути нового оружия.

— Скажите откровенно, Маркус, — Ширах помедлил. — Вы сами верите, что этот фаустпатрон принесет нам победу?

Хохмайстер помялся:

— Я не могу утверждать столь решительно. Для победы потребуется ряд благоприятных факторов. Но убежден, «фауст» выполнит свое предназначение точно так же, как в свое время пулемет Максима и скорострельная пушка Эрликона.

— Вы слышали об американце Фултоне? — вдруг повеселел Ширах.

— Изобретателе парохода?

— Да. Так вот он принес Наполеону проект корабля с паровой машиной. Бонапарт как раз собирался напасть на Британские острова. Однако он не понял идеи. Прояви Наполеон больше ума и воображения, история могла бы повернуться иначе.

— Поэтому, — улыбнулся Маркус, — я прошу у вас помощи. Кроме вас, мне ждать ее неоткуда.

— А Леш?

— Генерал оказывает некоторые милости, но, как всегда, остается в глухой обороне.

Ширах едва уловимым взглядом скользнул по старинным, похожим на комод, часам:

— Вот что, Маркус… После смерти Тодта министром вооружений фюрер назначил Альберта Шпеера. Это благородный, умеренный человек, он не любит бюрократов и всегда трезво берется за дело. Попробую с ним связаться. Возвращайтесь к себе. Через несколько дней, думаю, придет положительный ответ.

Хохмайстер вышел. Он подумал, что это последняя встреча. Предчувствие не обманет. Пять лет спустя он увидит гаулейтера в кинохронике с Нюрнбергского процесса.

…Телеграмма от Леша не застала врасплох. Вмешательство Шираха ускорило дело. Генерал требовал выехать в Карлсхорст с фаустпатронами. Хохмайстер ехал без Айнбиндера. Опломбированный вагон с пятью опытными образцами нового оружия был прицеплен к тому же поезду, где ехал Маркус.

— Вы счастливчик, — встретил его Леш. — Новый рейхсминистр заинтересовался вашим изобретением, хочет посмотреть его на полигоне.

Тут же генерал позвонил в приемную министерства вооружений, узнал, что Шпеер готов прибыть в Карлсхорст завтра. В ожидании рейхсминистра Леш проявил завидную расторопность. В трофейном управлении он раздобыл исправный русский тяжелый танк. Его перегнали на полигон училища, набили внутренности ветошью, смоченной в солярке.

На следующий день к вечеру в густой тени зазеленевших кленов остановилось несколько легковых машин. В сопровождении военных, среди которых находился Карл Беккер, приехал рейхсминистр Шпеер — высокий поджарый молодой человек с длинными, зачесанными назад черными волосами и густыми бровями кисточкой. Леш представил Хохмайстера. Шпеер благосклонно пожал руку Маркусу, спросил:

— Вы были первым боксером на Играх. Что вас заставило бросить спорт?

— Война, — отозвался Маркус.

В серых с зеленью глазах министра мелькнуло любопытство. Он задержал взгляд на широкой, ладной фигуре Хохмайстера, быстро изрек:

— Вы правы. Война оторвала нас от любимых дел. Я, архитектор, мечтал строить, а пришлось чаще заниматься разрушениями.

На большом столе лежали «фаусты» с тупорылыми гранатами. Маркус объяснил назначение каждой детали. Шпеер попробовал на вес, усомнился.

— В самом деле ваш «фауст» поразит тяжелый танк?

— Прошу в бункер.

И вот КВ, из которого только что выпрыгнул водитель, продолжает двигаться на малом ходу. Он сминает проволочные заграждения и бетонные столбы, выставленные перед окопом. Двигатель выбрасывает жирные клубы дыма. Тяжело громыхают траки. Чудилось, танк вот-вот сомнет фенриха, спрятавшегося в траншее с фаустпатроном.

Хохмайстер покосился на рейхсминистра. Лицо Шпеера побледнело, нервные руки на ребристых рукоятках стереотрубы стали вздрагивать. В этот момент из-за бруствера выплеснулась желто-белая струя и вонзилась в лоб танка, рассыпавшись веером искр. Мотор взвыл, как в смертельном крике, пламя рванулось из щелей и люков. Танк по инерции прополз несколько метров вперед и, завалившись одной гусеницей в окоп, замер, разгораясь все больше и больше.

