Сын вождя

Сын Вождя прошел в свою спальню. Он поставил чемодан возле платяного шкафа, присел на аккуратно застеленную кровать и покачался, наслаждаясь упругостью пружинного матраца. Потом положил чемодан на письменный стол, стоявший у окна, раскрыл его и, радуясь каждой вещи, начал раскладывать все по местам. Белье, халат, несколько рубашек, спортивный костюм и белый костюм из сурового полотна, легкие туфли с дырочками — сандалеты. Он оглаживал каждую вещь и раскладывал, развешивал, перекладывал и перевешивал, и получал от этого истинное удовольствие.

Разобрав вещи, они с Гавриловым по очереди приняли ванну, немного отдохнули и отправились обедать в один из больших корпусов. И какой же обед им подавали! Впрочем, теперь уже и не вспомнить, какой именно обед был им подан в первый день по приезде, — в санатории прекрасно кормили во все дни их пребывания в нем. Да и не важно это, в конце-то концов, не в этом дело, хотя именно в столовой все и началось…

Очень умен был товарищ Гаврилов. Он водил Сына Вождя в общую столовую, чтобы тот не чувствовал себя изгоем, отверженным, арестантом, но умел как-то так подгадать время, что, когда они входили в общий зал, там уже почти все столики были пусты.

Потому ни у кого не могло сложиться впечатление, что они намеренно избегают соседей.

Почти всегда еду им подавала одна и та же девушка, совсем юная, на вид лет шестнадцати. У нее была загорелая кожа, стриженые короткие русые волосы, детские, еще не совсем сформировавшиеся черты лица и серые глаза. Сыну Вождя она очень нравилась, но он терялся, когда она, улыбаясь, подходила с подносом к их столику, выставляла кушанья и желала приятного аппетита.

— Симпатичная комсомолочка, — заметил как-то Гаврилов.

Сын Вождя ничего не ответил, но почувствовал, что краснеет от гнева: что-то в голосе Гаврилова ему очень не понравилось.

Однажды Сын Вождя услышал, как ее окликнул кто-то из других официанток: «Марина!». Так он узнал ее имя. Марина была первой женщиной, которую он видел так близко и так часто после долгих лет пребывания среди мужчин, не считая, конечно, тюремных надзирательниц и курсанток милицейской школы — но, помилуйте, разве же это были женщины!

Раза два он видел, как Марина проходила по дорожкам парка, но всегда на значительном расстоянии от него. Если бы даже он вздумал окликнуть ее, ему пришлось бы кричать — а это было бы и невежливо по отношению к девушке, и свидетельствовало бы о крайней его невоспитанности.

Как-то он увидел Марину на пляже. Это было вечером. Сын Вождя понемногу учился плавать, но очень стеснялся и своего неумения, и своей нездоровой худобы; они с товарищем Гавриловым обычно ходили купаться рано утром или уже к вечеру, когда пляж пустел. Гаврилов сам учил его плавать и даже поддерживал его в воде. Именно в один из таких вечеров, барахтаясь в воде неподалеку от Гаврилова, Сын Вождя увидел, как по пляжу, помахивая на ходу полотенцем, неспешно идет Марина. У него захватило дух, и он чуть не нахлебался воды, увидев ее. Марина, конечно, была в купальнике, но для него она была как бы обнажена.

Марина шла, наклонив голову и не глядя по сторонам, но Сын Вождя почему-то заволновался, застыдился и зашел в воду поглубже. Он даже присел в воде, ужасно стесняясь своего тощего бледного тела, но не отводил глаз от девушки, медленно и задумчиво идущей по самой кромке суши. А море плело и выкладывало ей под ноги длинное и тонкое кружево из песка и пены. Ее тело в голубом купальнике было все облито медно-красным светом заходящего солнца, и она показалась ему ожившей медной статуэткой: такая фигурка стояла у отца на письменном столе и держала абажур настольной лампы.

Ночью он почти не спал. Он без конца просматривал одну и ту же сцену: Марина появляется в поле его зрения слева, медленно проходит направо, чуть привставая на носки при каждом шаге. Полотенце покачивается в ее руке, голова опущена, как будто она внимательно считает собственные шаги, а русая скобочка волос прикрывает верхнюю часть лица, оставляя на виду только кончик носа и немного тяжеловатый круглый подбородок. Потом видение уходит вправо и исчезает. Но он переводит закрытые глаза налево, и Марина снова появляется и снова плавно, чуть приподнимаясь при каждом шаге, движется вправо, чтобы затем исчезнуть, и снова… Он заснул только под утро, чтобы и во сне увидеть то же самое — Марину, задумчиво идущую вдоль кромки набегающих маленьких волн.

На другой день в столовой он боялся поднять на нее глаза, боялся даже поглядеть искоса ей в спину, когда она отходила от их столика. Он и есть почти не мог, только пил без конца минеральную воду.

Днем он ходил на пляж с Гавриловым, но не купался, только загорал.

— Как вы себя чувствуете? — встревожился за ужином товарищ Гаврилов. — Вы почти ничего не едите. Не заболели?

— Нет, я не заболел.

— Купаться пойдете?

— Попозже, когда стемнеет. Можно?

— Хорошо, приходите попозже, а я пока отправлюсь один. Я буду на нашем обычном месте.

Товарищ Гаврилов ушел на пляж, а Сын Вождя один отправился в парк. Он нашел в цветнике укромную скамейку среди каких-то огромных кустов с пряно пахнущими розовыми цветами, сел на нее и впервые за этот день попытался собрать свои мысли и привести их в порядок.

Из дальнего угла парка, где были летняя эстрада и танцевальная площадка, доносилась музыка. В детстве его, конечно, обучали игре на фортепьяно и водили на музыкальные концерты, а мама сама прекрасно играла на фортепьяно и пела, но то была совсем другая музыка. Даже приглушенные расстоянием и смягченные шелестящим в листве ветерком звуки, доносившиеся с танцевальной площадки, казались ему грубо-страстными, нагловатыми. С другой стороны цветника слышались бодрые молодые голоса и звонкие удары ладоней по мячу — там играли в волейбол.

Он ни о чем не думал, а только повторял про себя: «Марина… Марина… Марина…»

Ему очень хотелось произнести это имя вслух, попробовать его на вкус, и он негромко, по слогам, произнес:

— Ма-ри-на…

И в ту же самую секунду, как только он произнес ее имя, из-за поворота садовой дорожки вышла Марина. Она шла, не видя его, задумавшись о чем-то, а под мышкой у нее был волейбольный мяч — было похоже, что она шла к волейбольной площадке. На ней были короткие шаровары и белая с синим футболка с черным шнурком у ворота, а на ногах — белые носки и резиновые спортивные тапочки. Ему вдруг показалось, что он слишком громко произнес ее имя и она вышла на его зов из таинственной своей жизни. И вот она идет к нему, а он абсолютно не знает, что ему делать и о чем говорить с нею… Он надеялся, что Марина его не заметит, и только боялся, чтобы она не услышала, как громко стучит его сердце. И она, словно и вправду что-то услышав, вдруг остановилась и тревожно, как ему показалось, огляделась. Но, заметив его, улыбнулась и… подошла к нему.

— Товарищ, можно мне присесть с вами рядом? — спросила она.

Он кивнул — он еще не мог говорить.

— Я вас никогда не вижу на волейбольной площадке. Вы что, в волейбол совсем не играете?

— Да… То есть нет, не играю…

Марина помолчала, подкидывая свой мяч, а потом вдруг спросила:

— Скажите, а чего это вы всегда один или с этим страшным человеком?

— Страшным?.. — растерянно переспросил Сын Вождя.

— Ну, вообще-то он не страшный, но у нас его все почему-то боятся.

— Нет, он совсем не страшный, — проговорил, чуть запинаясь, Сын Вождя. — Это у него работа такая.

— А как вас зовут, товарищ? — спросила Марина, и опять Сын Вождя растерялся.

— Вы забыли, как вас зовут, бедный? — насмешливо и ласково пропела она.

— Нет, я не забыл. Меня зовут Георгий.

— Очень красивое имя, — одобрила она. — А я Марина.

— Я знаю, — ответил Сын Вождя и смутился.

Ну, вот мы и познакомились, — весело сказала Марина. — А теперь пойдемте играть в волейбол! Я вас научу — это же совсем просто!

— Нет, я не могу… — испугался Сын Вождя.

— Стесняетесь пойти с девушкой из столовой? А там много наших гостей играет, это не запрещено санаторными правилами.

— Почему я должен стесняться? Я бы почел за честь…

— Ну, не знаю… Здесь, в санатории, только важные люди отдыхают. Но многие из них с нашими девушками из обслуги танцуют и в волейбол играют, хоть мы и не гости, а только работаем здесь. А я так даже не местная, я из Крыма, а сюда меня направили по комсомольской путевке, на один сезон. Но если повезет, меня возьмут на постоянную работу, и тогда мне не надо будет домой возвращаться.

— А вы хотели бы остаться здесь?

— Конечно.

— А разве в Крыму плохо?

— Почему? Совсем не плохо. Но здесь хорошо платят, а у нас семья большая. Нас у мамы пятеро, и я старшая, а отца нет — в гражданскую погиб. Он был красный командир! — с гордостью сказала Марина.

Он не знал, что на это ответить. Оба помолчали немного, а потом Марина предложила:

— Пойдемте погуляем!

— Как это — погуляем?

— Да очень просто: пройдемся по парку и вернемся сюда.

— Вот так, вдвоем — вы и я?

— Ну да. Ага, вы все-таки стесняетесь пройтись с девушкой из столовой!

— Нет-нет, что вы! Я просто никогда не гулял с девушками, а если быть совсем откровенным…

— …то у вас и не было знакомых девушек! Я угадала?

— Угадали.

— Если не хотите гулять по парку, можно пойти на танцплощадку. Вы умеете танцевать?

— Не умею.

— Интересный вы человек. Ну а плавать-то вы умеете?

— Я учусь плавать.

— Тогда пойдемте на пляж.

Сын Вождя представил себе, как они с Мариной спускаются по тропинке на берег моря, а там — товарищ Гаврилов! Это показалось ему настолько нелепым, что он испуганно замотал головой.

— Нет-нет, что вы!

— Да почему же? — удивилась Марина.

— Сейчас уже поздно, и я должен идти. Простите меня.

Он вскочил на ноги, поклонился Марине и ужасно покраснел.

Марина сначала поглядела на него удивленно, а потом тоже смутилась и вдруг спросила:

— Я вас чем-то обидела?

— Нет, вы не обидели меня. Вы меня ничуть не обидели, Марина! Просто я человек со странностями. Вы уж не удивляйтесь, пожалуйста, моему нелепому поведению: я ведь предупредил, что не умею разговаривать с девушками.

— Какой же вы все-таки чудной… Ну, в таком случае до послезавтра!

— Почему до послезавтра?

— А потому, странный человек, что завтра у меня выходной, и уж где-где, а в столовой меня никто не увидит!

Она протянула ему руку, и он схватил ее, будто желая удержать Марину. И опять растерялся. Он не знал, что делать и просто стоял и держал Марину за руку.

— Ну, что же вы? Отпустите теперь мою руку и скажите: «Спокойной ночи, Марина».

— Спокойной ночи, Марина. Очень рад был с вами познакомиться.

— Вот это уже лучше! Взаимно! — засмеялась она.

Сын Вождя набрал побольше воздуха и выпалил:

— Марина! Давайте пойдем завтра к морю, но только рано-рано утром, когда все в санатории еще спят.

— Чудненько! Я тоже люблю купаться по утрам, когда вода еще прохладная, а не барахтаться днем в теплом молоке. Давайте встретимся прямо на пляже, напротив санатория. Вы умеете рано вставать?

— Конечно. Я буду во столько, во сколько вы прикажете.

— Да зачем же я стану вам приказывать? Вы просто приходите часов в шесть утра. Договорились?

— Договорились.

— Пока! — сказала Марина, снова тихонько засмеялась и пошла от него по аллее. Он стоял и смотрел ей вслед. Потом тихо прошептал: «Марина…» Она, будто услышав, обернулась и помахала ему рукой, прежде чем скрыться за поворотом дорожки.

Он сел на скамью и обхватил голову руками. Что же это такое с ним случилось? Что это за новая жизнь начинается у него — уже началась? Ему было радостно, тревожно и почему-то тоскливо одновременно.

На пляж Сын Вождя заявился в половине пятого. Больше он уже не мог лежать в постели без сна и нетерпеливо ждать рассвета.

— Купаться? — равнодушно спросил его охранник у ворот. Он кивнул, боясь, как бы тот его не задержал, ведь он впервые шел на пляж один, без Гаврилова. Но охранник просто отворил, а потом захлопнул за ним дверь в железных воротах.

Он спустился по тропинке на серый еще песок, высмотрел большой камень, уселся на него и стал смотреть, как восходит солнце.

Он услышал, как где-то вдалеке забубнил неразборчиво радиорепродуктор, и понял, что уже шесть. Тогда он повернулся лицом к воротам санатория и стал ждать.

Между ним и воротами лежала полоса пляжа, потом шла невысокая насыпь железной дороги, дальше темнела влажная с ночи лента приморского шоссе, и уже дальше, почти скрытая кустами и деревьями, шла стена санатория с зелеными железными воротами в ней. Перед выходом из санатория, откуда должна была появиться Марина, проходили пригородные поезда, по шоссе пробегали машины, но он не пропустил ее появления.

Вот распахнулась внутрь зеленая дверь, и он увидел сначала темную таинственную глубину парка за нею, и внезапно на этом фоне показалась стройная фигурка Марины в чем-то голубом. Голова ее с гладко причесанными волосами была повернута влево — она, видимо, что-то говорила охраннику. Потом Марина повернулась лицом к морю — и к нему — и быстро-быстро перебежала через дорогу. Теперь она спускалась по тропинке к берегу и шла медленно, чуть-чуть покачивая белым полотенцем в опущенной руке. Время, пока она шла к нему растянулось: он успел всю ее охватить взглядом и сердцем, да так, что потом уже никогда не забывал ни единого движения ее тела, ни одной черты ее лица. Он чувствовал, что почему-то имеет право так на нее смотреть, что она разрешает ему этот восхищенный запоминающий взгляд, и нет в этом взгляде ровно ничего предосудительного.

— Доброе утречко. Давно меня ждете?

— Доброе утро. Нет, я не очень давно пришел.

— Уже купались?

— Нет. Я вас ждал.

— Вот и хорошо. Теперь поплывем вместе в самую дальнюю синюю даль, где плавают дельфины!

Она взялась за края сарафана, он понял и отвернулся. Краем глаза он увидел, что рядом с ним на песок упал голубой сарафан, а когда поднял голову, увидел Марину уже в купальнике. Она была еще прекрасней, чем вчера, потому что стояла совсем близко, так близко, что, казалось ему, он чувствовал тепло, исходившее от ее смуглого тела. Он смотрел на нее с хорошо знакомым чувством, но не понимал, что это за чувство, а потом вдруг вспомнил — березки на Соловках!

Вот так же он смотрел на первые зеленые деревья после многомесячного пребывания в петроградской тюрьме и долгого, изнурительного этапа в пароходном трюме. Его доставили в Соловецкий лагерь, и там он увидел первые после тюрьмы деревья. Это были березы. Тогда ему хотелось погладить каждое дерево по гладкой шелковой коже, каждой березке сказать что-нибудь доброе…

Он потряс головой, чтобы отогнать некстати всплывшее воспоминание, и тоже начал раздеваться.

Они плавали в еще холодной утренней воде. Марина обгоняла его, уплывала далеко вперед, потом возвращалась к нему. Он первым повернул к берегу, потому что устал и задохнулся. Марина, сделав в море большой круг, вышла на другом конце пляжа, а потом долго шла к нему по плотному мокрому песку, и он видел, как легкие волны постепенно смывают за ней двойную строчку маленьких глубоких следов.