Пьер Грассу (пер.Дмитрий Аверкиев)

— Люблю искусство, — отозвался бывшій торговецъ бутылками.

Когда былъ начатъ портретъ г-жи Вервелль, портретъ ея мужа былъ почти конченъ, и восторгамъ семьи не было предѣла. Нотаріусъ отозвался о живописцѣ съ величайшей хвалой. Пьеръ Грассу, по его словамъ, былъ честнѣйшій малый на свѣтѣ, одинъ изъ самыхъ порядочныхъ артистовъ, вдобавокъ онъ скопилъ тридцать шесть тысячъ франковъ; время нужды для него миновало, онъ получаетъ ежегодно десять тысячъ франковъ, онъ не проживаетъ процентовъ; словомъ, его жена не можетъ быть несчастна. Послѣдняя фраза сильно накренила вѣсы. Друзья Вервеллей только и слышали, что про славнаго живописца Фужера. Въ тотъ день, какъ Фужеръ началъ портретъ Виржини, онъ былъ уже in petto зятекъ Вервеллей. Всѣ трое процвѣтали въ мастерской, которую привыкли считать одной изъ своихъ резиденцій; это чистое, прибранное, милое артистическое помѣщеніе имѣло для нихъ невыразимую привлекательность. Abyssus abyssum, буржуа притягиваеть буржуа.

Съ концу сеанса, лѣстница затряслась, и Жозефъ Бридо съ шумомъ отворилъ дверь; онъ влетѣлъ какъ буря, волосы у него развѣвались; показалась большая растерзанная фигура, повсюду, какъ молнія, блеснулъ онъ глазами и обойдя мастерскую, шумно подошелъ къ Грассу, подбирая сюртукъ на животѣ, и стараясь, хотя и тщетно, застегнуть его, потому что пуговица отлетѣла.

— Дрова дороги, — сказалъ онъ Грассу.

— А!

— За мной гонятся англичане… Стой, ты пишешь этихъ?..

— Да замолчи же.

— Твоя правда.

Семейство Вервеллей было въ высшей степени смущено этимъ страннымъ видѣніемъ, и лица у нихъ, обыкновенно красныя, стали вишнево-красными.

— Это выгодно! — сказалъ Жозефъ.- A не отыщется-ли у тебя не нужныхъ бумажекъ?

— Много надо?

— Билетъ въ пятьсотъ… За мной одинъ изъ этихъ негоціантовъ бульдожьей породы, которые, какъ вцѣпятся, такъ не отпустятъ, пока не вырвутъ куска. И порода же!

— Я напишу сейчасъ записку къ нотаріусу.

— A у тебя есть нотаріусъ?

— Да.

— Въ такомъ случаѣ я понимаю, почему ты до сихъ поръ рисуешь щеки розовыми тонами, превосходными для парикмахерскихъ вывѣсокъ.

Грассу невольно покраснѣлъ: позировала Виржини.

— Бери натуру, какока она есть! — продолжалъ великій художникъ. — У дѣвицы рыжіе волосы. Чтожь, развѣ это смертный грѣхъ? Въ живописи все великолѣпно. Положи на палитру киновари, напиши потеплѣй щеки, сдѣлай на нихъ коричневыя крапинки, жизни поддай! Иль ты хочешь быть умнѣй натуры?

— Возьми-ка, — сказалъ Фужеръ, — поработай, пока я напишу записку.

Вервелль докатился до стола и наклонился надъ ухомъ Грассу.

— Да этотъ мужланъ напортитъ, — сказалъ купецъ.

— Еслибъ онъ писалъ портретъ вашей Виржини, то вышло бы въ тысячу разъ лучше моего, — съ негодованіемъ отвѣчалъ Грассу.

Услышавъ это, буржуа потихоньку отступилъ съ своей женѣ, изумленной вторженіемъ дикаго звѣря и нѣсколько испугавшейся, что онъ принялся за портретъ ея дочери.

— Слушай, слѣдуй этимъ указаніямъ, — сказалъ Бридо, отдавая палитру и беря записку. — Я тебя не благодарю; теперь я могу воротиться въ замокъ д'Артеза, гдѣ я росписываю столовую, а Леонъ де-Лора дѣлаетъ надъ дверьми чудныя вещи. Пріѣзжай посмотрѣть.

И онъ ушелъ не кланяясь: слишкомъ ужь наглядѣлся онъ на Виржини.

— Кто это такой? — спросила г-жа Вервелль.

— Великій художникъ, — отвѣчалъ Грассу.

Небольшое молчаніе.

— Увѣрены-ли вы, что онъ не принесъ несчастія моему портрету? — сказала Виржини, — онъ такъ напугалъ меня.

— Онъ принесъ только пользу, — отвѣчалъ Грассу.

— Если онъ великій художникъ, то по моему лучше великіе художники, которые похожи на васъ.

— Ахъ, maman, г. Грассу еще болѣе великій художникъ, онъ меня напишетъ всю, — замѣтила Виржини.

Повадки генія взбудоражили этихъ привыкшихъ въ порядку буржуа.

Наступало то время осени, которое такъ мило зовутъ лѣтомъ св. Мартына [4]. Съ робостью неофита предъ лицомъ геніальнаго человѣка, Вервелль отважился пригласить Грассу пріѣхать въ нимъ на дачу въ будущее восвресенье: онъ зналъ, какъ мало привлекательна буржуазная семья для художника.

— Ну, вы, художники! — говорилъ онъ, — вамъ требуются волненія, великолѣпныя зрѣлища и умные люди; но у насъ будутъ хорошія вина, и при томъ, я разсчитываю, что моя галерея вознаградитъ васъ за скуку, какую артистъ, какъ вы, можетъ испытывать въ купеческой средѣ.

Это идолопоклонство чрезвычайно польстило самолюбію бѣднаго Пьера Грассу, столъ мало привыкшему къ подобнымъ любезностямъ. Этотъ честный артистъ, эта позорная посредственность, это золотое сердце, эта примѣрная жизнь, этотъ глупый рисовальщикъ, этотъ добрый малый, украшенный королевскимъ орденомъ почетнаго легіона, отправился въ походъ, чтобы насладиться послѣдними хорошими днями въ году, въ Виль-д'Авре. Живописецъ скромно поѣхалъ въ общественной каретѣ, и не могъ не залюбоваться на красивую дачу купца, расположенную посреди парка въ пять десятинъ, на холмѣ, въ самомъ красивомъ мѣстѣ. Жениться на Виржини значило сдѣлаться со временемъ владѣльцемъ этой дачи! Вервелли встрѣтили его съ восторгомъ, радостью, добродушіемъ, съ откровенной буржуазной глупостью, которые смутили его. То былъ день его торжества. Жениха повели гулять по усыпаннымъ пескомъ алеямъ, которыя были, какъ подобаетъ, вычищены для пріѣзда великаго человѣка. Даже у деревьевъ былъ какой-то причесанный видъ, трава была скошена. Въ чистомъ деревенскомъ воздухѣ слышался безконечно возбуждающій запахъ кухни. Всѣ въ домѣ говорили: "У насъ сегодня великій художникъ!" Бѣдняжка Вервелль точно яблоко катался по саду, дочка извивалась точно угорь, а мамаша слѣдовала за ними благородной и важной походкой. Всѣ трое не отходили отъ Пьера Грассу въ теченіе семи часовъ. Послѣ обѣда, котораго длина не уступала его великолѣпію, г. и г-жа Вервелль прибѣгли къ главному театральному эффекту, въ открытію галереи, освѣщенной лампами съ разсчитаннымъ эффектомъ. Трое сосѣдей, бывшихъ торговцевъ, дядя съ наслѣдствомъ, приглашенные ради чествованія великаго артиста, старая дѣвица Вервелль и гости прослѣдовали за Грассу въ галерею, любопытствуя узнать его мнѣніе о колекціи маленькаго Вервелля, который уничтожалъ ихъ баснословной стоимостью картинъ. Торговецъ бутылками, повидимому, вздумалъ соперничать съ королемъ Луи-Филиппомъ и Версальскими галереями. Картины, въ великолѣпныхъ рамахъ, были снабжены золотыми ярлычками, гдѣ черными буквами стояло:

Рубенсъ.

Пляска фавновъ и нимфъ.

Рембрандтъ.

Внутренность анатомическаго театра. Докторъ Тромпъ читаетъ лекцію ученикамъ.

Было всего полтораста картинъ, покрытыхъ лакомъ, обметенныхъ вѣничкомъ; нѣкоторыя были задернуты зелеными занавѣсками, которыхъ не отдвигали въ присутствіи дѣвицъ.

Артистъ стоялъ съ опущенными руками, съ открытымъ ртомъ, будучи не въ силахъ произнести ни слова; въ этой галереѣ онъ увидалъ половину своихъ картинъ; онъ былъ Рубенсомъ, Поль Паттеромъ, Міерисомъ, Метцу, Жераромъ Доу! Онъ одинъ былъ двумя десятвами великихъ мастеровъ.

— Что съ вами? — вы поблѣднѣли!

— Дочь, стаканъ воды! — вскричала мать Вервелль.

Живописецъ взялся за пуговицу фрака отца Вервелля, и отвелъ его въ сторону подъ предлогомъ разсмотрѣть Мурилло. Испанскія картины были тогда въ модѣ.

— Вы купили картины у Иліи Магуса?

— Да, все оригиналы.

— Между нами, сколько вы заплатили за тѣ, на которыя я укажу вамъ?

Они вдвоемъ обошли галерею. Гости были изумлены, съ какимъ серьезнымъ видомъ художникъ въ сопровожденіи хозяина продолжалъ осмотръ образцовыхъ произведеній.

— Три тысячи франковъ! — тихо сказалъ Вервелль, дойдя до послѣдней картины, — а говорю, что сорокъ.

— Сорокъ тысячъ франковъ за Тиціана? — громко сказалъ художникъ, — да это задаромъ!

— Говорю же вамъ, что у меня на сто тысячъ экю картинъ! — вскричалъ Вервелль.

— Я написалъ всѣ эти картины, — сказалъ ему на ухо Пьеръ Грассу, — и за всѣ вмѣстѣ не получилъ и десяти тысячъ франковъ…

— Доважите мнѣ это, — сказалъ торговецъ бутылками, — и я удвою приданое моей дочери, потому что въ такомъ случаѣ вы — Рубенсъ, Рембрандтъ, Тербургъ, Тиціанъ.

— A Магусъ отличный торговецъ картинами! — сказалъ живописецъ, понявъ старинный видъ своихъ картинъ и пользу сюжетовъ, которые заказывалъ ему торговецъ старинными вещами.

Г. де-Фужеръ, — ибо вся семья настойчиво звала такъ Пьера Грассу, — не только нисколько не потерялъ въ уваженіи своего поклонника, но напротивъ возросъ настолько, что даромъ написалъ семейные портреты и, понятно, поднесъ ихъ своему тестю, тещѣ и женѣ.

Теперь безъ Пьера Грассу не обходится ни одной выставки и въ буржуазномъ мірѣ онъ считается хорошимъ портретистомъ. Онъ заработываетъ двѣнадцать тысячъ франновъ въ годъ, и портитъ полотна на пятьсотъ франковъ. За женой онъ взялъ въ приданое шесть тысячъ франковъ дохода, и живетъ съ тестемъ и тещей. Вервелли и Грассу живутъ въ полномъ согласіи, держатъ карету и счастливѣйшіе люди на свѣтѣ. Пьеръ Грассу не выходитъ изъ буржуазной среды, гдѣ почитается однимъ изъ величайшихъ художниковъ въ мірѣ. Между Тронной заставой и улицей Храма не пишется ни одного семейнаго потрета иначе, какъ у великаго художника и за каждый платится не менѣе пятисотъ франковъ. Гланная причина, почему буржуа держатся этого художника, слѣдующая: "Говорите что хотите, а онъ каждый годъ помѣщаетъ двадцать тысячъ у нотаріуса". Въ виду того, что Грассу показалъ себя съ хорошей стороны въ возмущеніи 12-го мая, ему пожалованъ офицерскій крестъ почетнаго легіона. Онъ командиръ батальона національной гвардіи. Версальскій музей не могъ не заказать такому примѣрному гражданину батальной картины, и Грассу ходилъ по всему Парижу съ цѣлью встрѣтить бывшихъ товарищей и сказать имъ небрежнымъ тономъ: "А король заказалъ мнѣ батальную картину!"

Г-жа де-Фужеръ обожаетъ своего мужа; у нихъ двое дѣтей. Этотъ живописецъ, добрый мужъ и добрый супругъ, не можетъ однако отогнать отъ себя роковой мысли: художники надъ нимъ смѣются, его имя — презрительное прозвище въ мастерскихъ, въ фельетонахъ молчатъ о его произведеніяхъ. Но онъ все работаетъ, и стремится въ академію, и попадетъ туда. Затѣмъ месть бушуетъ въ его сердцѣ! Онъ скупаетъ у знаменитыхъ художниковъ картины, когда они въ тѣсныхъ обстоятельствахъ, и замѣняетъ мазанья въ галереѣ Виль-д'Авре истинно прекрасными произведеніями, только не своими.

Существуютъ посредственности болѣе несносныя и злыя чѣмъ Пьеръ Грассу, который вдобавокъ тайный благотворителъ и человѣкъ въ высшей степени обязательный.

Парижъ. Декабрь 1839.