Потрясенный Шпеер обернулся к Беккеру:

— Ваше мнение, генерал?

— Хохмайстер — мой племянник. Я воздержусь высказывать свое отношение к фаустпатрону.

— Но вы еще сотрудник отдела вооружений вермахта, — голос Шпеера стал строже.

— Это лучшее средство пехотинца в оборонительном бою.

— Оборонительном… — чуть ли не по складам повторил Шпеер. Мысль о том, что сейчас, когда армии юга перешли в наступление и вряд ли фюреру понравится это прилагательное, озадачила его.

— На фронте случается всякое, — заторопился Беккер, почувствовав скользкость «оборонительной» приставки.

— Только не с нашей армией! Теперь она уже никогда не станет отступать!

— Дай-то бог…

Шпеер повернулся к Хохмайстеру:

— Мне понравился ваш «фауст». Впечатление производит. Однако как поведет он себя в настоящем бою?

— Не сомневаюсь, сокрушающе.

— Хорошо, что вы верите. Я дам ход «фаусту». Но пока в малой серии.

Садясь в машину, Шпеер приказал Лешу подготовить документацию на новое оружие, определить стоимость и составить проект заказа на его производство.

…В августе 1942 года с группой фенрихов-практикантов Хохмайстер выехал на фронт для испытания фаустпатронов в боевых условиях. В штабе ему предложили участок против русского Воронежского фронта на левом крыле наступавшей 6-й армии. Ожидалось, что здесь русские могли ударить танками во фланг, чтобы помочь своим под Сталинградом. Командир полка Циглер развернул карту, нашел небольшую высотку на передовой перед ржаным полем. Дальше шли березовые рощи, где могли скрываться неприятельские танки.

— На эту высоту русские давно зарятся. Не исключено, первую атаку они предпримут здесь, — сказал Циглер.

— Она нам подойдет, — ответил Хохмайстер.

Прошло несколько дней. Погода стояла безветренная, жаркая. Над поспевающей рожью по вечерам полыхали зарницы. Не стреляли ни с той, ни с другой стороны. Только небо оглашалось гулом. Это самолеты вели разведку.

Фенрихи изнывали от духоты и ожидания. Чтобы они не закисли совсем, Хохмайстер приказал старшему из них — оберфельдфебелю Оттомару Мантею вести занятия по саперному и взрывному делу. Свободные от караульной службы фенрихи разрабатывали систему минирования, но так, чтобы оставался довольно широкий проход к высоте. Мантей рьяно взялся за дело.

Отрочество Оттомар провел иначе, чем его сверстники. Перед поступлением в училище ему не понадобилась справка о двухлетнем пребывании в трудовых лагерях. Отличник и истабсфюрер[9] имел право на зачисление в высшее учебное заведение без вступительных экзаменов. Коренастый парень с небрежно брошенным на лоб клочком волос, высокомерный и наглый, в училище заставлял робеть даже историка Вебера, прозванного Библейским вором, и культурфюрера Шмуца, которого попросту звали Собакой. Обладая прекрасной памятью, он сражал их длинными цитатами из книг предшественников нацизма и речей здравствующих вождей.

В одну из ночей оберфельдфебель вывел отделение на минирование. В темноте он, очевидно, слишком близко подошел к постам русских или заблудился, так или иначе, но в окопы он не вернулся. Исчезновение Мантея встревожило Хохмайстера. Если его захватили русские разведчики, фенрих расскажет о «фаустах», в чем Маркус почти не сомневался. Нужно перебираться на другой участок и побыстрей.

Вдруг русские, точно по заказу, начали атаку на высотку перед ржаным полем. Впереди пехоты шли четыре тридцатьчетверки. Двигались они как раз по проходу, оставленному на заминированном поле. Танки приближались к кустарнику на высоте. Находившийся на наблюдательном пункте Хохмайстер не выдержал, схватил три «фауста» и побежал к окопам. Встававшее солнце высветлило зеленые бока танков. Маркус пробирался навстречу, прячась за кустарник. Фенрихи хотели было двинуться за ним, но возбужденный окрик остановил их: