Повесть о спортивном журналисте

- Не за что. А приглашение за мной. Еще увидимся.

— Не сомневаюсь.

Луговой вылез из машины, помахал рукой и направился к пресс-центру.

У входа он, как всегда, предъявил свой висевший на шее пропуск.

Зайдя по дороге в «подарочную» комнату — небольшое помещение, где сонные солдаты ежедневно выдавали всем аккредитованным на Играх журналистам какие-нибудь сувениры — на этот раз огромные деревянные ярко-желтые чеботы неизвестного предназначения, — Луговой направился в главный зал за стартовыми протоколами.

Здесь на столах стояли сотни машинок, а по стенам были развешены телевизоры. Под дробный стук шла работа.

Луговой подошел к столам, где стояли машинки с русским шрифтом и где трудились советские корреспонденты. Царила радость — отмечали успех лыжников. Кто-то приехал с горнолыжных трасс, кто-то с бобслея, кто-то с катка. Обменивались новостями, спорили, обсуждали, строили прогнозы... Обычный день, обычные дела.

Лугового поздравляли с назначением главным редактором «Спортивных просторов» — уже все знали, задавали вопросы, предлагали услуги...

Луговой отшучивался. Большинство присутствующих он давно знал, иных видел впервые. На кое-кого у него были виды. Надо присмотреться внимательней, чтобы в Москве сразу принять решение.

Луговой отправился в отель пешком, ему хотелось подумать не спеша, одному, — казалось бы, уже все обдумано, сто раз прокручено на экране воображения, но вот сейчас, когда мечты стали реальностью, возникло много новых мыслей, забот, беспокойств.

До этого преобладали связанные с предстоящим назначением радости, сейчас на первый план выплыли трудности.

Наскоро поужинав, он поднялся в номер и сел за очередной обзор. Пока он был еще корреспондентом центральной спортивной газеты и должен был выполнять свои обязанности.

Работал допоздна. В два часа собиралась звонить Люся, и ложиться не имело смысла.

Сморенный усталостью, он и не заметил, как заснул прямо за столом. Разбудил его разнесшийся по всему отелю крик ночного портье:

- Гер Люгов! Гер Люгов! Цум тэлэфон!

Луговой быстро спустился с лестницы и вошел в кабину.

После неизбежных тресков, шумов и бормотания телефонисток он услышал наконец знакомый голос:

- Алик, Алик, ты хорошо слышишь? Это я.

- Да, Люся, слышу, что нового?

- Как что нового? Ты главный редактор — вот главная новость. Поздравляю. Тебя все тут поздравляют. Люська тоже. Она уже спит. А что у тебя?

- Ничего, все идет своим ходом. Дел много.

- Смотри, не переутомляйся, слышишь! Береги силы для новой работы. Как с отпуском, той неделей, что оставалась? Ты сможешь?

- Наверное, нет теперь.

- Я понимаю, Алик, может, тогда одна съезжу. Да, ты знаешь, эту анараку, ну которую я просила, — не надо белую, лучше голубую или золотистую. Понял? Ты хорошо питаешься?

- Хорошо. Хорошо питаюсь. Поцелуй Люську.

- Целую, до свидания. Если буду звонить, предупрежу через газету во сколько.

- Целую, Люся, до свидания.

Он повесил трубку, вздохнул. Посмотрел на часы. Почти три. Завтра снова лыжные гонки. Встать придется часов в семь. Он поднялся в номер, улегся в постель. Но спать не пришлось.

— Чего так поздно? Жена звонила? — спросил сосед.

Соседом Лугового был Андрей Журавлев, корреспондент популярной московской газеты,—старый, больной, всю жизнь отдавший спортивной журналистике и в конечном счете не добившийся в ней особого успеха. Ну что, в самом деле, — был репортером еще в конце двадцатых годов, и сейчас, в семьдесят шестом,— все так же репортер, в той же газете. Карьера! Не то что иные, нынешние, молодые, бойкие, талантливые ребята. Вчера в институте, завтра где-нибудь литсотрудник, а через год-два, глядишь, уже в «Правде» отчеты печатает, книжку выпускает, маститым тренерам втыки делает, а главное, справедливые втыки. Когда успевают освоить профессию, да как еще освоить?! Непонятно, Журавлеву потребовалась для этого целая жизнь. За границей он бывал несчетное число раз, впервые побывав еще до войны в Турции, с футболистами. Он дружил со всеми спортивными знаменитостями всех времен. Знавал Поддубного, Селина, Жмелькова, был на «ты» с Шамановой, Старостиным, его частенько можно было видеть в Доме журналиста, Доме литераторов, в ЦДРИ или Доме кино. Журавлев был вхож к Кассилю, воевал вместе с Синявским, играл на бильярде с Рубеном Симоновым...

Его частенько приглашали в гости и на разные торжества известные спортсмены, деятели литературы и искусства. Он неизменно избирался тамадой во всех застольях.

Одним словом, он знал всю Москву, и вся Москва знала его.

И при всем при том оставался всего лишь репортером, хотя уважали его в газете едва ли не больше главного редактора. Журавлев был на редкость добрым и сердечным человеком, щедрым, веселым. У него были миллионы друзей и ни одного врага. Всем он старался помочь: одалживал деньги, стесняясь требовать обратно, устраивал прописку через друзей в райсовете, техосмотр без очереди через друзей в ГАИ, кого-то после трудных и долгих хлопот клал в больницу, а кого-то, чего греха таить, старался извлечь из вытрезвителя, чтоб без горестных последствий.

Он всем хотел помочь, всем желал добра и всех любил. Но больше всего любил спорт, спортивную журналистику, в которой так ничего и не достиг.

Тем не менее репортажи свои, однообразные, полные штампов и повторов, писал увлеченно, всегда карандашом и всегда на каких-то обрывках бумаги.

Окончив писать, снимал очки и неизменно прочитывал кому-нибудь из товарищей. Закончив читать, устремлял на слушавших вопросительный и доверчивый взгляд. И все, конечно, хвалили примитивный, скучный текст, а он радовался и с видом победителя вскидывал голову.

— Вот так, ребятки, — старая гвардия не подведет! Писать пока не разучилась. Так-то.

Поглаживая лысую, как бильярдный шар, голову, он вновь водружал на нос очки и спешил к телефону.

Он мало спал — страдал бессонницей, почти не ел —у него был больной желудок, ему тяжело давались дальние перелеты — пошаливало сердце. Но он, достав у кого-нибудь из бесчисленных знакомых врачей справку о том, что он здоров, продолжал ездить на все крупные соревнования за рубеж. По Советскому Союзу он колесил постоянно, выискивая самые захудалые спортивные мероприятия, лишь бы в них участвовали москвичи.

- Жена звонила? — повторил Журавлев.

- Жена, — пробормотал Луговой, устраиваясь поудобней под гигантской невесомой периной.

- Чего-нибудь не так? — спросил Журавлев.

- Да нет, все так, — Луговой вздохнул: он понял, что на сон рассчитывать не придется. — Чего не спишь?

- Как не сплю? — искренне удивился Журавлев. — Я сегодня, знаешь, когда лег? В одиннадцать! А сейчас уже три — сколько ж можно спать!

- Долго можно, долго, — проворчал Луговой. — Я вот мог бы спать десять часов подряд, если б, конечно, другой сосед попался.

- Так ведь не попался, а? Не попался? — весело сказал Журавлев. — Попался на твою беду я. А я знаешь, как агентство Пинкертона, мой девиз: «Мы никогда не спим».

В темной комнате наступила тишина.

- Ты знаешь, Лужок, — так ласково привык называть Лугового Журавлев, который всем давал меткие, но необидные клички, — ты все же будь поосторожней, поделикатней. Не начинай сразу мести. А то, глядишь, и полезное выметешь.

- В каком смысле? — усталый Луговой не сразу сообразил, о чем идет речь.

- Да все о том же, знаешь, как бывает. Пришел новый начальник —и давай: то не так, да этот не годится. Лютый, он, конечно не Дорошевич, но дело свое знает.

- Ах, вот ты о чем! Да нет, Андрей, ничего особенного делать не собираюсь. Но журнал-то меняется радикально, сам подумай — вдвое чаще периодичность. Человек двадцать новых работников брать придется. А откуда? Ты вот, к примеру, пойдешь?

Луговой приподнялся на локте. Сон отлетел окончательно.

В темноте раздался Тихий смешок Журавлева.

—Ну какой я новый, Лужок? Я старый. Да и не уйду я из своей газетки никогда. А тебе действительно новые нужны, понимаешь? Во всех смыслах новые. Другие требования теперь к нам, спортивным журналистам, нельзя по старинке жить.

Слышать такое из уст Журавлева было забавно, уж если кто и работал по старинке, так именно он. Словно прочтя мысли Лугового, Журавлев сказал:

- Я не пример, мне поздно переучиваться. Да и вообще я так, вроде музейный экспонат. Приводят молодежь с факультета журналистики, и экскурсовод в меня указкой тычет: «Вот, товарищи студенты, ископаемый экземпляр...» Знаешь, как сейчас первый паровоз или граммофон показывают.

Перестань юродствовать, — рассердился Луговой,— у таких, как ты, всем нам не мешало бы поучиться. Ладно. Как ты думаешь, хочу вот Короткова сманить. А? Не век ему в молодежной газете торчать.

- Что ж, это правильно, — подумав, согласился Журавлев,— он парень толковый, серьезный, суетлив немного, так это пройдет, обкатается. Бери. А вот, — он опять помолчал в темноте, — Ирину Ганскую не советую.

Луговой был поражен. Ирина! Откуда Журавлев мог знать о скромном литсотруднике центральной спортивной газеты, где работали сотни людей? И почему именно ее упомянул? И не советует брать?

Он так и спросил:

—Почему?

—Чтоб сплетен не было, — раздался четкий ответ.

Луговой даже сел в постели. На этот раз молчание длилось долго. Наконец Журавлев заговорил тихим голосом:

—Ты не обольщайся, Лужок, уже замечают. Мало кто и не очень, но замечают. Ну а меня, старого воробья, на мякине не проведешь. Видел я вас раза три на стадионе, все мы в ложе прессы вместе сидим. И посматриваем иной раз друг на друга. Только так, как она на тебя смотрит... ты-то умеешь себя держать, а ей куда, девчонка еще. Ушел ты теперь из газеты — и, слава богу, не будет разговоров, а если переманишь в журнал, тогда разговоров не оберешься, верь мне. А вообще-то хорошая она, мне многие говорили. Да и сам не слепой. Ну ладно, спать давай. Что ты мне спать не

даешь! Полуночник!

Наступило молчание. Но Луговой так и не уснул до утра...

С Вистом Луговой встретился еще раз на прощальном банкете по случаю закрытия Игр.

В огромном зале, где столики были расставлены и в «партере», и в «бельэтаже», где ломились многометровые столы от разных изысканных блюд и вин, где царили шум, веселое возбуждение, разноязычная речь, они столкнулись в проходе.

- А, господин Луговой, — весело вскричал Вист,— рад вас видеть! Познакомьтесь, это Элен, моя секретарша,— и он подтолкнул вперед высокую красивую женщину в вечернем платье. Ее большие золотистые глаза были слегка затуманены вином. Она приветливо улыбнулась, пожимая Луговому руку своей поразительно сильной для женщины рукой.

- А! — заметил Вист, прочтя удивление на лице Лугового. — Черный пояс в дзю-до. С ней я никого не боюсь.

- Это я с ним боюсь, — усмехнулась Элен, — с ним никакой черный пояс не поможет. Чемпион!

- И в дзю-до тоже? — в свою очередь, рассмеялся Луговой. — Я думал, только в автогонках.

—И еще в журналистике, — сказала Элен. В золотистых глазах ее, устремленных на Лугового, промелькнул вызов.

«Ах да, это все же враги, хоть и любезничаем, — подумал он. — Ну уж, враги? Враги, враги, — спорил он сам с собой. — А как же! Этот чемпион, если сможет, столкнет твою машину в любую пропасть, за милую душу проведет удушающий прием, только позвонки захрустят. И нечего стесняться выражений, — враг — он и есть враг. А что не все у «них» такие, как этот, что мы сейчас не на поле боя, а на банкете и что идет светский разговор, так это другое дело, таковы уж правила игры».

—Поздравляю вас с победой, господин Луговой. Только не задавайтесь. Подождем до летних Игр.

- Подождем, господин Вист, но будет то же самое.

- Ай-ай, а вдруг не будет — еще повоюем, — Вист сделал быстрый властный жест рукой, и Элен торопливо бросилась к столу и вернулась с двумя бокалами в руках.

—Выпьем за войну! — сказал Вист и, насладившись изумлением Лугового, продолжал: — Разумеется, на спортивных полях, не на полях сражений. Сражаются пусть политики, военные, в окопах, на земле, в океане, в воздухе, хоть в космосе. А на стадионах и в бассейнах только мирные поединки. Так?

- Так-то так, — усмехнулся Луговой, — но пусть уж на земле и в океане тоже будет мир. Да и в космосе. Вон посмотрите,— и он указал на столик, где весело проводили вечер прибывшие на Игры экипажи «Союза» и «Аполло». Так что ваш тост с поправкой — за мир вообще, не только в спорте. А, господин Вист?

- Уговорили — за мир вообще. Выпить ничего не стоит, а что получится — посмотрим.

Они чокнулись.

—Да, господин Луговой, и еще разрешите поздравить с высоким назначением — слышал, вы теперь директор крупного журнала. Пригласили бы как-нибудь в СССР. А я вас к нам.

«И этот уже узнал — прямо всемирная известность,— усмехнулся про себя Луговой. — Информация у них поставлена будь здоров». Вслух сказал:

—Спасибо. Насчет приглашения подумаю. Почему бы нет?

Они распрощались.

А на следующий день Луговой выходил из самолета на родную землю.

ГЛАВА IV. «СПОРТИВНЫЕ ПРОСТОРЫ»

Его встречала Люся. Она была очень эффектна в черной каракулевой шубке, в высоких сапогах, в белой шапочке, которую связала сама, чем немало гордилась. Люся-младшая, без шапки, в джинсах и лыжной куртке, с развевающимся шарфом (тоже связанным матерью), бросилась ему на шею. Она была похожа на мать, только рот больше и рост повыше. Люся-младшая была заядлой спортсменкой, уже играла в институтской волейбольной команде, достигла I разряда. В прошлом году она поступила в иняз.

Люся улыбалась, она нежно поцеловала мужа, взяла у него из рук сумку.

- Как ты долго! Пошли скорей. Гости заждались.

- Какие гости? — Луговой нахмурился.

- Не бойся,—Люся неодобрительно усмехнулась,— Жанка с мужем и Виктория. Олег придет попозже.

Это были Люсины подруги — неизвестно чем занимавшиеся, но милые, веселые женщины, муж Жанны работал инженером. А Олег, тихий юноша в очках,— последний по счету и, судя по всему, довольно прочный поклонник Люси-младшей.

«Ну эти еще ничего — без претензий, — подумал Луговой. — Только для чего было звать их в первый вечер?»

Они уже приближались к стеклянным дверям, когда сквозь толпу встречающих протолкался Лютов. Высокий, костистый, смуглый настолько, что всегда казался загорелым, он вытирал платком глубокие залысины — торопился.

Устремив на Лугового настороженный, пронзительный взгляд черных глаз, он расплылся в улыбке.

—Новому начальству — коллективный привет! — громко произнес он и обернулся. За ним толпилось человек пять — руководящие работники журнала. — Все как один — навстречу боссу! — еще громче воскликнул Лютов.

Лугового охватила досада. К чему эта подхалимская демонстрация? Наверняка никто из сотрудников не собирался его встречать, это Лютов притащил всех. Зачем? Сразу восстановить людей против Лугового? Вот, мол, новый шеф, попробуйте не придите, не поклонитесь в ножки! Или хотел заслужить похвалу начальства? Вряд ли, Лютов слишком умен для этого и слишком хорошо знает Лугового.

- Спасибо, товарищи, — Луговой нахмурился, — но, право же, вы зря побеспокоились.

- Какие будут указания, Александр Александрович? — почтительно спросил Лютов. Он прижал шапку к груди, словно швейцар, ожидающий чаевые.