Помоги проекту - поделись книгой:
Андрей Андреевич Уланов, Дмитрий Владимирович Шеин
Порядок в танковых войсках?
Куда пропали танки Сталина
Авторы выражают благодарность за помощь в работе над книгой A. B. Исаеву, М. В. Коломийцу, Ю. И. Пашолоку, М. Н. Свирину, Е. Дурневу, А. Чистякову, О. Киселеву, А. Калинину, А. Карпову.
Отдельное спасибо мы хотели бы сказать Г. Пернавскому— автору общей идеи книги и «создателю» нашего авторского коллектива.
Авторы от всей души благодарят за ежедневный нелегкий труд сотрудников читального зала ЦАМО, без чьей неоценимой помощи никогда не была бы написана эта книга.
Предисловие
Письма из прошлого
«Благими намерениями вымощена дорога в ад» — эта хорошо известная поговорка как нельзя лучше подходит к освещению событий 1941 г. и Великой Отечественной войны в целом в советской историографии. На страницах тех книг хорошие люди на отличной технике, созданной теплыми мозолистыми руками, утром рокового дня 22 июня радостно вышли по тревоге навстречу врагу. Армия и страна долго и напряженно готовилась к надвигающейся буре. Непонятно было только, как при таком раскладе немецкие танки без наклонной брони и дизельных двигателей доехали до Ленинграда, Москвы и Ростова.
Побудительные мотивы певцов теплых мозолистых рук в общем и целом понятны. Думали прежде всего о том, чтобы не обидеть ни производственников, ни военных. Как говорил герой популярной кинокомедии «Операция Ы и другие приключения Шурика» люмпенизированный пролетарий Федя: «К людям надо относиться мягше, а на вещи смотреть ширше». К тому же производственники и военные в СССР могли сами писать свою историю за счет ангажированных и прошедших строгую цензуру мемуаров и даже исторических исследований. Как тут не вспомнить шутливую поговорку «сам себя не похвалишь — ходишь как оплеванный». В каждой шутке, как известно, есть доля шутки. Остальное — чистая правда. Принцип же самопиара всерьез становился руководством к действию. Успехи преувеличивались, промахи и системные ошибки приуменьшались, а то и вовсе замалчивались. Разгулу «сам себя не похвалишь» способствовало отсутствие доступа к первичным источникам у независимых исследователей. Даже откровенный бред и выдумки опровергать было некому и нечем.
Опять же, нельзя забывать о том, что холодная война побуждала делать хорошую мину при плохой игре. Признание серьезных ошибок и даже провалов в военном строительстве в 1930-х и 1940–1941 гг. могло вызвать некоторую потерю доверия к «несокрушимой и легендарной, в боях познавшей радость побед» армии и советскому ВПК в разгар противостояния с Западом. По крайней мере так могло тогда казаться тем, кто использовал историю страны как часть идеологии. Ведь если в реальном 1941 г. в проектировании, производстве и эксплуатации техники были допущены серьезные упущения, то почему эти (или подобные) упущения не могли быть допущены снова и снова уже при создании танков нового поколения с лазерными дальномерами и автоматами заряжания? Столь же крамольным было признание серьезного отставания в технике и технологии. Убаюкивание населения сказаниями о нашем безусловном лидерстве в областях стратегии, конструирования боевой техники и «отсутствие аналогов в мире» представлялось полезнее для воодушевления масс. Объяснения произошедшей в 1941 г. катастрофы замыкались на частные и личностные факторы. «Расстреляли 40 тыс. командиров, а остальных связали по рукам и ногам страхом…», «все случилось из-за запрета Сталина на приведение в боевую готовность», «разведка докладывала, а Сталин не верил…». Разведка, между прочим, оказалась в первых рядах тех, кто реализовывал принцип «сам себя не похвалишь…».
«Культ личности», к слову, был очень удобным объяснением. Он был преодолен с публичным раздиранием рубахи на груди, реабилитацией пострадавших и т. п. «Воронки», опять же, по ночам по улицам пребывавших в дреме «застоя» советских городов за высокопоставленными партийцами больше не ездили. Все говорило о том, что фактор «безжалостной диктатуры кровавого тирана, не считавшегося ни с чьими мнениями», решительно преодолен и уже не поставит страну и армию на грань катастрофы. А если армия и промышленность и в «грозовом июне» были хороши, то в случае новой войны предпосылок для неблагоприятного развития событий попросту нет. Объяснения событий рокового лета 1941-го, в сущности, сводились к нескольким «мальчишам-плохишам», которые не поверили Зорге и по косной недалекости отказались от спасительных противотанковых ружей, пистолетов-пулеметов и других образцов доморощенного вундерваффе. Список же чаще всего возглавлял главный «мальчиш-плохиш», вынесенный из мавзолея после XX съезда. Все остальные были в белых одеждах. Просто не нашлось мужества на признание наличия неких более глубоких процессов и действующих факторов, охватывавших многих людей безо всякого культа личности. На выходе вместо взвешенных исследований собственной истории получился пропагандистский лубок в самом худшем смысле этого слова.
Наказание за халтуру последовало с неотвратимостью падающего по приговору революционного трибунала ножа гильотины. Создателям лубка не удалось защитить бойцов и командиров 1941 г., хотя эта цель ими и декларировалась. Наоборот, после того как исчез идеологический диктат, как грибы после дождя начали расти различные теории, устранявшие очевидные внутренние противоречия лубка. В итоге в постперестроечные годы те, кто реально водил в бой технику 1941 г., оказались в роли неудачников, за редким исключением. Их стали представлять то жертвами агрессивных планов, то марионетками в руках недалеких генералов. В конце концов их сделали пассивными борцами с режимом, спрятавшимися за фикусами, бросившими доверенную им чудо-технику и устроившими забастовку советскому государству. Дальше ехать было уже некуда.
Хотелось бы подчеркнуть, что разоблачительные теории 1990-х и 2000-х гг. не преследовали цель найти истину. Более того, даже их показной антикоммунизм оказывался строго избирательным. Почему-то ставя под сомнение одни факты из официоза советских времен, разоблачители принимали как истину в последней инстанции другие, хотя черпались эти сведения из одного и того же источника. Происходило это потому, что советский лубок разоблачителей нового времени вполне устраивал, по крайней мере в основных своих идеях. Они с удовольствием опирались на рассказы о KB, привозивших из боя по сотне отметин от снарядов без единого пробития. Иногда даже складывалось впечатление, что поменялась только роль партии, точнее, ее оценка — с безусловного жирного плюса на столь же безусловный минус. Одни истовые политработники сменились другими, а иной раз и теми же самыми, бодро сменившими железную веру в идеалы марксизма на стоны о «России, которую мы потеряли».
О том, что истина мало кого интересовала в политических спорах и разоблачениях, лучше всего свидетельствует следующий факт. Один из авторов этой книги, Д. Шеин, оказался первым за десятилетия, кто брал для изучения многие архивные дела в Центральном архиве министерства обороны в Подольске. Причем это оказывались отнюдь не скучные протоколы партийных собраний, посвященные занудному и однообразному обличению очередных «заговорщиков», «польских шпионов» и прочих «врагов народа». Это были дела, содержащие ключевые документы для понимания вопросов строительства и применения бронетанковых войск РККА, производства в СССР боевой и вспомогательной техники. Поэтому не будет большим преувеличением сказать, что перед вами книга-бомба. Много из того, что написано в ней, вы больше нигде не найдете.
Достаточно привести один пример. В советское время книги и журналы молчали, как партизаны на допросе, о провале с производством бронебойных снарядов в предвоенные годы. В 1941 г. 45-мм бронебойные снаряды танковых и противотанковых пушек Красной Армии оказались не в состоянии пробивать с заявленных в ТТХ дистанций 50-мм броню немецких танков и «Штурмгешюцев» Снаряды попросту раскалывались. Значительное число немецких танков поздних выпусков оказались фактически неуязвимыми для советской 45-мм артиллерии. Этот факт был впервые озвучен исследователем M. Н. Свириным только в конце 1990-х гг. К слову сказать, замалчивание серьезных проблем с противотанковой артиллерией Красной Армии в 1941 г. в некоторой степени объясняет (но никак не оправдывает) появление версий про «танковые погромы», «сбитые с бочки обручи» и склизких кровожадных монстров с генеральскими петлицами. Исходя из канонических числовых данных о «толщине брони» и «броне пробиваемости орудий», результаты противостояния немецких танков и советской противотанковой артиллерии не должны были раз за разом заканчиваться поражением последней.
Есть еще одна причина, по которой у нас сложилось превратное представление о предвоенном периоде. Мы вольно или невольно конструируем мир, о котором не обладаем достаточными знаниями, из подручного «строительного материала». Так, например, в «17 мгновениях весны» взаимоотношения людей внутри спецслужб Третьего рейха оказываются странно похожими на советские реалии. Штирлиц бесцеремонно забирает пастора Шлага из тюрьмы, которая подчиняется совсем другому ведомству (начальник тюрьмы в форме СС). Причем делается это по устному распоряжению Шелленберга. В реалиях Третьего рейха это было невозможно — требовалось разрешение либо лично от Мюллера, либо из управления криминальной полиции (если пастор был осужден по их линии). Точно так же Мюллер не мог столь же бесцеремонно забрать Штирлица на несколько часов для раскладывания спичек в тюремном подвале без согласования с Шелленбергом. Напротив, в СССР сотрудник спецслужб действительно мог так поступить.
Примерно то же самое произошло в нашем сознании с 1941 г. и в предшествующие ему месяцы и даже годы. Мы примеряли реалии нашего времени, точнее, реалии позднесоветского периода, известного из личного опыта или хотя бы рассказов родителей и родственников, на сталинскую эпоху. Этого не нужно стыдиться, такой подход вещь объяснимая и даже естественная.
Что получилось в итоге? Возможности советской промышленности 1970–1980-х годов проецировались на реальную технику 1941 г. и реальную армию 1941 г. Для СССР незадолго до его распада производство каких-нибудь бронекорпусов, дизелей, обычных, не автоматических, коробок передач было вполне по силам. Конечно, для большинства были очевидны серьезные проблемы с качеством продукции отечественной промышленности. Однако здесь была найдена очень удобная спасительная лазейка. Определенная доля разброда и шатания, охвативших общество в брежневский и горбачевский период, считалась невозможной во времена после 1937–1938 гг. Опять же, не без оснований считалось, что на оборону работают лучшие кадры и здесь задействовано самое лучшее оборудование. Как бы само собой подразумевалось, что «атмосфера страха» заставляла людей работать как можно лучше. Тем более что тогдашней властью признавалась в той или иной форме всеохватность ужасов репрессий. Они были ответом на многие неудобные вопросы. Так что даже те, кто не прикасался через слепую машинопись «самиздата» к фантазийному миру «Архипелага ГУЛАГа», оставались в плену представлений разоблачившего культ личности XX съезда. Статус аксиомы получил тезис о невозможности и немедленной наказуемости серьезных упущений на производстве и в вооруженных силах. В немного гротесковом виде это представление можно выразить одной фразой так: «Если уж невинных сажали, то уж реально виновных наверняка сразу разрывали на куски и пожирали их еще трепещущую плоть в сыром виде».
На самом деле та великая и по-настоящему героическая эпоха была совсем другой. Для ее понимания не нужно сдвигать на несколько десятилетий назад наше настоящее или недавнее прошлое. Понимание реалий даст изучение недоступных до недавнего времени документов. Они словно письма в будущее тех, кто делал реальные Т-34 и KB, кто сидел в их башнях и за их рычагами, кто готовил и водил в бой их батальоны и полки. Д. Шеин и А. Уланов стали теми людьми, кто прочитал и осмыслил эти письма. Их книга показывает, что реальные 1930–1940-е гг. отнюдь не были проекцией 1970–1980-х в прошлое, смешанной с практически реализованными политическими страшилками Солженицына.
Вместе с тем из вышесказанного не должно сложиться впечатление о книге Д. Шеина и А. Уланова как о сборнике, отражающем только темные стороны армии и военного производства. Она ни в коей мере не является аналогом «Скандалы, интриги, расследования, показать все, что скрыто». Зная документальную базу исследования двух авторов, я остаюсь при мнении, что главной причиной трагедии 1941 г. является упреждение Красной армии в мобилизации и развертывании. Все остальное лишь усугубило и без того сложную для страны и ее вооруженных сил ситуацию. Однако книга, которую вы держите в руках, все равно переворачивает наши оставшиеся во многом лубочными представления об эпохе и ее реалиях. Точнее даже будет сказать, что она расставляет факты и события по своим местам на документальной основе. Рано или поздно надо было это сделать.
Глава 1
Сколько нужно танков?
24 000 и 3300? Целая пропасть между этими двумя цифрами, верно? Мало кто задумывается, что в них заключена не одна загадка, а две. И если первая: почему у СССР было так много танков? — известна всем, то второй вопрос: «почему же у немцев было так мало?» — задают очень немногие. А между тем ответ на него ничуть не менее интересен.
В июне 1941 г. на поле боя столкнулись не просто две державы и даже две идеологии. Проверку боем начали две принципиально разные концепции подготовки к будущей войне. Немецкий подход позволил вермахту достичь ближних подступов к Москве и зачерпнуть каской воды волжской в пылающем Сталинграде. Советский подход вошел в историю фотографиями советских солдат на ступенях взятого штурмом Рейхстага, братанием с союзниками на Эльбе и подписанием акта о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии в Карлсхорсте победной весной сорок пятого.
Но не будем забегать вперед. Посмотрим, как все начиналось.
Итак, представьте себе, что стоите вы у окна кремлевского кабинета, усмехаясь в усы, в руках у вас трубка, набитая «Герцеговиной флор», а за окном этого кабинета — начало 30-х. Только что вы успешно «сосредоточили в своих руках необъятную власть», и теперь самое время помечтать о «грядущей Мировой Федерации Советов» и даже заранее прикинуть, чего и сколько нужно для скорейшего принятия последней республики во всемирный Союз Советских Социалистических Республик. Это просто — достаточно поднять телефонную трубку и сказать: «Визовите мне таварыша Тухачевского… хотя нэт, таварыша Тухачевского нэ надо. Визовите мне нашего Самого Главного Разведчика».
Через некоторое, очень непродолжительное, время в вашем кабинете появляется начальник 4-го (разведывательного) управления штаба РККА Ян Карлович Берзин. Это вам не какой-то там Тухачевский, который даже Варшаву взять не смог. Ян Карлович — руководитель советской разведки с 24-го по 35-й, фактически он и есть создатель того, что в будущем назовут ГРУ. Уж он-то все знает доподлинно. А что не знает — ему подскажут подчиненные, например бывший генерал-майор царского Генерального штаба Александр Андреевич Свечин.
— Здравствуйте, таварыш Берзин. Есть мнение, что у Советского Союза маловато республик. И било би очень неплохо увеличить их число за счет некоторых европейских стран… для начала. Как ви полагаете, что для этого нужно нашей доблестной Красной Армии?
И тут-то Ян Карлович начинает говорить очень странные вещи.
— Товарищ Сталин, — с дрожью в голосе произносит Самый Главный Разведчик. — увеличить число республик было бы, конечно, просто замечательно, но мировая обстановка сейчас такая, что нам бы сохранить в целости то, что сейчас имеем. Вот, — достает Самый Главный Разведчик пачку донесений из Очень Секретной Папки, — что наши супершпионы доносят:
Вероятное развертывание армии военного времени (пехотных дивизий)[1]
| Армия | Мирного времени | Максимальное напряжение |
| Франции | 25 | 120 |
| Германии | 7 | 21 |
| САСШ | 54 | 216 |
| Польши | 30 | 70 |
| Румынии | 24 | 46 |
| Латвии | 4 | 7 |
| Эстонии | 3 | 5 |
| Финляндии | 4 | 13 |
По сравнению с этой мощью сто дивизий Красной Армии перестают выглядеть ужасно грозной силой, не правда ли?
— Вот, значит, — задумчиво говорите вы, — какими силами эти нехорошие люди располагают… А сколько, например, они могут произвести Самого Грозного Оружия — танков?
— Много, товарищ Сталин, — отвечает Берзин. — ОЧЕНЬ много. По нашей оценке на 28-й год, в случае войны только Англия и Франция будут способны производить около 4000 танков.
— Навэрное, за год?
— Никак нет, товарищ Сталин — за месяц!
«Возможности танкостроения в будущую войну весьма значительны. Так месячная продукция танков к 7-му месяцу войны (по состоянию производственных возможностей к 1928 г.) может выразиться:
во Франции ок. 1500 танков
в Англии ок. 2500 танков
в Чехо-Словакии ок. 200 танков
в Польше ок. 100 танков»[2]
Удивительно слышать? Не уронили еще трубку на мягкий ковер сталинского кабинета? Товарищ Сталин бы, наверное, уронил. Ну а пока он вместе с товарищем Берзиным пытается достать ее из-под стола, мы вернемся в наше время и попробуем понять, сколько танков было нужно СССР и для чего.
Разумеется, вышеописанного разговора в реальности не было, и быть не могло. Однако речь товарища Берзина мы вполне можем себе представить, даже не имея допуска в «те самые ужасно секретные архивы» — сборники документов Разведуправления в наше время переизданы и доступны любому желающему. Переиздавалась и когда-то секретная книга «Будущая война», написанная в Генштабе РККА под личным руководством товарища Берзина. Сказано там следующее:
«Однако в первую очередь мы должны всесторонне проанализировать условия будущей войны при наиболее вероятном ее варианте. Таким вариантом мы считаем первый вариант: нападение на наши западные границы вооруженных сил западных соседей, при материальной и технической поддержке Англии, Франции и их союзников».
Надо сказать, что «Будущая война» — это отнюдь не динамичный роман про грандиозный успех всемирной пролетарской революции, как, например, «Первый удар» Николая Шпанова. Отпечатанная весьма ограниченным тиражом, она представляет собой аналитический доклад советской разведки. Именно так будущая пойма выглядела из 28-го года. При этом процитированный выше вариант был одним из наиболее благоприятных по соотношению сил. Были и другие, подкрепленные опытом Гражданской войны, точнее — интервенции. Тогда, в 28-м, были свежи совсем другие воспоминания — не о том, как на причалах Архангельска выгружались с английских, американских, советских пароходов танки, самолеты, грузовики, ботинки, тушенка, посланные нашими сонниками в помощь героической Красной Армии, а как высаживались на берег прибывшие с совсем недружественными целями британские и американские солдаты. И японские во Владивостоке. И французские на юге. А значит, перспектива войны не только с сателлитами из «малой Антанты», но и напрямую с коалицией ведущих мировых держав оставалась для СССР вполне реальной угрозой. Война на двух ТВД, западном и восточном, связанных лишь тонкой нитью Транссиба. Война, которая, как представлялось тогда, в начале 30-х, стояла на пороге. Более того, в памяти еще была свежа так называемая Большая тревога 1927-го года, когда после отказа от выполнения условий «ноты Чемберлена» Великобритания разорвала дипломатические и торговые отношения с СССР. В XX веке от подобного шага до начала войны — всего ничего, это русские военные усвоили еще со времен Русско-японской.
Тогда, в 27-м, обошлось. Но надолго ли?
«3. Организация и численность мобилизованных армий наших западных соседей в сильной степени не соответствует их экономическим возможностям. Промышленность и вся экономика сопредельных СССР западных государств не в состоянии удовлетворить даже половины потребностей боевого снабжения армий во время войны. Вследствие этого наступательная война наших соседей против нас возможна только при чрезвычайно солидной финансовой поддержке и при военном снабжении их со стороны одной или нескольких великих держав; эта поддержка должна выражаться в миллиардах рублей. При этом, чем лучше СССР будет подготовлен в военном отношении, тем более широкий промышленный базис получает снабжение нашей Красной армии во время войны, тем финансовая поддержка и военное снабжение наших соседей великими державами должна принять все более широкие размеры. Но вместе с возрастанием размеров необходимой помощи великие державы (одна или несколько) невольно вынуждены призадуматься об источниках и последствиях такой поддержки.
Таким образом успешная индустриализация СССР, военная подготовка нашей промышленности, усиление технических средств борьбы и общая наша обороноспособность являются одним из наиболее действительных средств обеспечения мира на наших границах.
Правильный подход к вопросу о подготовке к войне требует, чтобы вооруженные силы и вся экономика Советского Союза были подготовлены для ведения продолжительной войны».
Ну так! — всплеснет руками информированный читатель. Все понятно! Это ж большевики! Они же на горе всем буржуям мировой пожар раздувать готовились! Нет чтобы с соседями дружбу крепить и за мир во всем мире бороться, тогда и воевать с соседями не понадобится…
Не понадобится? Возможно.
Si vis pacem, para bellum. Если хочешь мира, готовься к войне — рецепт не новый. Позже, в ракетно-ядерную эпоху, его доведут до логического конца, сделав арсеналы самого страшного в истории оружия своеобразной гарантией мира. Начинать войну, где победитель проживет на пять минут дольше проигравшего, не захотелось никому. Но тогда, в 30-х, еще нет атомных бомб и баллистических ракет. А значит, надо строить пушки, танки, самолеты. Много. Очень много. Так, чтобы цена войны кое-кому показалась несоразмерно высокой.
Эти советы разведчиков вскоре начали претворяться в жизнь. По плану, принятому наркоматом тяжелой промышленности (т. н. «программа 10 000»), уже к декабрю 1932 г. предусматривался выпуск 2000 средних танков БТ типа «Кристи», 3000 легких танков Т-26 типа «Виккерс» и 5000 танкеток. Позднее заказ на танкетки был урезан до 3000. Всего же в течение первого года войны тяжелая промышленность должна была обеспечить наличие в армии 40 000 танков и танкеток.
Ага, скажет внимательный читатель, все ясно. Какая уж тут оборона. Подготовка советизации Европы в чистом виде. Знают ведь, что у западных армий такого количества просто нет. Ладно бы еще просто заводы готовили к массовому производству, а тут сразу в армию хотят. А зачем в армии столько танков в мирное пока еще время?
Что ж, для начала посмотрим на год 1914-й. Время, можно сказать, доисторическое — нет еще ни танков, ни СССР. А занимает одну шестую часть суши Российская империя во главе с будущим гражданином Романовым, который пока еще Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский… Государь Псковский и Великий Князь Смоленский… Князь Эстляндский и Лифляндский… и всея Северныя страны Повелитель… и прочая, и прочая, и прочая на целый абзац. Полное титулование у Николая II было длинное и, возможно, именно поэтому добавлять к нему новые названия он особо не стремился — вроде бы.
Однако на 1914 год в российской армии мирного времени — 1 млн 423 тыс. человек. Для сравнения германская армия мирного времени составляла «всего-навсего» 761 тысячу солдат. Даже приплюсовав к немцам их австро-венгерских союзников, получаем неутешительную цифру в 1 млн 239 тыс. человек.
После мобилизации же численность русской армии вырастала до 5 млн 338 тыс. человек — опять-таки больше, чем армии Германии и Австро-Венгрии вместе взятые. А если вспомнить про армии союзников по Антанте, то соотношение сил для центральных держав начинает выглядеть совсем неутешительно.
Однако вот какая странная вещь: невзирая на заметный перевес «в нашу пользу» цифр на бумаге, положение на фронтах всю Первую мировую было скорее обратным. На западе линия фронта проходила по территории Франции. Не лучше обстояли дела и на востоке — в течение лета 1915 г. русская армия оставила Галицию, Литву, Польшу. Слово Антону Ивановичу Деникину:
«Весна 1915 г. останется у меня навсегда в памяти. Великая трагедия русской армии — отступление из Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжкие переходы, бесконечная усталость — физическая и моральная; то робкие надежды, то беспросветная жуть…»
Вы запомнили это, уважаемые читатели? Русские офицеры — пока еще царской армии — запомнили это очень хорошо.
Надо заметить, что с нехваткой снарядов и других видов военного снаряжение в первые месяцы войны столкнулись все без исключения армии участников Первой мировой. Вот что пишет генерал Андрей Медардович Зайончковский:
«5 сентябре после самсоновской катастрофы наступил острый кризис с винтовками, а за ним к концу года возник снарядный голод, буквально срывавший боевые операции: решение русской Ставки отвести в декабре армии на pp. Равка и Бзура, а в Галиции на р. Дунаец было подсказано недостатком вооруженных пополнений и артиллерийских снарядов. Несоответствия между боевыми запасами и запросами войны сказались в 1914 г. и у всех прочих воюющих держав, но налаженность промышленности в крупных государствах Западной Европы позволила им более безболезненно изжить это явление. В России же оно оказалось в 1915 г. одной из главных причин отступления ее армий в глубь пограничной полосы».
Впрочем, цифры[4] красноречивей, чем строки мемуаров.
| Название орудий | Количество израсходованных выстрелов |
| 16-мм легкие и горные пушки | 28 615 000 |
| 114-мм английские и 122-мм гаубицы | 3 596 000 |
| 107-мм пушки | 608 400 |
| 120-мм пушки | 10 200 |
| 152-мм пушки | 90 700 |
| 152-мм пушки Канэ | 15 700 |
| 152-мм гаубицы | 1 185 600 |
| 203-мм гаубицы | 39 100 |
| 280-мм гаубицы | 1670 |
| 305-мм гаубицы | 5200 |
| Итого | 34 167 570 |
В таблице приводится расход за 1914–1916 годы, но даже с учетом расхода в 1917 г. общий расход не превысил 50 миллионов выстрелов.
«Если же расход снарядов русской артиллерии сравнить с расходом выстрелов бывших союзников и противников России, то окажется, что русская артиллерия израсходовала в период мировой войны относительно совсем мало выстрелов.
Действительно, во время войны 1914–1918 гг. всего было израсходовано выстрелов:
Франция
75-мм калибра около 163 630 000 выстрелов
155-мм калибра около 28 000 000 выстрелов
Германия
Всех калибров около 271 533 000 выстрелов[5]
В том числе: приблизительно 156 000 000 77-мм, 67 000 000 10,5 см, 42 000 000 15-см и 7 000 000 21-см калибра
Англия
Всех калибров около 170 386 000 выстрелов
В том числе: приблизительно 99 000 000 76-мм пушечных, 25 000 000 114-мм гаубичных, 22 000 000 152-мм гаубичных и т. д.
Австро-Венгрия
Всех калибров около 70 000 000 выстрелов»[6].
Вдумайтесь в эти цифры: Франция одних тяжелых 155-мм «чемоданов» расходовала столько же, сколько Россия легких трехдюймовых, Англия только тяжелых 114-мм и 152-мм расходовала почти на 40 % больше, чем Россия снарядов всех калибров, а немцы опять же одних только тяжелых снарядов в 3,5 раза больше, чем Россия всех. Даже «отсталая» Австро-Венгрия, воевавшая преимущественно против России, причем лишь против части ее армии, израсходовала в 2 раза больше снарядов, чем Россия.
Нет ничего удивительного в том, что в этих условиях численное превосходство русской армии «не сыграло», да и не могло сыграть против смертоносного града тяжелых снарядов, которыми германская армия прокладывала себе дорогу вглубь России.
Урок жестокий, кровавый. И одной из главных задач военных теоретиков уже новой армии — Красной — стал поиск лекарства от «снарядного», «винтовочного», «патронного» и других «голодов».
Казалось бы, простой ответ лежал на виду: раз промышленность западных держав помогла им справиться с проблемами начального этапа войны, значит, и нам нужно развивать свою промышленность. В первую очередь тяжелую, которая обладает наибольшим военным потенциалом.
Но это все же был не ответ, а лишь часть ответа. Во-первых, сомнительной была сама возможность «догнать и перегнать». Хоть товарищ Сталин и провозгласил, что
Во-вторых, даже мощной промышленности нужно время для перехода на «военные рельсы». Чем больше предприятий развертывают выпуск новой, неосвоенной до того военной продукции, тем больше нужно времени. Месяцы. Годы. Расчеты военных били неутешительны.
«Если материальная обеспеченность мобилизованной армии очень слаба, то еще хуже обстоит вопрос с обеспечением первых месяцев войны. Принимая во внимание, что мы еще не имеем мобилизационного плана промышленности, что сроки ее готовности еще неясны и неопределенны, а по некоторым важнейшим предметам достигают 8–9 месяцев, положение в этом вопросе остается УГРОЖАЮЩИМ. В первые месяцы войны Красная Армия твердо может рассчитывать только на мобзапасы, накопленные в мирное время. Однако создание их в короткий срок упирается, во-первых, в отсутствие потребных на эти цели больших денежных ассигнований и, во-вторых, в существующие производственные мощности промышленности…
…По всем предметам боевого снабжения мы не обеспечены настолько, чтобы могли дотянуть боевые действия до развертывания промышленности, ориентировочные сроки которой гораздо длиннее. В особенности тяжело обстоит дело с выстрелами для 122 и 152 м/м гаубиц и 107 м/м пушек, ручными пулеметами, танками, средствами связи, самолетами, хим. имуществом»[8].
А еще можно вспомнить, например, что город Ленинград — один из основных центров тяжелой промышленности — находится в зоне действия не то что авиации, а даже дальнобойной артиллерии. Случись война — заводы придется эвакуировать, и когда еще они развернутся на новом месте… и чем воевать до тех пор?
Надо сказать, что у советских военных были все основания не доверять проникновенным обещаниям промышленности. К примеру, вышеупомянутая танковая «программа 10 000» оказалась провалена с масштабом, вполне соответствующим первоначальному размаху.
И это, заметим, в мирное время — без бомбежек, эвакуации, призыва рабочих. А если «завтра война»? Кто даст РККА танки? Может, Гудериан, писавший о том, как «единственный русский танковый завод выпускал в день 22 машины типа „Кристи русский“»?
Выход из этой ситуации виделся один: для уменьшения зависимости войск от поставок промышленности в начальный период войны нужно, чтобы как можно больше вооружения уже было в армии. Как можно больше — чтобы была возможность вооружить всю отмобилизованную, развернутую по штатам военного времени армию и воевать потом до тех пор, пока заводы не перестроятся на военный лад. Идея не нова, и такие запасы есть, даже называются соответствующе — мобилизационные.
«Мобилизационные запасы предназначались для восполнения убыли вооружения и питания войск боеприпасами, пока не будет отмобилизована промышленность. За их счет обеспечивались также новые формирования, производимые распорядительным порядком сверх мобилизационного плана. Мобзапасы являлись государственным резервом, специально предназначенным для первых месяцев войны.
Размеры мобзапасов зависели главным образом от мобилизационной готовности промышленности, т. е. от сроков развертывания ее мобилизационных мощностей. Чем медленнее отмобилизовывалась промышленность, тем большими должны были быть мобзапасы»[11].
К примеру, в случае с танками БТ-2 это, согласно приказу по Управлению механизации и моторизации РККА, выглядело следующим образом:
Тут, правда, необходимо заметить, что, кроме желания иметь запас «на всякий случай», ситуация с танками БТ осложнялась еще и положением с запасными частями.
«Эксплуатация в войсках выявила множество недостатков как в БТ-2, так и в БТ-5. Капризные и ненадежные двигатели часто выходили из строя, разрушались траки гусениц, изготовленные из некачественной стали. Не менее остро встала и проблема запасных частей. Так, в первой половине 1933 года промышленность изготовила лить 80 (!) запасных траков».
Впрочем, положение с запчастями в БТВ РККА — это тема, достойная отдельного рассмотрения. И мы к ней еще вернемся.
Пока же посмотрим, чем продолжала радовать военных доблестная советская военная разведка.
«ЗАПИСКА НАЧАЛЬНИКА ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ
НАРКОМУ ОБОРОНЫ СССР МАРШАЛУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА ВОРОШИЛОВУ
24 марта 1938 г.
Совершенно секретно
Только лично
Написано в одном экземпляре
…
При войне на два фронта СССР должен считаться с сосредоточением на его границах: от 157 до 173 пехотных дивизий, 7780 танков и танкеток, 5136 самолетов»[12].
Из подготовленной весной 1939 г. справки Разведывательного управления РККА по вооруженным силам ряда европейских стран:
«Боевой состав германской армии с учетом вооруженных сил Чехословакии…
Вооружение: танков в германской армии 7300, в чехословацкой 50, всего 7650.
Бронемашин немецких 4360, чехословацких 120, всего 4480.
Самолетов немецких 4470 без гражданских и учебно-тренировочных военных, чешских 550, итого 5020»[13].
Из справки Разведуправления Красной Армии «О наличии танков и автобронемашин в иностранных армиях», подготовленной в мае 1939 г.:
«Германия.
По расчетным данным, к началу 1939 г. в Германии имелось 7300 танков и 4360 бронемашин. Исходя из штатных расчетов существующих мотомехсоединений и частей (при полном укомплектовании их танками) общее число танков и бронемашин в армии в настоящее время, должно составлять: танков — 7852… Кроме того, в Чехословакии захвачено 469 танков…
Польша.
Общее количество танков и автобронемашин, по ориентировочному расчету на 1.5.39 г., с учетом запасов и производства, составляет:
танков — 2100 (модернизированный Виккерс)
танкеток — 2450 (ТК-2, ТК-3 — модернизированная танкетка Карден-Лойд)
автобронемашин — 725…
Англия.
При полном насыщении частей английской армии бронетанковыми средствами в английской армии к настоящему моменту должно было бы иметься 2100 танков и бронемашин. По данным прессы, фактическое наличие не превышает 1/3, т. е. в армии имеется около 700 танков и бронемашин.
Отдельные легальные источники дают различные цифры наличия автобронетанковых средств:
Немецкая газета „Фелькишер Беобахтер“ от февраля 1939 г. — 600 танков;
Немецкий журнал „Дойче Вер“ от февраля 1939 г. — 600 танков;
Английский справочник „Дейли Мейль Ир Бук“ 1938 г. — 300–350 танков;
Польская газета „Польска Збройна“ от февраля 1939 г. — 1100 боевых машин…
Франция.
Общее наличие танков, по иностранным источникам, определяется в 4500 единиц, из которых 1700 танков в армии… Ориентировочное количество бронемашин составляет около 300–350…»[14]
Стоит ли удивляться, что подобные доклады только укрепляли советских военачальников и руководство страны во мнении, что им нужно «больше, еще больше, как можно больше» танков? Становится понятно, почему списать «убитый» боевой учебой или еще как-то танк в РККА было огромной проблемой. До 1936 г. танки в СССР не списывались вообще. Ну то есть совсем. Это, разумеется, не означало, что танки не ломались, не тонули в болотах и реках и не утрачивались еще каким-либо способом. Проведенная же после замены Ворошилова на Тимошенко на посту наркома обороны инвентаризация выявила совершенно удивительные вещи, в частности
| БТ-7 | 96 машин |
| БТ-2 | 34 машины |
| БТ-5 | 46 машин |
| Т-26 | 103 машины |
| Т-38 | 193 машины |
| Т-37 | 211 машин |
| Т-27 | 780 машин |
| БА-10 | 94 машины |
| БА-6 | 54 машины |
| ФАИ | 234 машины |
Как вам масштабы «недостачи», а? А ведь начнись война где-нибудь в 1938-м или 1939 г. — и удивлялись бы потом будущие исследователи: «отчего ж это незаметен эффект от ввода в бой аж целых 780 числящихся в РККА Т-27?» Ведь 780 танкеток, для справочки, — это заметно больше, чем реально имела к началу войны армия Польши (по разным оценкам, от 500 до 650 машин).
А вот уже доклад разведки «ближе к делу», т. е. к 22 июня 1941 г.
«Танковая промышленность.
Война вызвала быстрый рост производства танков. Завод „Алькет“ в Берлине, выпускавший в конце 1939 г. 30–40 средних танков в месяц, в 1940 г. освоил производство 100 танков в месяц.
Наиболее крупными заводами по производству танков являются: „Алькет“ и „Даймлер-Бенц“ в Берлине, „Крупп“ в Магдебурге и Эссене, „Миаг“ в Брауншвейге, „ЧКД“ в Праге, „Шкода“ в Пльзене.
Система кооперирования заводов дала возможность предприятиям специализироваться на производстве отдельных агрегатов или деталей для танков, что значительно увеличивает производственные возможности танковой промышленности.
Так, производство броневых корпусов сосредоточено на заводах „Эдельшталь“ (Ганновер), „Мительшталь“ (Бранденбург) и на заводах „Круппа“ в Эссене.
Танковые двигатели и коробки передач поставляют фирмы „Майбах“ и „Даймлер-Бенц“.
Особенностью танковой промышленности Германии в настоящий момент является ее сравнительно равномерное размещение по стране.
Средняя производительная мощность основных танковых заводов Германии колеблется в пределах 70–80 танков в месяц.
Суммарная производственная мощность 18 известных нам в настоящее время заводов Германии (включая Протекторат и Генерал-Губернаторство) определяется в 950–1000 танков в месяц.
Имея в виду возможность быстрого развертывания танкового производства на базе существующих автотракторных заводов (до 15–20 заводов), а также увеличение выпуска танков на заводах с налаженным производством их, можно считать, что Германия в состоянии будет выпускать до 18–20 тысяч танков в год.
При условии использования танковых заводов Франции, расположенных в оккупированной зоне, Германия сможет дополнительно получить до 10 000 танков в год…
Звучит как ненаучная фантастика? А давайте попробуем представить себе, каково было читать этот доклад советским генералам 11 марта 1941 г., когда война уже «стояла на пороге»? В условиях, когда выпуск танков старых типов фактически уже прекращен, а по Т-34 не был выполнен еще ни один месячный план?
А разведка без устали добавляет:
«СООБЩЕНИЕ „МАРСА“ ИЗ БУДАПЕШТА ОТ 1 МАРТА 1941 г.
Начальнику Разведуправления Генштаба Красной Армии
1. Выступление немцев против СССР в данный момент считают все немыслимым до разгрома Англии. Военные атташе Америки, Турции и Югославии подчеркивают, что германская армия в Румынии предназначена в первую очередь против английского вторжения на Балканы и как контрмера, если выступит Турция или СССР.
После разгрома Англии немцы выступят против СССР.
2. Французский военный атташе Мери (бывший начальник развведотдела генштаба) сообщил мне сегодня: в Клуже и Быстрице имеются немецкие войска. На аэродроме в Клуже много немецких самолетов. Количество не установлено.
Во время наступления на Францию, немцы применяли тяжелые танки вес 32 тонны, вооружение: одна 105-миллиметровая пушка, одна 77-миллиметровая пушка и 4–5 пулеметов. Команда 7 человек. Ширина больше 2 метров. Боевая скорость до 18 километров. Всего в наступлении участвовало 10 мотомехдивизий (100 танков), из них только 2–3 имели по 1 полку тяжелых танков (в тяжелой дивизии, 1 полк легких и средних танков — 250 штук и тяжелый полк —150 танков).
3. Итальянский военный атташе сообщил — немцы готовят четыре парашютных дивизии и до 30 пехдивизий (для переброски на быстроходных судах) как авангард для вторжения в Англию. Уже в половине марта надо ожидать больших неожиданностей со стороны немцев»[18].
Ну а чтобы было совсем весело, напомним, что был год, когда Германия все же произвела двадцать пять с половиной тысяч танков и самоходок[19]. В 1944-м — в условиях дефицита многих видов сырья, в условиях массового призыва рабочих, в разгар массированных бомбардировок союзной авиации. Двадцать пять с половиной тысяч бронированных машин, над которыми никто не скалил зубы — «легкие», дескать, и «устаревшие», «носящие тонны ненужной брони вокруг ненужных объемов», вот то ли дело у нас!.. Сейчас мы это знаем — как знаем и то, что в 44-м для Германии это было уже слишком мало и слишком поздно.
И мы сегодня знаем, во что это «слишком мало и слишком поздно» вылилось для Германии.
Поделиться книгой: