Помоги проекту - поделись книгой:
Стив и Адель взглянули друг на друга. Взявшись за руки, они вошли в хибару. В клубах лос-анжелесского смога садилось солнце. Трудно представить себе более счастливый конец для второй половины двадцать первого столетия.
Маргарита Астафьева-Длугач,
доктор архитектуры
Михаил Щербаченко,
главный редактор журнала «Колизей»
ПОЖАЛУЙТЕ В УТОПИЮ
Пародийный рассказ Роберта Шекли (причем пародируется не только содержание, но и стиль подобного рода произведений) вполне отвечает духу американской фантастики, со страхом наблюдающей за тем, во что превращаются современные мегаполисы. Отечественные же авторы придерживались, как правило, прямо противоположных взглядов, с упоением живописуя всевозможные варианты «голубых городов». Место, которого нет — так переводится с греческого слово «утопия». Отсутствующее это место, случалось, стремилось присутствовать. И уж, во всяком случае, желало влиять на то, что существует как фрагмент материального мира. Города будущего рисовали многие, но только у нас их попытались, как было принято говорить, «воплотить в жизнь». Правда, сквозь новый облик проглядывало что-то очень и очень знакомое…
А ЗАДУМЫВАЛИСЬ ЛИ певцы и исполнители плана монументальной пропаганды над тем, чья, собственно, идея лежала в основе? Одним из отцов-основателей явился, как ни странно, Томмазо Кампанелла, покрывший росписью стены зданий в своем Городе Солнца. Есть и иные признаки, роднящие отечественный модус вивенди с образом жизни солнцегородцев. У них коммуной управляла каста жрецов — а у нас разве нет? Их аллергия на частную собственность вам что-нибудь напоминает? А тот достойный подражания факт, что общественный медик прописывает всем единый сорт пищи? А принудительный труд горожан на сельхозугодьях?
Впрочем, есть и невыгодные для нас различия. К примеру, современные советские калеки побираются при всем честном народе, а эстет Томмазо этапировал немилых глазу особей в спецпоселения. И с дамами у них лучше вышло — в Городе Солнца нет ни одной некрасивой. Потому что сексуальных партнеров подбирали строго по науке, время зачатия назначали астролог и врач, а строгое воспитание и физический труд совершенствовали породу до немыслимого предела.
НО ЕСТЬ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ, известная, пожалуй, лишь историкам архитектуры: градостроительные концепции автора (или эпохи) напрямую связаны с его (ее) политическими воззрениями. Так, например, архитектурные взгляды Платона, Леонардо да Винчи, Томаса Мора, Антонио Франческо Дони, Томмазо Кампанелы, Вераса Дени, Клода Никола Леду были продолжением философско-политических концепций, реализованных в их утопических поселениях. Разными были города — с «чистыми» и «нечистыми», с рабами и без рабов, где-то дети играли драгоценными камнями, а из золота делали кандалы и ночные горшки, где-то работали по четыре часа, а где-то по восемь, где-то расплачивались деньгами, а где-то нет, где-то женщины и дети поступали в общее пользование, а где-то в индивидуальное…
Застыли во времени капли представлений о городах светлого будущего, выражающие либо поступательное движение мысли, либо — что реже — обратное. Пример хода назад — концепция крупного ученого-аграрника Александра Чаянова, изложенная в романе «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (1920 г.) Москва не столь далекого будущего видится автору исключительно городом для деловых контактов, просветительства и культурного отдыха, городом контор, гостиниц, театров, музеев, стадионов. Городом, где восстановлены и сберегаются памятники архитектуры минувшего. А жилье — утопающие в зелени домики, похожие на те, в каких жили москвичи в XVIII веке. Мысль понятна: назад, в идиллическое прошлое. Кстати, по ходу романа в стране возникает крестьянское правительство, которое издает декрет об уничтожении крупных городов.
В ЭТОМ, КАЖЕТСЯ, СУТЬ проблемы. Модели всех или почти всех идеальных поселений так или иначе регламентируют поведение человека, задают жесткие параметры — иерархические, социальные, градостроительные, предписывают определенные отношения между человеком и государством, между людьми, отношения с материальным миром. Авторы смело берут себе роль Демиурга. Не меньше. И кому, как не нам с вами, читатель, знакома бескомпромиссная борьба не то за реализацию утопий, не то за утопизацию реалий.
Одним из воплощений такой утопии стал дом архитектора Ивана Жолтовского на Моховой улице в Москве. По сути дела, в центр русской столицы был перенесен фасад лоджии Капитанио. Энтузиазму масс не было предела. Проходившие мимо колонны первомайской демонстрации награждали постройку овациями.
Другой тип идеала — соцгород. В этом духе строили Запорожье. И, кстати, там были реализованы неплохие идеи. Очень удался авторам 6-й поселок — самодостаточный организм, удачно решенный в градостроительном отношении, с обилием зелени, выразительными полукруглыми домами. Словом, красивое пространство, которое смотрится и по сей день.
Но это, как говорится, «случай скорее единственный, нежели редкий». Осколки идеального города — те же палаццо или дома-коммуны — становились коммуналками или общагами. Вырваться из жилищной нищеты не удавалось никак.
60-е годы — строительный рывок.
И тема идеального города зазвучала с новой силой, породив настоящий бум. Новая строительная технология открыла доселе неведомые возможности, и утопии не заставили себя ждать. Концепции основывались на экологических принципах, поддерживаемых техническими достижениями. Направление мысли задавали известные проекты, вроде городов-мостов, городов-кратеров, городов-пирамид американского архитектора Ионы Фридмана. Земле надо дать вздохнуть, поэтому сам город поднимается вверх над старыми поселениями, полями и реками. Воодушевленные оттепелью и своим приобщением к мировой архитектурной мысли советские архитекторы создавали гигантские структуры, на жесткий остов которых надевали скользящие кабины-квартиры; вовсю разрабатывали новые принципы расселения…
Но из каких бы политических убеждений ни вырастала идея счастливого города, как бы она ни интерпретировалась, у нас в стране над ней неизменно маячил вывешенный в Москве в 1928 году лозунг: «Железной рукой загоним человечество к счастью!».
Однако, по горькой иронии истории, утопия наших городов, в которых мы пребываем сейчас, оказалась гораздо ближе к урбанистическому кошмару Роберта Шекли, нежели американские мегаполисы, будущее которых он стремился нарисовать.
ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН БОРОТЬСЯ с собой, но сам, без государственной помощи. Государство же должно помогать человеку становиться свободным. И тем самым развивать самое себя, ибо меняться к лучшему оно может, если вдуматься, только через изменяющегося человека.
А светлый город будущего — что же, это тот идеал, к которому человечество всегда будет стремиться и никогда не дойдет. Станислав Ленц сказал: «Горе тому, кто станет искать идеальную женщину, но еще хуже тому, кто ее найдет».
Хотя упражнять мозги — дело полезное. И, как бы то ни было, в концепциях идеальных городов были заложены взгляды, которые сегодня мы исповедуем: надо быть ближе к природе и деликатнее с ней, не надо уничтожать то, что было создано до нас; многие технологические приемы, связанные с организацией инфраструктуры, системы обслуживания, с многофункциональными зданиями и центрами общения — все это тоже подсказано утопиями. Вот только не надо кидаться на людей, крича: «Вот оно, ваше счастье, давайте его немедленно построим! И железной рукой…»
Город, одно из самых прекрасных и самых Невыносимых созданий человечества, должен складываться не только в пространстве, но и во времени. Улица за улицей, дом за домом. Трудом поколений зодчих и… горожан. Это и есть реальное осуществление идеала. Ведь любой архитектурный проект — это прорыв в будущее, идеальное представление о нем зодчего. Но проекта мало. Нужны еще и жители. Они въезжают в дома, перекрашивают стены, что-то пристраивают, что-то сносят. Там крылечко, тут окошко, там башенка, здесь лестница. Город задышал, зажил, заворочался…
Никому — самому выдающемуся мыслителю и самому гениальному зодчему — не дано предугадать желаний какого-нибудь Пьера или Ивана, Мари-Луиз или Ольги Николаевны.
«Я знаю — город будет…» Не будет. Того города, который имел в виду поэт, — точно не будет. А какой будет взамен — неизвестно. Какой сложим. Пусть даже идеальный, но обязательно для грешных людей.
