Помоги проекту - поделись книгой:
Павел достал портсигар, предложил закурить, но механик отрицательно качнул головой, покосившись на Самвеляна и Борового.
— Успокойся, — тихо проговорил Самвелян. — Объясни товарищу все, как было.
Командиры вышли из-под навеса, решив, что могут помешать откровенному разговору.
— Как звать? — спросил Павел.
— Леша Петренко, — по-школьному ответил механик.
— Ну, рассказывай, Леша, как ты в мандраж ударился?
Водитель почувствовал в голосе военинженера теплые нотки, ожил:
— Ей-богу, ничего заметить не успел… Командир увидел, как полыхнули соседние танки, крикнул: «Жми на кустарник!» Я подумал — там фрицевская пушка. Дал по газам. А пушки нет! Черт дернул меня крутануть на пол-оборота, и вдруг блеснуло, как сварка! Оглянулся, ребята на днище — обожженные и в крови. Ну, тут руки-ноги сами назад понесли…
— Ты слышал выстрел?
— В том-то и дело — не слышал! Хоть мотор и ревет, но на близком расстоянии я бы пушку услыхал. Но не было выстрела! Точно, не было!
Клевцов задумался. Сколько уже было этих гитлеровских новинок: то бетонные гранаты, то телетанкетка. Теперь же выпала загадка посложней. Петренко все еще стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу в старых солдатских ботинках без шнурков.
— Ну, если не выстрел, то, может быть, слышал хлопок или какой-нибудь другой звук?
— Нет, товарищ майор, — виновато моргнул белесыми ресницами Леша.
«Хочешь — не хочешь, а надо самому посмотреть, где и как наши сгорели», — подумал Павел, а вслух спросил:
— Если снова пошлют на тот же участок, танк поведешь?
— Да я уж, считайте, на тот свет кандидат…
— Я тоже не к куме в гости зову, а почти на смерть.
— На такую смерть я готов, — смятенно прошептал Петренко, стараясь смахнуть набежавшую слезу.
…О своем замысле Павел рассказал Самвеляну и Боровому. Вместе подготовили рапорт с просьбой выделить два танка для разведки и послали в штаб бригады. Клевцов надеялся на понимание командования. Он исходил из того, что тревожные слухи о появлении у немцев не известного ранее оружия отрицательно скажутся на моральном состоянии экипажей. Значит, причину гибели танков надо выяснить как можно скорей, поскольку в целях обеспечения секретности гитлеровцы могли в любой момент перебросить свою новинку на другой участок фронта и там доставить немало хлопот. Ответ пришел положительный.
Павел предложил нехитрый план. В первой машине пойдет Боровой, он вызовет огонь на себя. Во вторую сядет Павел. Он попытается с близкого расстояния осмотреть пробоины на сожженных танках, затем станет наблюдать, из чего немцы будут стрелять по первой машине.
— Когда начнем? — спросил Боровой.
— Хорошо бы завтра на рассвете, — ответил Клевцов. — И еще прошу в мой танк назначить водителем Петренко.
— Пожалел? — прищурился Самвелян.
— Спасать надо парнишку. Повоюет еще.
Боровой порывисто сжал руку Клевцова:
— Вот за это спасибо от всего батальона! Чуял, Алешку к себе возьмешь!
— Вечером собирай экипажи на инструктаж.
…Танкисты пришли в командирскую землянку. Они с любопытством посматривали на коренастого майора с округлым, полноватым лицом и дерзким, лукавым взглядом.
— О важности нашей разведки много говорить не буду, — негромко начал Павел. — Гитлеровцы применили не известное нам оружие. Танки, возможно, сгорели от кумулятивных снарядов. Ударившись о металл, такой снаряд концентрирует, кумулирует взрыв в одной точке, развивая температуру свыше трех тысяч градусов. Броня прожигается, огненная струя попадает в боекомплект или мотор… Возникает вопрос: из какого орудия его выпустили? Если из пушки, то танкисты и пехотинцы слышали бы выстрелы, но их не было.
Павел оглядел добровольцев своего экипажа. Ближе к нему сидел Леша Петренко, уже обмундированный по форме — в шлеме, комбинезоне, сапогах. Чуть поодаль — лейтенант Овчинников, командир танка, опрятный, чернобровый парень с рассеченной нижней губой. На одной скамье рядом сидели светловолосый заряжающий Нетудыхата и черный как ворон туркмен Муралиев — стрелок-радист. Все принимали участие в тяжелых боях под Жиздрой, считались обстрелянными бойцами. Экипаж Борового тоже сомнений не вызывал. Танкисты побывали в сражениях прошлого, сорок первого, сменили третью машину после боев под Смоленском и Калугой.
— Машина Борового пойдет первой, — пояснил задачу Павел. — Мы же будем вести наблюдение. В случае чего рискнем и сами: подставим себя под огонь. Поэтому возьмем мало горючего и пойдем без снарядов, чтобы не взорваться на собственном боекомплекте.
— Разрешите хоть один снаряд в ствол! — не выдержал Овчинников.
— В ствол можно. И побольше патронов к пулеметам. — Клевцов выдержал паузу. — Не исключено, кто-то из нас погибнет или будет тяжело ранен. Но тот, кто останется в живых, обязан любой ценой добраться до своих и подробно, во всех деталях, рассказать о том, что видел и слышал.
Танкисты разошлись на отдых. Затих и Федя на соседнем топчане. А Павел заснуть никак не мог. Долго ворочался с боку на бок, наконец забылся в коротком тревожном сне.
Клевцов занял место в башенном отделении. Заряжающий Нетудыхата спустился вниз, примостился на брезентовом чехле между водителем Петренко и радистом Муралиевым.
Светало. Синевой наливалось чистое, без единого перышка, небо. Впереди желтело поле спеющей ржи. Оно полого поднималось к холму, заросшему на вершине кустарником. Где-то там стояли сгоревшие танки, пока невидимые из-за утреннего тумана.
Петренко прибавил скорость. Мягко раскачиваясь на вспаханной земле, машина помчалась к подошве холма. Вскоре Клевцов заметил черные оплешины от огня, а чуть дальше буро-сизые корпуса тридцатьчетверок без башен. Танк Борового шел впереди справа. И надо же так случиться, что не он, а Овчинников первым заметил немецкую самоходку. Притаившись, она стояла за корпусами сгоревших машин.
Работая поворотным и подъемным механизмами, Овчинников развернул пушку в ее сторону, однако выстрелить не успел: сильный удар в правую половину лобового листа развернул танк. Хорошо еще, что немцы ударили болванкой. Но все же она задела бак с маслом. Машина задымилась. Петренко сообразил закрыть бортовые и кормовые жалюзи, перекрыл доступ воздуха в моторное отделение, переключился на заднюю скорость. Это спасло от второго снаряда — он взорвался перед самым носом. К тому времени танк Борового развернулся и завязал бой с самоходкой.
Масло перестало дымить. Леша открыл жалюзи, впустил воздух, чтобы мотор не перегрелся, и, петляя, выбрался к подбитым танкам с другой стороны. Павел прижался к триплексу. У всех наших танков были целы ходовая часть, опорные катки и днища. «Нет, мины здесь ни при чем», — подумал он.
В небо рванулось облако буро-красного дыма. Из-за остовов машин не было видно, кто загорелся Но скоро Павел понял — это дымился Боровой. Пятясь, отходила немецкая самоходка.
— Овчинников! Бей!
Лейтенант выстрелил. Промахнуться он права не имел — в стволе был единственный снаряд. Самоходка качнулась, как бы осела на корму и тут же полыхнула костром. Клевцов откинул люк, приподнялся над башней и увидел горящий танк Борового. Надо бы идти на помощь, но тогда оставалась бы невыполненной главная задача…
— Вперед! — скомандовал он.
Вдруг на темном фоне кустарника колюче блеснул огонь. Он был похож на тот, что возникает, когда сварщик пробует электрод. Левая гусеница тут же омертвела. Отказала, видимо, бортовая передача. Заглох мотор Леша нажал на стартер, мотор не заводился — не было тока от аккумулятора. Петренко сменил предохранитель — безрезультатно Механик вытащил из кармана дюралевую расческу, переломил её надвое, сунул вместо предохранителя, но двигатель продолжал молчать.
Павел спустился к водителю:
— Скорее всего, перебило центральный электропровод Заводи от баллонов со сжатым воздухом!
Резервная система запуска сработала. Танк сдвинулся с места. Слева оказалась канава — слабое, но все же укрытие. На одной гусенице, словно раненый с перебитой ногой, танк подтащился к канаве, спустился в нее. Петренко, заглушив мотор, стал ремонтировать тягу.
Второй удар обрушился на башню, но срикошетил. Мелкие, не больше патефонной иголки, кусочки с тыльной стороны брони хлестнули по лицу. Пролаял немецкий пулемет, и его пули застучали по броне.
Павел повернулся к стрелку-радисту, ожидая, что он начнет стрелять в ответ. Однако тот молчал. Павел толкнул его в бок. Муралиев не подавал признаков жизни. Клевцов подхватил его под мышки, стащил с сиденья, сам занял место у лобового пулемета. Через прицельное отверстие осмотрел кустарник, помятую рожь, но ни пушки, ни людей не увидел.
Третий удар пришелся по лобовому листу.
Не успел Клевцов оторваться от прицела, как снова ощутил вспышку огня. На этот раз заметил, что стреляли из кустов. Жаром обдало лицо, со лба потекла кровь, залила глаза.
— По кустам огонь! По кустам! — закричал он Овчинникову, который мог стрелять из башенного пулемета.
Павел вытер шлемом кровь.
— Леша, открывай нижний люк, посмотри, что с гусеницей?
Петренко нырнул вниз, вскоре из-под днища подал голос:
— Пусть Нетудыхата притащит из багажника «хитрый палец», попробуем поставить гусеницу на место.
Показались серые каски немецких автоматчиков. Пригибаясь, гитлеровцы бежали к кустарнику. Клевцов и Овчинников открыли огонь. Автоматчики залегли. В проеме люка показалось измазанное лицо Петренко:
— Попытаюсь рывком натянуть гусеницу на каток.
Он запустил двигатель, стал дергать машину взад-вперед.
— Порядок! — крикнул Нетудыхата, втискиваясь в люк.
Стерев с лица пот и грязь, Петренко вопросительно посмотрел на Павла. Тот сменил у пулемета диск, передернул затвор:
— Вперед, Леша! Только вперед!
Машина выкатилась из канавы и двинулась к кустарнику, разгоняя затаившихся автоматчиков.
И тут — новая вспышка. Она запечатлелась как замедленный кадр кинохроники. Вращающаяся желто-красная струя, искрясь, проткнув броню, ударила в моторную переборку. Танк наполнился рыжим дымом.
— Горим! — Овчинников откинул башенный люк, его рука оказалась выброшенной вверх, пуля сразу сбила ее. Охнув, лейтенант опустился на сиденье.
Павел пытался рассмотреть пробоину. Он надеялся увидеть дыру, какую обычно делает снаряд. Но перед ним было маленькое, диаметром в два пальца, отверстие.
С сиплым свистом красную полутьму прорезало крутящееся штопором огненное жало. Оно впилось в казенник, рассыпалось искрами. Вскрикнул от боли Нетудыхата. Овчинников попытался помочь заряжающему, но что он мог сделать с перебитой рукой?!
— Всем вниз, прижаться к днищу! — скомандовал Павел. — Леша, открой лобовой!
С глухим лязгом откинулась тяжелая лобовая створка. Свежий воздух ворвался в машину, оттеснил дым и огонь, но ненадолго. Скоро пожар окреп, стало жарче. Задыхаясь, кашляя, обжигая окровавленные руки о раскаленный металл, Павел переместился к левому борту — там было немного прохладней. Голова работала четко и трезво, как всегда в критических ситуациях. Все его действия теперь подчинялись одной цели — рассмотреть таинственные огненные струи, прожигающие броню как воск. В моторном отделении гудело пламя. В надежде, что его услышат, Павел крикнул:
— Приказываю всем покинуть машину! И немедленно добираться до штаба. Каждый, кто сумеет вернуться к своим, обязан доложить — наши танки гибнут не от мин! Они горят от кумулятивных гранат. Посылает их какое-то легкое приспособление, управляемое, кажется, одним пехотинцем.
Павел решил уходить последним. Ему еще и еще раз хотелось взглянуть на действие дьявольского огня. Вращающиеся ослепляющие жала пронзали броню, рассекали дымную темень. Тот, кто бил по танку, теперь не торопился, наслаждался стрельбой, как по удобной мишени в тире. Павел лег на спину, не мигая смотрел на яркие вспышки металла. В горячке он не заметил, когда его ранило. Боли он не ощущал, хотя из груди со свистом вырывался воздух.
Леша вынул лобовой пулемет, взял сошки к нему, сумку с дисками, сказал Павлу:
— Ползите к люку, я помогу!
Но Клевцов молчал. Он неожиданно потерял сознание. Леша опустился в узкое отверстие, ухватил его за плечи, подтянул к люку. Голова повисла над землей. От прохладного воздуха Павел пришел в себя, разжал веки, огляделся. Прижавшись к опорным каткам, отстреливался из автомата Овчинников. С другой стороны стрелял Нетудыхата.
«Мне надо выжить и рассказать, а там…» — Павел подтянулся на руках, вывалился из танка.
Леша Петренко с пулеметом хотел было тоже занять оборону, но Овчинников свирепо крикнул:
— Оставь пулемет и в рожь! Оба!
Водитель поволок Павла в рожь. Внимание немецких автоматчиков было приковано к танку. Они не заметили двух русских, которые пересекли голую выгоревшую полосу и скрылись в густых хлебах. Овчинников стрелял редко, экономно. Еще реже постреливал Нетудыхата. Потом тупой автоматный стук сменил более частый и громкий треск пулемета…
Павел обессилел. Не двигались ни руки, ни ноги. От жажды пересохло в горле, одеревенел рот, красная пелена застилала глаза. Не раз он впадал в беспамятство. Тогда Петренко подбирался под него, обхватив одной рукой, подтягивался на другой, тащил дальше. Но и он выдыхался.
Неожиданно послышался шепот. Павел вытащил пистолет, сдвинул планку предохранителя. В колосьях мелькнул матовый овал русской каски. Свои! Это были разведчики, посланные Самвеляном к погибшим танкам…
В медсанбате Павел потребовал немедленно отправить его в Москву.
— У вас раны забиты землей! Мы сделали укол, чтобы предотвратить шок, а вам, видите ли, столица понадобилась!
Мучительно дыша, Павел потянул врача за полу халата:
— Очень важное дело, доктор. Мне надо о нем доложить…
Военврач промыл открытые раны, наложил повязки, сделал еще один укол. Потом, отводя глаза, сказал:
— Если к утру обойдется, эвакуируем… Но советую доклад для командования продиктовать санитарке…
— Хорошо, зовите санитарку.
В палатку бурей ворвался Самвелян, сразу заполнив пространство своей могучей фигурой. Он и сказал, что самоходка, или, как ее принято называть у немцев, штурмовое орудие, перебила почти всех членов экипажа Борового. Самого Федю едва спасли разведчики, он лежит в соседней палатке, только без памяти, отвоевался, видать, парень…
— Мне в Москву надо. Помоги!
На другой день прилетел санитарный У-2. Из опасения встретиться с «мессерами» пилот летел на бреющем, садился на полевых аэродромах для дозаправки и только к вечеру добрался до Центрального аэродрома в Москве.
Не успели Павла поместить в палату, как к нему приехал профессор Ростовский. Малиновые ромбы произвели на главного врача впечатление. Для тяжелораненого нашлась маленькая, но отдельная палата. Ему сделали обезболивающий укол, натерли виски нашатырным спиртом. Голова наконец-то прояснилась.
— Теперь рассказывайте, — попросил Георгий Иосифович, когда все вышли, и комбриг сел на стул рядом с кроватью.
Павел как бы вновь очутился в душном полумраке танка. Он увидел искрящуюся желто-красную струю, похожую на витой пеньковый канат, колючие звездочки расплавленного металла…
Профессор слушал, время от времени протирая пенсне. Когда Павел умолк, он спросил:
— Значит, струя вращалась?
— Будто ввинчивалась штопором.
— Ну что ж, выздоравливайте. Потом вместе поломаем голову над этой штукой…
Врачи в госпитале обнаружили то, чего не рассмотрел военврач в полевом санбате. В позвоночнике, в сантиметре от центрального нерва, засел осколок. Он напомнил о себе свирепой режущей болью в спине. Она стала настолько невыносимой, что Павла положили на операционный стол.
Клевцов не знал, сколько времени продолжалась операция, ее делали под общим наркозом. Когда он очнулся, ребра обтягивал жесткий кожаный корсет, а сестры, смущенно улыбаясь, собирали инструмент. Одна из них отдернула в окне штору. Операционную залил солнечный свет.
Поделиться книгой: