Пока мы сжимали друг друга в объятьях, кони Апокалипсиса[3] уже пустились вскачь. Или нам не было слышно? О, слышно, но звук долетал издалека, оборачиваясь чем-нибудь относительно невинным: газетной передовицей, последними известиями по радио. Один раз я побывал в их лапах, побывал — и чудом ускользнул невредимым, ускользнул невредимым, и поэтому та смерть — не в счет, не в счет — след когтей на шее. Я лишь один из многих. Передовицы и последние известия были стенами нашего приюта, под потолком полыхало пламя догорающих городов. Мы не любили смотреть наверх, но, глядя наверх, мы видели пламя. Не из страха закрывали мы глаза и не из равнодушия к чужому горю затыкали уши, не из решимости убежать оказались мы вдвоем, а единственно потому, что непременно нужен кто-то, о ком думаешь в последний час, о чьем спасении мечтаешь. Иначе — смерть нестерпима. Так я нашел тебя, и, может быть, избрав меня, ты об этом догадывалась. Иначе бы мы не могли сжимать друг друга в объятьях, когда кони Апокалипсиса уже пустились вскачь и мы знали, что под их копытами, как орехи, трещат черепа. ГЕОРГ ТРАКЛЬ
Георг Тракль (1887–1914). — Сын торговца скобяными товарами. Г. Тракль изучал в Вене фармакологию, был лейтенантом медицинской службы в австрийской армии. При жизни выпустил только сборник «Стихотворения» (1913), почти не был известен даже любителям поэзии. Умер при невыясненных обстоятельствах, возможно приняв по ошибке слишком большую дозу снотворного. В последние десятилетия популярность творчества Тракля резко возросла, современное литературоведение причислило его к лучшим лирикам, писавшим по-немецки в XX в.
Одна из высших литературных премий Австрии носит его имя.
На русском языке впервые опубликован в 1923 году (в переводе С. Тартаковера).
ЗИМНИЕ СУМЕРКИ
Перевод В. Топорова
В небе — мертвенный металл. Ржавью, в бурях завихрённой, Мчат голодные вороны — Здешний край уныл и вял. Тучу луч не разорвал. Сатаной усемеренный, Разногласный, разъяренный Грай над гнилью зазвучал. Клюв за клювом искромсал Сгустки плесени зеленой. Из домов — глухие стоны, Театральный блещет зал. Церкви, улицы, вокзал Тьмой объяты похоронной. Под мостом — ладья Харона[4]. В простынях — кровавый шквал. ПЕСНЬ О ЕВРОПЕ
Перевод С. Аверинцева
О, как бьет крылами в ночи душа: В пастушеский век брели мы вдоль дремотных лесов, И нам служили красный зверь, зеленый цветок и говорливый ключ, Смиренные. О первобытный напев сверчка, Цветенье крови на жертвенном камне И крик одинокой птицы над зеленым безмолвием вод. О звезда крестовых походов и вы, пламеневшие муки Плоти, пурпурных плодов ниспаданье В вечерних садах, где от века мы набожно дни проводили, Отроки, воины ныне, в бреду кровавом и звездном. О кроткий дар ночных синецветов. О времена тишины и осеннего злата, Когда мы, монахи, прилежно пурпурные гроздья сбирали, И окрест светились роща и холм. О вы, охоты и замки; покой вечеров, Когда справедливое мыслил в затворе своем человек, Бога живую главу уловляя молитвой немой. О горькое время конца, Когда мы в чернеющих водах узрели каменный лик. Но любящие, осиянны, серебро своих век подымут — Единый род. Струится волной с заалевших подушек Ладан, и воскресших сладостно пение. СОЛНЦЕ
Перевод С. Аверинцева
Каждый день желтое солнце уходит за холм. Прекрасен лес, темный зверь, Человек — пастух иль охотник. Пурпурно забьется рыба в зеленом пруду. Под округленным небом Молча рыбак в синем челне проплывает. Медленно зреют гроздь и зерно. Когда к вечеру клонится день, Добро и зло созревают. Когда наступит ночь, Тихо подымет путник тяжелые веки. Из темной пропасти хлынет солнце. ЛЕТО
Перевод Г. Ратгауза
Под вечер уже не слышна Кукушкина жалоба. Ниже клонится рожь, Красный мак. Черная ходит гроза Над холмом. Старая песня кузнечиков Замерла. Не колыхнется, не дрогнет Листва каштанов. Платье твое шумит Вниз по лестнице. Слабо светит свеча В темной комнате. Ладонь серебряная Тушит ее. Ночь беззвездная, Бесшумная ночь. ГРОДЕК[5]
Перевод Г. Ратгауза
Леса осенние шумят на закате Оружием смерти, и поля золотые, И синее море; над ними Темное катится солнце, ночь встречает Мертвых бойцов, сумасшедшие жалобы Их изувеченных губ. Но тихо копится в зелени луга Красное облачко, укрывшее гневного бога, — О лунный холод пролитой крови… Все дороги вливаются в черный распад. Под златошумной кроной звезд и ночи Бродят тени сестер в молчаливой роще, Где ждут их души героев, кровавые очи; И тихо звучат в камыше темные флейты осени. Алтарь медно-грозный поставлен во славу гордой печали, И если разум еще не угас, то виной — необъятная боль И нерожденные внуки. МОЛЧАЛИВЫМ
Перевод Г. Ратгауза
О сумасшедший город, где вечером У черной стены замирают увечные липы, Где из серебряной маски смотрят глаза недоброго духа, Где за каменной ночью гонится свет, сжимая магнитный бич, О подводный гул колоколен… Шлюха в ледяной судороге рожает мертвую девочку, Божий гнев бешено хлещет по лбу одержимых, Чума красногубая; голод выпил зрачков зеленую воду. И это золото с его жуткой улыбкой. Но в пещерах в кровавом поту молчаливое трудится племя, Из твердых металлов плавит главу избавителя. АЛЬМА ИОГАННА КЁНИГ
Перевод И. Грицковой
Альма Иоганна Кёниг (1889–1942). — Поэт и прозаик. В 1925–1930 гг. жила в Алжире, в 30-е годы занималась журналистикой в Вене. В 1942 г. была депортирована гитлеровцами в концлагерь под Минском, где, по всей видимости, погибла в том же году. Первый сборник стихотворений, «Невеста ветра», выпустила в 1918 г. Все основное из поэтического наследия Кёниг издано посмертно (наиболее известна книга-цикл «Сонеты к Яну», 1946). На русский язык переводится впервые.
КРЕДО
Я призывать к проклятьям не смогла. Кичиться злобой не мое призванье. И только жалость, боль и состраданье Я через эти годы пронесла. Пусть грешникам простятся злодеянья. Их имена еще покроет мгла. Пусть ненависть спалит меня дотла — Запрячу в сердце я негодованье. И как зимою ищет воробей Повсюду крошки хлеба беспрестанно, Ищу любовь средь горя и скорбен — Всех нас она связует, как ни странно. Она всегда со мной в душе моей. Она поможет. Поздно или рано. ДУША БЕЗ РОДИНЫ
Душа без родины. Какое испытанье! Ни добрых слов, ни теплого участья. Вокруг чужие беды, мрак, несчастья, И вечный плач, и вечное страданье. Потухший взгляд тебя едва коснется. Никто тебя не слышит. Всюду страх. И горечь остается на губах, И от молчанья сердце захлебнется. Моя душа утешит всех, но в ней Своя печаль, иных скорбей сильней. Чужим страданьем сердце сведено, Но о своей беде молчит оно. Как эту ношу мне нести одной? Ах, добрый ангел, сжалься надо мной. ФРАНЦ ВЕРФЕЛЬ
Франц Верфель (1890–1945). — Поэт и прозаик, один из основных представителей так называемой «пражской школы», к которой относятся прозаики Франц Кафка, Густав Мейринк, Лео Перуц, Макс Брод и др. Первый поэтический сборник, «Друг мира», выпустил в 1911 г. В 1915–1917 гг. был солдатом на Восточном фронте, позднее жил в Берлине, в Вене. В 1938 г. эмигрировал из Австрии во Францию, оттуда в 1940 г. — в США. Умер в Калифорнии. На русский язык переведено несколько романов и пьес Верфеля, а также ряд стихотворений.
ПРЕКРАСНЫЙ, СИЯЮЩИЙ ЧЕЛОВЕК
Перевод О. Мандельштама
Друзья, со мной беседуя, сияют, Хоть раньше огорчалися немало. С весельем в их чертах мои блуждают. Их дружба в благородстве наверстала. Достоинства черты меня стесняют: Серьезность, сдержанность мне не пристала, И тысячи улыбок вылетают Из вечного, глубокого овала. Я праздник Корсо в солнечную страду, Южный базар под женскую беседу. Набухла солнцем глаз моих сетчатка. Сегодня я на свежий дерн присяду, Вместе с землей на запад я поеду. О вечер, о земля, как жить мне сладко! ЧИТАТЕЛЮ
Перевод Б. Пастернака
Тебе родным быть, человек, моя мечта! Кто б ни был ты — младенец, негр иль акробат, Служанки ль песнь, на звезды ли с плота Глядящий сплавщик, летчик иль солдат. Играл ли в детстве ты ружьем с зеленой Тесьмой и пробкой? Портился ль курок? Когда, в воспоминанье погруженный, Пою я, плачь, как я, не будь жесток! Я судьбы всех познал. Я сознаю, Что чувствуют арфистки на эстраде, И бонны, въехав в чуждую семью, И дебютанты, на суфлера глядя. Жил я в лесу, в конторщиках служил, На полустанке продавал билеты, Топил котлы, чернорабочим был И горсть отбросов получал за это. Я — твой, я — всех, воистину мы братья! Так не сопротивляйся ж мне назло! О, если б раз случиться так могло, Что мы друг другу б бросились в объятья! СТРАСТОТЕРПЦЫ
Перевод В. Микушевича
Ты, господи, придешь, и сядут одесную Не только праведники, жизнь прожив земную, Нет, все, кто в декабре смотрел во тьму ночную, Женщины, серной кислотой вслепую Мстившие сестрам, на суде седеющие, Ревнивые, собою не владеющие, В каретах плачущие, на суде вопящие, Вздыхатели пропащие, Певцы, швыряющие жизнь свою хмельную Смерти в могилу на гнилое ложе, Перед тобою все они предстанут, боже, С тобой останутся и сядут одесную. Господи, будут в твоем вертограде Не только страждущие бога ради, Нет, все, кто пламенел без мыслей о награде, Певицы, на концертах боль превозмогающие, Смертельно бледные в своем наряде, Благоговейно мигающие, Мгновеньями в твоей отраде В твой век над нашим веком вознесенные, Затеплятся, спасенные, Легким сияньем в твоем вертограде. Почиют, господи, в твоих глубинах Не только те, кто звал тебя в немых руинах, Нет, всякий, чье лицо от бессонниц в морщинах, Чье сердце, словно пламя, жжет ладони, Кто, спотыкаясь на равнинах, Спасался бегством от мнимой погони. Самоубийц не спрашивают о причинах. Подростков ставили в тупик морские мили, Чей судорожный ветер в письмах длинных. Скрежещет о мальчишеских кончинах Железный крест, забытый на могиле. Мы будем там, поскольку здесь мы были. И, потрясенные в своих глубинах, Почиют, господи, в твоих глубинах. ВСЕ МЫ НА ЗЕМЛЕ ЧУЖИЕ ЛЮДИ
Перевод В. Микушевича
Газом и ножом губите души, Сейте страх, глумитесь над врагами, Жертвуйте собой по всей планете! Нет любви для вас на этом свете, Вам потоп дарован вместо суши, Почвы нет под вашими ногами. Громоздите вашу Ниневию, Камни воздвигая против Бога! Суетная проклята гордыня, Тает ваша зыбкая твердыня. Удержать немыслимо стихию, Смерть вернее всякого итога. Терпеливы горы и равнины, Только мы торопимся куда-то. Наши начинанья в воду канут, Тот, кто говорит «мое», обманут. Мы платить самим себе повинны. Участь наша на земле — расплата. Нищий мир: ни матери, ни крова. Слишком тяжело мечтать о чуде. Взгляд любимый только на мгновенье. Сердцу в долг отпущено биенье. Все мы на земле чужие люди, Узы наши смерть порвать готова. НА СТАРЫХ СТАНЦИЯХ
Перевод Д. Сильвестрова
Близ невзрачных, обветшалых станций — Их мой поезд безвозвратно минул — Смутно видел я с больших дистанций Тех, кто, в путь собравшись, дом покинул. И сказать я мог бы без опаски Пред людьми, глядевшими на рельсы, Что давно уж длятся эти рейсы, Эта жизнь среди вагонной тряски; Что им всем неведомое бремя, — Города, мосты, моря и мысы Оставляет сзади, как кулисы, Весь в дыму и искрах поезд-время; Что и к ним придет пора вокзалов И слепые, темные туннели В молниях трагических сигналов, Когда я уже сойду у цели. ЙОЗЕФ ВАЙНХЕБЕР
Йозеф Вайнхебер (1892–1945). — Литературную деятельность начал в 1913 г., первый сборник стихотворений, «Одинокий», выпустил в 1920 г. Тонкий психологический лирик, в ранний и наиболее плодотворный период своей литературной деятельности находившийся под большим влиянием поэзии Гёльдерлина. Последние годы Вайнхебера характеризуются упадком дарования и политическими метаниями, приведшими его к самоубийству.
На русский язык переводится впервые.
ВПОЛГОЛОСА
Перевод Е. Витковского
Тьма царит в душе человека; видишь — это вечно. В сердце взгляни, терзайся страстью и стыдом и шепчи сквозь слезы вечером скорбным, вспомни перед сном все слова осенней ночи; все пути, все глухие тропы горемыки странника, боль и гибель нежности прошлой. Словно буря — скорби людские, словно звон далеких арф; но еще глубинней тот поток, что шепчет извне, вливаясь в недра земные. Сделай песнь из боли людской, — какая в мире песня сладостней и достойней? Словно видишь губы любимой в ранах, словно усмешка перед самой смертью. Величье чувства возрастает, грань преступая. Ибо в преступанье — святость и сила жертвы необходимой; будь блаженна, горькая чаша! Все же есть отрада в боли души. Но если ты опустошен — для тебя на лире дрогнут ли струны? ЭРНСТ ВАЛЬДИНГЕР
Перевод В. Топорова
Эрнст Вальдингер (1896–1970). — Поэт и прозаик. Учился в Венском университете. Участник первой мировой войны. Дебютировал как поэт в 1919 г. (сборник «Призвание»). В 1938 г., из-за захвата Австрии гитлеровской Германией, вынужден был покинуть родину и эмигрировать в США; с 1947 г. — профессор германистики в Нью-Йорке; умер также в Нью-Йорке.
На русский язык переводится впервые.
КОМЕТА ГАЛЛЕЯ
Как смеялись мы в веселой Вене — Перед самой первой мировой — Над людьми с подзорною трубой, Ждавшими всемирных потрясений! Весть об истребленье поколений? Что вы! Предрассудок вековой! Ведь, когда летела над землей, Мы не знали, что живем в геенне. Мы забыли грохот орудийный, И не нами газ придуман был — Тот, что вскоре Францию душил. Мы забыли, от кого единый Род ведем — от Каина. И нет, Кроме нас, убийственных комет. РАЗГОВОР С САМИМ СОБОЙ В НЬЮ-ЙОРКСКОМ ОБЩЕСТВЕННОМ САДУ
Мать с отцом немногого добились: вечерами — шли в ближайший сад, днем — трудились, бились и трудились, но был в душах мир и в доме лад. Ах, с окраин нет прямого хода тихим неудачникам наверх, было трудновато им в те годы, в тот блаженный беспечальный век. В Австрии, где приступы печали музыкой и страстью смягчены, ничего такого не искали, счастья неприметного полны, — счастья, суть которого — мгновенья на скамейке, вечером, в саду, без тоски, без страха, без смятенья, сонный взгляд на дальнюю звезду. Вспомнив это, усмехнулся сын. Он вздохнул, зайдя в нью-йоркский сад, на скамейке, вечером, один, ужасом изгнания объят. Мы, скитальцы, переплыли море, нам в пути гремел военный гром. Мать с отцом, вы много знали горя, сыновья, мы горя не сочтем. В городе чужие, мы чужды и отцам… Что с нашими отцами? Или мы — в галактике Беды? В мире, населенном мертвецами? ТЕОДОР КРАМЕР
Теодор Крамер (1897–1958). — Родился в семье сельского врача. Участник первой мировой войны, был тяжело ранен. Был библиотекарем, мелким служащим, рабочим, безработным. Выпустил десять сборников стихов (из них первый, «На дне», вышел в 1929 г., последний, «Хвала отчаянию», посмертно, в 1972 г.); в них, по данным венского «Теодор Крамер — архива», вошло менее двадцати процентов поэтического наследия Крамера. В 1939 г., после аншлюса Австрии, эмигрировал в Англию. В 1957 г. вернулся в Вену, где через несколько месяцев умер.
Как в случае с Георгом Траклем, настоящий интерес к творчеству Kpaмеpa возник лишь в последнее десятилетие (в одном лишь 1975 году в ГДР было издано две книги избранных стихов Крамера). На русском языке неоднократно печатался с 1938 г.
«Осенние ветры уныло…»
Перевод Е. Витковского
Осенние ветры уныло вздыхают, по сучьям хлеща, крошатся плоды чернобыла, взметаются споры хвоща, вращает затылком подсолнух в тяжелых натеках росы, и воздух разносит на волнах последнюю песню косы. Дрозды средь желтеющих листьев садятся на гроздья рябин, в проломах дорогу расчистив, ползут сорняки из лощин, молочною пеной туманов до края долина полна, в просторы воздушные канув, от кленов летят семена. Трещат пересохшие стручья, каштан осыпает плоды, дрожит шелковинка паучья над лужей стоячей воды, и в поле, пустом и просторном, в приливе осенней тоски взрываются облачком черным набухшие дождевики. ВЕРНУВШИЕСЯ ИЗ ПЛЕНА
Перевод Е. Витковского
Разрешенье на жительство дал магистрат, и трава потемнела в лесу, как дерюга, — на окраину в эти весенние дни, взяв мотыги и заступы, вышли они, и от стука лопат загудела округа. Подрядившись, рубили строительный лес, сколотили на скорую руку заборы, — каша весело булькала в общем котле, и по склонам на грубой ничейной земле созревали бобы, огурцы, помидоры. Поселенцы возили на рынок салат и угрюмо глядели навстречу прохожим — только голод в глазах пламенел, как клеймо, им никто не помог — лишь копилось дерьмо, все сильнее смердевшее в месте отхожем. В перелоге уныло чернели стручки, корешки раскисали меж прелого дерна, на опушке бурел облетающий бук, — где-то в дальнем предместье ворочался плуг, но пропали без пользы упавшие зерна. И мороз наступил. В лесосеках опять подряжались они, чтоб остаться при деле, — пили вечером чай на древесном листу, и гармоника вздохи лила в темноту. Загнивали посевы, и гвозди ржавели. ШАГИ
Перевод Е. Витковского
Вцепившись в набитый соломой тюфяк, я медленно гибну во тьме. Светло в коридоре, но в камере мрак, спокойно и тихо в тюрьме. Но кто-то не спит на втором этаже, и гулко звучат в тишине вперед — пять шагов, и в сторону — три, и пять — обратно к стене. Не медлят шаги, никуда не спешат, ни сбоя, ни паузы нет; был пуст по сегодняшний день каземат, в котором ты ходишь, сосед, — лишь нынче решений, ты после суда еще неспокоен, чужак, иль, может, навеки ты брошен сюда, и счета не ведает шаг? Вперед — пять шагов, и в сторону — три, и пять — обратно к стене. Мне ждать три недели — с зари до зари, двенадцать ушло, как во сне. Ну сделай же, сделай на миг перерыв, замри посреди темноты, — когда бы ты знал, как я стал терпелив — шагать и не вздумал бы ты. Но кто ты? Твой шаг превращается в гром, в мозгу воспаленном горя. Вскипает, рыдая, туман за окном, колеблется свет фонаря, — и, вставши, я делаю вместе с тобой — иначе не выдержать мне! — вперед — пять шагов, и в сторону — три, и пять — обратно к стене. * * *«Я сидел в прокуренном шалмане…»
Перевод Е. Витковского
Я сидел в прокуренном шалмане, где стучали кружки вразнобой, — хлеба взял, почал вино в стакане — и увидел смерть перед собой. Здесь приятно позабыть о мире, но уйти отсюда должен я, ибо радость выпивки в трактире не заменит смысла бытия. Жить, замуровав себя, — жестоко, ибо кто подаст надежный знак, неизвестно ни числа, ни срока, давят одиночество и мрак, — радость и жестокость — что желанней? Горше и нужнее — что из них? Мера человеческих страданий превосходит меру сил людских. Надо чашу выпить без остатка, до осадка, что лежит на дне, ибо то, что горько, с тем, что сладко, непонятно смешано во мне. Я рожден, чтоб жить на этом свете и не рваться из его оков, потому что все мы — божьи дети, от начала до конца веков. ШЛЮХА ИЗ ПРЕДМЕСТЬЯ
Перевод Е. Витковского
Дождик осенний начнет моросить еле-еле; выйду на улицу и отыщу на панели гостя, уставшего после тяжелого дня, — чтобы поплоше других, победнее меня. Тихо взберемся в мансарду, под самую кровлю (за ночь вперед заплачу и ключи приготовлю), тихо открою скрипучую дверь наверху, пива поставлю, нарезанный хлеб, требуху. Крошки смахну со стола, уложу бедолагу, выключу тусклую лампу, разденусь и лягу, буду ласкать его, семя покорно приму, — пусть он заплачет, и пусть полегчает ему. К сердцу прижму его, словно бы горя и нету, тихо заснет он, — а утром уйду я до свету, деньги в конверте оставлю ему на виду… Похолодало — наверное, завтра пойду. ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ
Перевод Е. Витковского
В лепрозории даже зимой не топили печей. Сторожа воровали дрова на глазах у врачей. Повар пойло протухшее в миски больным наливал, а они на соломе в бараках лежали вповал. Прокаженные тщетно скребли подсыхающий гной, на врачей не надеясь, которым — что пень, что больной. Десять самых отчаянных ночью сломали барак, и, пожитки собрав, умотались в болота, во мрак. Тряпки гнойные сбросили где-то, вздохнули легко. Стали в город крестьяне бояться возить молоко, хлеб и пшенную кашу для них оставляли в лесу и, под вечер бредя, наготове держали косу. Поздней осенью, ночью, жандармы загнали в овраг обреченных, рискнувших пойти на отчаянный шаг. Так стояли, дрожа и друг к другу прижавшись спиной, только десять — одни перед целой враждебной страной. ЛЮБЛИНСКАЯ ПЕЧЬ[6]
Перевод Г. Ратгауза
На пустоши топится жуткая печь, Поблизости — город Люблин. Людей, чтобы жаркое пламя разжечь, Грузили в вагон для скотин. И тысячи граждан из каждой страны Отравлены газом, живьем сожжены В печи твоей алой, Люблин. Под свастикой, в мраке могильных крестов Три года томился Люблин. Палач не спешил хоронить мертвецов, Он гнал вереницы машин; Под пломбами грузы машина везла, В мешках опечатаны кость и зола. Так нивы удобрил Люблин. И вот пятилучье победной звезды Весною увидел Люблин. Но копоти черной не смыты следы От Карпат до французских долин, И пламенный, чадный пылает позор, Пока не зальет своей кровью топор Последний палач твой, Люблин! ВИЛЬГЕЛЬМ САБО
Вильгельм Сабо (род. в 1901 г.). — Детство провел в семье крестьянина, у приемных родителей. Учился в Вене. С 1921 г. был учителем в деревнях и маленьких городках. В 1938 г. оккупационные власти запретили ему заниматься преподаванием, и до 1945 г. он находился па положении «свободного писателя» (хотя почти не печатался). С 1945 г. — директор школы в Нижней Австрии. Первый сборник стихотворений, «Во тьме деревень», выпустил в 1933 г. Известен также как переводчик (переводил, в частности, Сергея Есенина).
На русском языке публикуется впервые.
САРАНЧА В 1338 ГОДУ[7]
Перевод В. Топорова
Восток мутился к вечеру, и нечисть, В летучие полки вочеловечясь, Над полем яростно клубилась — Чума и язва моровая, — Клубилась, небо закрывая, Пока на хлеб не опустилась. В восьмом часу и, может быть, в девятом Был урожай еще богатым — Но гадины голодные сновали, Во ржи и в клевере сидели, Перелетали дальше и гремели Крылами, словно крышками роялей. А в деревнях до неба голосили, Не в силах избежать насилья, И жгли костры на ближнем взгорье, И шли на ощупь, как в густом тумане, Шепча молитвы, причитанья И просто — причитая в горе. А саранча вгрызалась, и казалось, Она в сердца мужицкие вгрызалась, Вгрызалась дружно, челюсть в челюсть, И на колосьях восседала чинно, И было небо так невинно Над хрустом, было пусто, просто прелесть. И саранча снялась с хлебов с зарею, Нажравшись, но блистая худобою, Черна, неутомима, ненасытна — Вперед на запад было поле, Еще не онемевшее от боли, — На запад было небо беззащитно. ГУГО ГУППЕРТ
Гуго Гупперт (род. в 1902 г.). — Поэт, переводчик и публицист. Член Коммунистической партии Австрии. Учился в Вене и Париже, в 20-х годах принимал активное участие в рабочем движении. Подвергался полицейским преследованиям. В 1928 г. уехал в СССР, где жил вплоть до 1956 г. В СССР в 1940 г. выпустил первый сборник стихотворений. С конца 20-х годов много и плодотворно работает над переводами произведений русской и советской поэзии — ему принадлежит перевод пятитомного Собрания сочинений В. Маяковского, переводы из Пушкина, а также «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели, за который в 1972 г. Гупперт удостоен Горьковской премии.
На русский язык переводится с середины 30-х годов.
БРИГАДА ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ЯНВАРЯ
(Кузбасская баллада)
Перевод М. Ваксмахера
Вечером в бараке бригадир сказал, Прижавшись к печке спиной: «Завтра — день памяти Ленина, Завтра у нас выходной». Ночь была черна, как базальт. Тверд мороз, как гранит. А в бараке — сало и чай, Лопаты и динамит. Люди бурили, долбили, скребли, Проклятый грунт был острей стекла. Тоскуя по снегу, стыла земля. Работа была, как грунт, тяжела. Завтра — памяти Ленина день. Передышка завтра, привал. «Эй, бригадир, расскажи-ка нам, Что ты в тот год повидал». «Нас, красноармейцев, из Петрограда Прислали в Москву, в почетный караул. Выходим ночью из вагона — видим: Мороз-то уже к сорока шагнул. Дома на улицах заиндевели, Словно изъедены ржавчиной седой… А еще страшней, чем мороз, чем ветер, Великая скорбь над Москвой… Мне не забыть детей постаревших, Взрослых, что плачут по-детски, навзрыд. Улицы стонут, стонут площади, Камень слезой застывшей облит. Гроб Ильича Москва обнимает, Кострами греет, как мать нежна. Как сегодня, вижу: идут и идут Народы и племена. Скорбное солнце в морозной дымке Кажется не солнцем — луной. Руки жжет горячей огня Винтовки металл ледяной. Поплыл над домами плач сирен. Паровозы — в клубах дыма и пара. Ударили пушки. Люди несли Ленина вокруг земного шара. Весь мир на Красную площадь пришел, С вождем прощался народ. Видите — у меня на партийном билете Двадцать четвертый год…» Люди смотрели на партийный билет Своего бригадира. И в полумраке До полуночи о Ленине шел разговор В рабочем бараке. А двадцать первого января, Утром, в морозный туман, Бригада лопаты взяла И пошла в котлован. Был этот день торжеством труда. Сорокаградусный злился мороз. Копали, взрывали, бурили, скребли. Котлован на глазах рос. «Цемент привезут — послезавтра фундамент Класть начинаем, — бригадир кричал, — Чтоб через год дала металл Домна имени Ильича!» МАЯКОВСКИЙ В БАГДАДИ
Перевод В. Швыряева
Горечь мечтает стать сладостью.
Руставели На севере лес. На юге пустыня. А запад с востоком окружены От соли и нефти зеленой и синей Каймой черноморской тяжелой волны. Неба касаются сосен верхушки. На стареньких скрипках играют ветра. Лесник поселился на самой опушке, И этим довольна его детвора. Из ясеня стол. Колыбель из каштана. В передней сундук и восточный кувшин, В котором когда-то пенился рьяно Осенний подарок крестьянских годин. Волна мятежа обвалом грозила, Но слово, что в дар ему было дано, Мужало, росло, набирало силу, Как в темном подвале молодое вино. Лесную свежесть впитало слово, Напев пастуха, улетающий вдаль, Усмешку лукавую басен Крылова И сказок Андерсена печаль. Разин и Мюнцер ему подарили Упрямство, а старый разбойник Арсен Горечь тех вин, что веками бродили В душных кувшинах у каменных стен. Он в детстве скакал на фанерной лошадке И мог бы, как многие, преуспеть, Копируя росчерки прописей гладких, Но времени ветер учил его петь. Еще до прихода войны и коммуны Молчание рощ, и лесов, и болот Уже разбудило в ребенке трибуна Той бури, с которой пришел Пятый год. Дуб у Риона в волны глядится. В предутренней дымке пути не видать. Но школьная юность — что вольная птица: К синему небу так же стремится, Как сладостью горечь мечтает стать. РАПСОДИЯ: ХЛЕБ И РОЗЫ
(Из поэмы)
Перевод Ю. Хазанова
* * * … Дрогнет ли рука, листая книгу вплоть до эшафотов сорок пятого, на той странице, где венки и флаги? Пройдет ли ток по мышцам и костям? Что чувствовали мы? Что делали? Что думали? Как мы сражались в те дни, когда народы ленинской страны погнали вспять жестокого врага? Когда они проложили нам путь домой — тебе и мне? Когда они, послушные своему героическому прошлому, выдержали испытание на разрыв, на стойкость?.. * * * Мартовское утро в морозной мгле (воздух еще бормочет и дрожит от грома пушек), колышется туманный рассвет над тающими водами; передовые части доверились наступающему дню и зыбким понтонным мостам. Я — сплошной силуэт, блудный сын без лица, но сердечная мышца бурно нагнетает кровь, но дыхание дымится; я в полушубке и валенках, с наганом в кобуре — на сорок третьем году жизни — через камыши и заросли ивняка бреду, укрываясь от самолетов, бреду, укрываясь от снайперов, бреду по расползшейся глине, взбираюсь на крутой склон: я вступаю на землю Австрии. И в обложке моего воинского удостоверения — как послание потомкам — портрет Ленина. ЭРНСТ ШЕНВИЗЕ
Эрнст Шенвизе (род. в 1905 г.) — Поэт, эссеист и радиодраматург. Учился в Венском университете. Первый сборник, «Радуга», был подготовлен в 1937 г. и тогда же, в рукописи, удостоен премии Венского университета. Изданию его помешала оккупация, на время которой Шенвизе уехал в Трансильванию, — сборник был выпущен лишь в 1947 г. Составитель антологий австрийской поэзии «Патмос» (1935) и «Австрийская лирика с 1945 года» (1960). С 1954 г. живет в Вене, профессор Венского университета.
На русский язык переводится впервые.
САПФИЧЕСКАЯ ОДА
Перевод Е. Витковского
Рук своих кольцо не сжимай, не надо, — Сына не спасти, — но спроси у сердца Своего, — и в нем ты вину отыщешь Матери каждой. Не была ль ты матерью прежде — в Спарте, Не сама ль сынов ты на сечу слала И встречала радостно — победивших Или же мертвых. Ты сама, о мать, помогла убийству! Неужели вновь загрубело сердце, Что убийцам в гордости ложной слало Благословенье? Только смерть кругом, если сердце мыслит Лишь о смерти. Вот уже мир темнеет, Больше не встает на защиту сына Мать человека. Я об этом думал — и вот, внезапно, Мне в окно сова застучала клювом, Прилетев на свет, — это голос мертвых Был подтвержденьем. Все сперва растет у тебя под сердцем, Долгих девять месяцев вопрошая. Ах, у бога тщетно тогда ты просишь Вечного мира. Будь спасенье целью твоей — ты сможешь Сыновей спасти, что живут миражем, Жаждут чистых тайн и встают упрямо Перед могилой. Сын твой, — о, найдет ли тебя он снова? Только если ты позовешь и вспомнишь: Живо то, что полнило грудь, что снова Может гореть в ней. Вот он, посмотри — он стоит, колеблясь, Знай, с тобой в союзе он станет сильным — Помни, мать: вкусишь на могиле сына Горшие слезы. Гордость и надменность в себе навеки Растопчи, чтоб им не воскреснуть в сыне, — Страшен час, в который в последний раз ты Руки заломишь. КРИСТИНА БУСТА
Перевод Е. Витковского
Кристина Буста (род. в 1915 г.). — Изучала в Венском университете немецкую и английскую литературу. Провела тяжелую молодость «военного поколения». Первый сборник стихотворений, «Год за годом», выпустила в 1950 г. Известна также как детская писательница. На русский язык переводится впервые.
В ПУСТЫНЕ
Хлебы разделены, розданы, кончилась влага, нет ничего, кроме ночи, и дня, и песка, в кущах скитальцы укрылись и скот вместе с ними, ветром наполнено ухо того, кто идет. Все же идет он и между барханами ищет древней скрижали слова, — так идет он, покуда не упадет, и уста не вкусят от малейшей в мире звезды, и пока не упьются они тщетною твердостью гор, солью иссохшего в медленной страсти моря, бегом, паденьем семян, журавлиным полетом, тяжкой тропою людей, — Как это много! Смирение в кровь проникает с грохотом бури, — вскипают по жилам иссохшим страны, народы, погасшие в небе светила — и возгораются в крошечном сердце его. Буря растет и становится больше пустыни, и меж скитальцами некто впервые встает, чтоб над барханами вечными поступью смерча снова идти и творенье с начала начать… 1945
Полжизни смеялись павлины в полуденных парках Шёнбрунна, где, в развалинах роясь, мы искали мерзкие трупы нашей вины, где на новых дорогах мы равняли мокрую землю и отбросы войны. Зацветала в фонтанах вода, как ни стыдно нам было в это тяжкое лето, но точились медом и милостью непостижимые липы, заставляя колени склонить перед благоуханьем. В зоопарке была Голгофа, где за наши грехи погибали голодные звери, — от пайка больной антилопы чужеземный солдат нам кусок отломил, как от тела господня, Вот так и прощали нас, будто разбойников благоразумных, клейменных позором, но преображенных верней и внезапней, чем если бы нас меч правосудья настиг. ПАУЛЬ ЦЕЛАН
Пауль Целан (псевдоним; наст. имя — Пауль Лес Анчель; 1920–1970). — Родился в семье австрийских евреев в Черновицах. В молодости прошел через «лагеря принудительных работ» румынско-фашистского режима. Родители Целана погибли в Черновицком гетто. После войны уехал в Австрию, где в 1948 г, выпустил первый поэтический сборник — «Песок из урн». С 1950 г. жил в Париже. Покончил с собой, бросившись с моста в Сену. Наиболее значительные произведения созданы поэтом в конце 40-х годов, в том числе всемирно известная «Фуга смерти».
Переводил на немецкий язык произведения русских и французских поэтов (Блока, Есенина, Рембо, Валери и др.).
Стихи П. Целана неоднократно печатались в СССР в русских переводах, начиная с 1967 года.
ФУГА СМЕРТИ
Перевод А. Ларина
Черная влага истоков мы пьем ее на ночь мы пьем ее в полдень и утром мы пьем ее ночью мы пьем ее пьем мы в небе могилу копаем там нет тесноты В доме живет человек он змей приручает он пишет он пишет в Германию письма волос твоих золото Гретхен он пишет спускается вниз загораются звезды он псов созывает свистком свистком созывает жидов копайте могилу в земле кричит нам сыграйте спляшите Черная влага истоков мы пьем тебя ночью мы пьем тебя утром и в полдень мы пьем тебя на ночь мы пьем тебя пьем В доме живет человек он змей приручает он пишет он пишет в Германию письма волос твоих золото Гретхен Волос твоих пепел Рахиль мы в небе могилу копаем там нет тесноты Он рявкает ройте поглубже лентяи живее сыграйте и спойте он гладит рукой пистолет глаза у него голубые поглубже лопату живее сыграйте веселенький марш Черная влага истоков мы пьем тебя ночью мы пьем тебя в полдень и утром мы пьем тебя на ночь мы пьем тебя пьем в доме живет человек волос твоих золото Гретхен, волос твоих пепел Рахиль он змей приручает Кричит понежнее про смерть а смерть это старый немецкий маэстро кричит скрипачи попечальней и ввысь воспаряйте смелей там в небе могилы готовы там нет тесноты Черная влага истоков мы пьем тебя ночью мы пьем тебя смерть это старый немецкий маэстро мы пьем тебя на ночь и утром мы пьем тебя пьем смерть это старый немецкий маэстро глаза голубее небес он пулей тебя настигает без промаха бьет в доме живет человек волос твоих золото Гретхен он свору спускает на нас он дарит нам в небе могилу он змей приручает мечтая а смерть это старый немецкий маэстро волос твоих золото Гретхен волос твоих пепел Рахиль ПЕСНЬ В ПУСТЫНЕ
Перевод В. Топорова
Венок из листвы почерневшей сплетен был в окрестностях Акры. Там гнал я коня вороного и смерти грозил я кинжалом. И пепел я пил из разбитых кувшинов в окрестностях Акры. В руины небес я скакал с безнадежно поникшим забралом. Ведь умерли ангелы, бог стал незрячим в окрестностях Акры. И нет утешенья в идущих нестройной толпой богомольцах. Разрублен мечом ясный месяц — цветок из окрестностей Акры. Цветут, как колючки, сухие суставы в заржавленных кольцах. И я поклонился, смиренно и скорбно, окрестностям Акры. Черна была долгая ночь, и нахлынули крови потоки. И я стал смеющимся братом, железным архангелом Акры. Но лишь это имя назвал — и упало мне пламя на щеки. ТРАПЕЗА
Перевод В. Топорова