ПРОГНОЗ
М.С.ЙЕНГАР,
руководитель Региональной
Исследовательской лаборатории,
Индия:
Технические и научные достижения последних десятилетий могут означать только одно: в недалеком будущем впервые за всю историю человечества люди освободятся от оков экономики. Я имею в виду, что основой жизни человека и общества в целом станет не принуждение и необходимость, а свободный выбор и свободная воля. За первичным, или аграрным, уровнем развития общества последовал вторичный, или индустриальный. Общество 21-го века будет обществом третичного уровня — постиндустриальным, или «обществом непрерывного образования». Поскольку развитие технологии глубочайшим образом изменяет природу и фокус хозяйственной деятельное, капитал и предпринимательство в области тяжелой индустрии перестанут быть ключевыми производящими, движущими и обновляющими силами в обществе будущего. Капиталом будет знание и люди, обладающие знанием, а их деятельность в разнообразных формах — физической и социальной — источником богатства и процветания — материального и духовного. Способ заработка, профессиональный статус, экономическое положение, место жительства — эти факторы перестанут играть столь важную, как сейчас, роль. Род деятельности, место работы, природное и социальное окружение можно будет менять много раз в течение жизни. Для постиндустриального общества будут характерны отсутствие материальной зависимости и стремления к обладанию материальными ценностями, частая смена образа существования. Образование, которое в настоящее время считается только подготовительным этапом в биографии человека, приобретет глобальную ценность самого смысла существования. Формы познания станут бесконечно многообразны, они будут включать в себя множество видов исследований. Полностью изменятся социо-этические установки, которые сегодня в немалой степени подчинены идее социальной конкуренции. Социо-этические решения принимаются сегодня по принципу «что мы можем сделать», завтра люди будут принимать решения по принципу «что мы решили (или хотим) сделать». А сама работа перестанет быть центром интересов человека будущего.
Герард О'Нейл,
Президент Института Космических Исследований,
Нью-Джерси, США:
Открытый космос дает возможность строительства поистине гигантских сооружений. Однако они должны вращаться вокруг собственной оси для создания собственного гравитационного поля. Обитатели космических поселений будут заняты важнейшей задачей — снабжением Земли «чистой» энергией. К 2042 году мировая потребность в энергии возрастет в пять раз. Получив эту энергию за счет тепловых станций, мы наверняка довершим уничтожение биосферы. Атомная энергетика окончательно утратила популярность после аварии в Чернобыле. Океанские термические и геотермальные станции — низкоэффективны. Использование солнечной энергии на поверхности Земли затруднительно. Так что наиболее многообещающим источником энергии будущего представляются спутниковые Солнечные Станции, которые не требуют новых научных открытий, дело за инженерными разработками. Итак, представим…..к 2042 году космическая промышленность строит ежегодно более 400 спутниковых энергетических станций из материалов, доставляемых с Луны. Около полумиллиона людей постоянно обитает в 50 космических колониях на околоземной орбите. Наш космический корабль приближается к одной из таких станций. Глаза слепит отражение солнечных лучей от стекла сельскохозяйственных отсеков, похожих на два гигантских велосипедных колеса, которые вращаются вокруг общей оси вместе с шарообразной жилой зоной, защищенной от космических излучений силикатным экраном. Корабль стыкуется с колонией, и мы попадаем в коридор с нулевой гравитацией. Мы оказываемся на склоне холма, внизу в долине извивается река. Террасы, поросшие оливами, виноградники, крутые горные тропы. Внизу видны дороги, по которым люди едут на велосипедах. Из 10 000 обитателей колонии более тысячи детей. Долина и река поднимаются справа и слева, замыкаясь в круг над нашими головами. Река течет по «экватору» колонии, а мы находимся вблизи одного из полюсов. Мы смотрим вверх на то, что для нас является вершиной круга. Маленький поезд медленно везет нас по склону холма. Постепенно мы обретаем нормальный вес и оказываемся в оазисе, полном жизни.
Марсело АЛОНСО,
физик, ведущий исследователь Института Технологии,
Флорида, США:
Может ли человечество выбирать будущее, т. е., можно ли предвидеть наиболее вероятное будущее и можно ли избежать нежелательного? Одним из важнейших факторов, который влияет на социальную эволюцию необратимым и часто непредсказуемым образом, является способность человека познавать предметы и явления физического мира и изменять их, что вносит глубочайшие изменения в саму жизнь. Это уникальное свойство человека, отличающее его от всех остальных существ, в организованном и методическом виде становится тем, что мы называем «наукой и технологией», поэтому понимание процесса развития НиТ дает ключ к познанию будущего. В результате научных и технологических открытий происходили глубокие социальные изменения — вспомним огонь и земледелие, металлургию и порох, бумагу и печатный станок, паровую машину и электричество.
Роль НиТ в обществе 20-го столетия велика, как никогда. Одно из важнейших явлений нашего времени и истории человечества вообще — начало формирования так называемого постиндустриального общества, основной целью которого является систематическое и значительное накопление знаний и их приложение во всех областях человеческой жизни. Мы наблюдаем беспрецедентный рост «ориентированных» научно-технических исследований, появление прогнозируемых тенденций и открытий. НиТ стали самыми важными факторами в формировании социальных изменений, а в ближайшие десять-двадцать лет их роль только усилится. Существует множество глобальных междисциплинарных направлений, которые и будут «строить» будущее. Масштаб задач НиТ завтрашнего дня несомненно потребует решения их на межнациональном уровне и участия всего человечества. Конечно, задачи мирового развития не могут быть решены исключительно усилиями ученых и инженеров, скорее, они будут решаться взаимодействием НиТ с социальными, политическими и религиозными программами. Ученые и инженеры будут работать в сотрудничестве с политическими и социальными лидерами, чтобы оптимальным образом направлять развитие общества и прийти к наиболее желательному будущему.
Дин Маклафлин
Ястреб среди воробьев
На радарном экране, расположенном слева на приборной доске перехватчика «Пика-Дон», не было видно ни одного аэродрома. А Ховарду Фармену аэродром был нужен позарез. Он снова бросил взгляд на стрелку расходомера. Никаких шансов дотянуть до границы Западной Германии, не говоря уже о Франкфурте-на-Майне. Далеко внизу, насколько хватало глаз, тянулся плотный слой облаков.
Откуда эта внезапная облачность? Четыре часа назад, перед взлетом с палубы «Орла», Фармен изучил последние фотографии погоды, переданные со спутника по телеканалу. Небо над южной Францией было практически чистым лишь кое-где угадывались пятнышки облаков. Так что плотная облачность просто не могла появиться за столь короткое время. В десятый раз он пробежал глазами данные метеосводок. Нет, ничто не могло вызвать подобное изменение погоды.
Но самое странное даже не в этом. Он поднялся в воздух утром. Взрыв французской бомбы, за которой он наблюдал, ослепил его на какое-то время, и «Пика-Дон» потерял управление. Сработала защитная система, управление восстановилось. Когда же зрение вновь вернулось к Фармену, солнце оказалось уже на западе.
Это было просто невозможно, у «Пика-Дона» не хватило бы горючего для столь длительного полета.
И все-таки самолет находился в воздухе, а баки были наполовину полными. Не обнаружив «Орла» возле Гибралтара, Фармен решил лететь на американскую авиабазу во Франкфурте. Но куда подевался «Орел»? Что случилось с его радиомаяком? Может, от взрыва французской бомбы вышло из строя приемное устройство «Пика-Дона»? Допустим, но ведь и визуально авианосец не просматривался. Не мог же он просто раствориться?
На радарном экране под мигающей точкой, обозначающей положение самолета, появилась долина Роны, которая уходила в южном направлении. До Франкфурта оставалось более четырехсот миль. Горючего хватит только на половину пути.
Надо искать аэродром. Фармен выдвинул закрылки, и самолет устремился вниз. Ближе к земле расход топлива значительно увеличивался, но со скоростью в 1,5 числа М [1] он успеет осмотри местность, прежде чем баки опустеют.
Не в том дело, что ему непременно нужен аэродром — «Пика-Дон», если требуется, способен приземлиться где угодно. Но на аэродроме легче у правиться горючим. К тому же, гораздо меньше проблем с выяснением отношений, почему он оказался на территории чужой страны (хотя она и считается союзником США).
Снижение было долгим. Фармен следил, как стремительно бежит по кругу стрелка показать высоты, как индикатор температуры поверхности самолета указывает на перегрев. На высоте двенадцать тысяч футов самолет вошел в облака, и его поглотила мутная пелена. Фармен напряжет считывал показания радара. Облака могли тянуться до самой земли, и если он врежется в нее со скоростью, в полтора раза превышающей скорость звука, то от него не останется даже воспоминаний.
На высоте четыре тысячи футов облака исчезли. Справа лежал небольшой городок. Он повернул в его сторону. Бофор, так он значился на карте. И рядом должен находиться маленький аэродром. Он снова выдвинул закрылки. Скорость упала до 1,3 числа М.
Фармен пролетел над городком, осматривая местность. Никаких признаков аэродрома. Сделал разворот, еще раз облетел городок, стараясь держаться подальше от центра. То, что американский самолет с ядерным оружием находился в небе Франции, и так вызовет немало проблем. К тому же половина жителей городка начнет вопить, что у них повылетали стекла, потрескалась штукатурка, а куры перестали нестись. У американского посла Париже наконец-то появится возможность отработать свою зарплату.
И снова никакого аэродрома. Он сделал еще один круг. Внизу проплывали деревушки. Схватив план полета, приказы, данные метеосводок, Фармен изорвал их в клочки. Не хватало только, чтобы французы все это увидели… У него имелся запасной план полета, выданный на случай, если возникнет необходимость сажать самолет во Франции или дружественной Франции стране.
Пошел уже третий круг, уже стрелка расходомера приблизилась к красной отметке, когда Фармен наконец заметил аэродром. Совсем крохотный — несколько старых самолетов, три ветхих домика, над одним из которых болтался ветровой конус. Приблизившись, Фармен приготовился к вертикальной посадке. Скорость резко упала, и он завис в воздухе в четырех милях от аэродрома. При помощи дефлекторов он преодолел это расстояние, теряя высоту по мере приближения. Приземлившись возле ангаров, он развернул «Пика-Дон» по ветру и остановился.
Двигатели заглохли, израсходовав все топливо еще до того, как он выключил их.
Прошло немало времени, прежде чем он освободился от летного костюма. Наконец он поднял фонарь, вылез из кабины и спрыгнул на землю, где его уже поджидали два солдата. В руках они держали винтовки.
Тот, что был ростом повыше и с пышным усами, произнес что-то с угрозой в голосе. Фармен не знал французского языка, но жесты и направленные на него винтовки были красноречивее любых слов. Он поднял руки вверх.
— Я американец, — сказал он. — У меня закончилось горючее.
Французы переглянулись.
— Americain? — спросил тот, что пониже ростом. В его голосе враждебности было меньше.
Фармен энергично закивал.
— Да-да! Американец.
Он потыкал пальцем в звездно-полосатый флаг на рукаве комбинезона. Французы заулыбались и наконец опустили винтовки. Невысокий солдат, чем-то напоминавший Фармену терьера, указал на строение за ангарами и двинулся в его сторону.
Фармен пошел следом. Поле перед ангарами было заасфальтировано, но довольно неровно. Здесь стояло с полдюжины допотопных самолетов. Асфальт кончился, и началась грязь. Фармен шел осторожно, выискивая сухие места; утром он до блеска надраил летные ботинки. Солдатам же было все равно: они весело шлепали по лужам, изредка останавливаясь и вытирая башмаки о траву. Все самолеты были одного типа — бипланы с открытой кабиной, двухлопастными деревянными пропеллерами и поршневыми двигателями радиального типа, причем, судя по всему, находились в рабочем состоянии. На двигателях были заметны масляные пятна, в воздухе чувствовался запах бензина, на обшивке фюзеляжа и крыльев виднелись свежие заплатки. Сельскохозяйственная авиация? Но даже для нее эти самолеты казались ископаемыми.
Внезапно он понял, что приспособления, крепившиеся возле кабины, были пулеметами. Пулеметами с воздушным охлаждением. И это хвостовое оперение странной овальной формы. Музей, что ли?
— Странный у тебя аэроплан, — сказал усатый солдат. У него был ужасный акцент. — Никогда таких не видел.
Фармен и не подозревал, что кто-то из них говорит по-английски.
— Мне надо позвонить, — сказал он, думая о том, как связаться с послом в Париже.
Они прошли мимо самолета, с которым возился техник. Стоя на деревянном ящике, он копался в двигателе.
Кино тут, что ли, снимают? Но где же тогда камеры?
Подрулил еще один биплан, такой же, как и остальные. Его двигатель трещал, как сенокосилка. Самолет катился, подпрыгивая на кочках. Выехав на асфальт, он остановился, а его пропеллер спазматически дернулся. Кстати, вращался не только пропеллер, но и двигатель. Что за идиот придумал подобную конструкцию?
Пилот вылез из кабины и спрыгнул на землю.
— Опять пулемет заело! — неистово заорал он и швырнул на землю молоток.
Из ангара вышло несколько человек, они несли деревянные ящики. Остановившись около самолета, они взобрались на ящики и принялись осматривать вооружение. Пилот снял шарф и бросил его в кабину. Повернувшись к механикам, он что-то сказал им по-французски. И пошел прочь.
— Мсье Блэйк! — окликнул его один из солдат. — Мсье Блэйк! Ваш земляк. — Француз, стоявший рядом с Фарменом, указал на нашивку с американским флагом.
Блэйк направился к нему, засовывая шлем с очками в карман шинели и протягивая руку для пожатия.
— Он учит меня английскому, — сказал высокий солдат, улыбаясь. Хороший, да?
Но Фармен не слышал. Все его внимание было приковано к американцу.
— Гарри Блэйк, — представился тот. — Боюсь, что некоторое время я буду вас плохо слышать. — Он кивнул в сторону самолета и поднес руки к ушам, показывая, что оглох. Летчик был молод — года двадцать два — но держался с уверенностью зрелого мужчины.
— Я летаю на этой штуковине. Называется «Ньюпор». Прибыл из Спрингфилда, штат Иллинойс. А вы?
Фармен вяло пожал протянутую руку. Он начинал понимать, что произошло. Нет, это невозможно! Бред чистейшей воды!
— Э, да ты неважно выглядишь, — сказал Блэйк, крепко схватив его за руку.
— Все нормально, — ответил Фармен, далеко не уверенный в этом.
— Пошли, — сказал Блэйк. Он повел Фармена между двумя ангарами. — У нас есть как раз то, что тебе сейчас необходимо.
Солдаты плелись за ними.
— Мсье Блэйк, этот человек только что прибыл. И пока никому не доложился…
Блэйк только отмахнулся.
— Я тоже. Потом доложим. Разве не видите: он надышался касторкой!
Солдаты, потоптавшись в нерешительности, оставили их. Блэйк повел Фармена вперед. Под ногами Блэйка хлюпала грязь.
За ангарами дорожка раздваивалась. Одна вела к туалету, дверь которого раскачивалась на ветру. Вторая — к приземистому строению, притулившемуся к задней стенке ангара. Трудно было сказать, по какой дорожке ступали чаще. Блэйк остановился на распутье.
— Выдержишь?
— Все в порядке, — неуверенно сказал Фармен. Он уже успел сделать несколько глубоких вдохов и потереть глаза кулаками — но этого оказалось недостаточно, чтобы перепрыгнуть через семьдесят лет. В детстве он читал книги о воздушных битвах двух мировых войн, увлекался Азимовым и Хайнлайном. Если бы не книги, он бы совершенно растерялся. Это было как удар в солнечное сплетение.
— Ладно, как-нибудь выкарабкаюсь, — пробормотал он.
— Думаешь? Дышать касторкой по несколько часов в день — занятие не из приятных. Право, не стоит бодриться.
Фармен вспомнил шутки о касторовом масле, но только теперь понял, что имелось в виду. Конечно, раньше масло использовали в самолетных двигателях. Должно быть, страшная гадость…
Блэйк распахнул дверь бара и с порога возгласил:
— Энри! Два двойных бренди!
Поделиться книгой: