«Если» 2010 № 08

И тем не менее я почувствовал чье-то присутствие и в тот же миг увидел над садовой оградой грузную фигуру. Незнакомец протиснулся мимо наконечников копий, дыбившихся по верху ограды, и стал спускаться. Столь своевременное столкновение с вором казалось чересчур легкой удачей, и в голове прозвучало одно из высказываний Астольфо: «Если так просто увидеть одного, значит, обязательно есть еще и второй».

Я ступил с выложенной плитами дорожки в темное убежище плакучей ивы. Возможно, вор успел увидеть меня, но, если повезет, выйдет из укрытия, чтобы присоединиться к сообщнику, при условии, что я не шевельнусь.

К сожалению, мне не повезло. Он мгновенно оказался здесь, в путанице гибких прутьев. Но я услышал шорох листьев по кожаной одежде, схватил горсть хлыстов-ветвей и, не оборачиваясь, стегнул наотмашь. Таким образом я сразу определил, где находится враг. В моей руке тут же очутился кинжал. Нет смысла выхватывать шпагу, которая тут же запутается в этом переплетении зелени.

Грабитель удивленно охнул, и, поскольку этот звук мог привлечь его сообщника, я подумал, что неплохо бы стравить их друг с другом, поэтому издал громкий мучительный стон, словно меня пронзили насквозь. И в самом деле, второй беспечный глупец ринулся в гущу ветвей, а когда появился слева от меня, я со всей мочи пнул его в то место, где, по моим расчетам, должны были находиться его колени.

Он проломил хрупкую преграду и врезался в грудь своего товарища. Столь неожиданная атака застала последнего врасплох. Проглотив проклятье, он всадил кулак в лицо неуклюжего простака. Не запутайся его шпага в ветвях ивы, он, возможно, прикончил бы беднягу. А так лишь уложил на землю потерявшего сознание друга и поднял шпагу, готовясь насадить его на «вертел».

В моих ушах снова зазвучал голос Астольфо: «Мало чести, мистер Вор, в том, чтобы убить лежачего».

Сам не зная почему, я произнес эти слова вслух. Противник развернулся и попытался поднять шпагу, но острие моей уже было прижато к тому месту, где билось его сердце.

— Слишком поздно, — пробормотал я. — Пожалуй, лучше бросить оружие на землю.

Он так и сделал, правда, очень неохотно.

— А теперь пойдем, потолкуем с хозяином дома, — велел я и, когда он показал на неподвижное тело сообщника, добавил: — Оставь его здесь. Вдруг садовнику понадобится удобрить розы навозом.

Я подтолкнул пленника к черному ходу, и мы вошли в переднюю, где нас уже ожидал Мутано. Он провел ладонями по тунике, рукавам и бедрам незваного гостя и, не найдя оружия, повел нас на кухню, где на тяжелой мясницкой колоде сидел Астольфо, болтая ногами, будто школьник, сидящий с удочкой на мосту.

Между кирпичной печью и длинной стойкой стоял складной табурет, на который Мутано грубо толкнул незнакомца.

Астольфо внимательно оглядел его, закрыл на секунду глаза и наконец объявил:

— Кузен, полагаю. Не родной брат. Имеется некоторое сходство с тем, чьи сухожилия ты подрезал своим кинжалом, Фолко. Смотри, сколько неприятностей ты нам доставил! Этот явился отомстить за твою выходку. Нечего было кататься по полу, подобно псу в дерьме… Я прав, чужак? Вижу, ты уроженец острова Туманов, как и тот, другой. Так что между вами должна быть некая связь. Единственный вопрос, который сейчас имеет смысл, таков: это Пекуньо натравил тебя на нас? Его работа? Или вторжение — твоя идея?

Верзила уставился в дубовый пол. Тогда Мутано вцепился в его жесткие черные локоны и откинул голову так, чтобы он взглянул в лицо Астольфо. Выражение его собственного лица оказалось абсолютно бесстрастным.

— Час поздний, — заметил Астольфо. — Скоро рассветет, а я еще не сомкнул глаз.

Он кивнул Мутано, который оторвал руку незнакомца от сиденья табурета и одним движением сломал ему мизинец.

Бедняга не закричал, но его глаза едва не вылезли из орбит, на лбу выступил пот, а физиономия из синевато-черной приобрела цвет матового эбена.

— Я Блебоно, — прохрипел он. — Доло — мой кузен. Он покалечен и потерял жалованье из-за этого человека, который стоит рядом с вами. Я пришел получить возмещение за ущерб. У Доло много детей, которых нужно кормить.

— Фолко молод и иногда слишком опрометчив, — вздохнул Астольфо. — Ему еще многому нужно учиться. И на его месте я непременно усвоил бы, что если он применит этот трюк с валянием по полу против опытного бойца, тот пригвоздит его к доскам одним ударом. И глупец останется извиваться в пыли, как пронзенная шпагой змея.

Я хотел возразить, но, к счастью, передумал.

— Ты пришел по собственной инициативе? Пекуньо тут ни при чем?

Блебоно шаркнул ногой и кивнул.

— Расскажи нам немного о старом мешке с золотом. Он уже нанял новых слуг? Каких посетителей он принимал последнее время?

Островитянин пожал плечами.

— Послушай, я могу придумать еще кое-какие вопросы. Три или четыре. Не больше. Но у тебя осталось только девять целых пальцев. Расскажи о посетителях.

Когда Мутано снова вцепился в руку парня и стиснул большой палец, тот выдавил:

— Я не работаю на старика. Только мой кузен. Это он у него на службе.

— Пусть так, но братец наверняка любит посплетничать и выкладывает тебе все секреты хозяйского дома. Расскажи о его гостях.

— Доло говорил об одном. Молодой парень, костлявый, скрытный. Почти не разговаривал.

— Это он принес Пекуньо тень на продажу?

— Принес? Нет. Говорил о тени. Так и пыжился от гордости. Сказал, что у него есть хорошая тень, высшего сорта.

— Расскажи мне о ногах этого продавца теней.

Блебоно непонимающе таращился на Астольфо. Пот капал с его носа. Он покачал головой.

— Большие ноги? Большие ноги у коротышки? — допытывался Астольфо.

— Доло сказал, все дело в сапогах. Мой кузен Доло, он очень смеялся. Большие сапоги, доходящие до бедра. На тощем недомерке.

Астольфо раскачивался взад-вперед, казалось, размышляя о сотне вещей сразу. Вдруг он плавно соскользнул на пол и велел Мутано:

— Перевяжи сломанный палец этого болвана. Дай ему медную монету и кружку эля. Позаботься, чтобы он никогда больше не попадался мне на глаза. Швырни его дружка в тачку, выкати к пристани и сбрось в переулке. Во второй половине дня принесешь мне в библиотеку баранины, хлеба и графин с вином, а до той поры чтобы в доме было тихо. Фолко идет спать, а проснувшись, прочтет три руководства по фехтованию, которые найдет в большой библиотеке. Когда он покончит с руководствами, отведи его во двор и поупражняйтесь на деревянных шпагах. Если он начнет извиваться в грязи, придави его, как дождевого червя. Вбей ему в башку, что в больших сапогах могут прятаться маленькие ноги.

Выслушав категоричный приказ, Мутано кивнул и ухмыльнулся. Его любимейшим занятием было тыкать в меня деревянным оружием, пока моя плоть не вспухала, подобно хлебной опаре.

Наутро я поднялся поздно, с ноющими ребрами, и позавтракал пшеничным хлебом и фруктами, запивая все это мягким белым вином, которое посчитал старым. Вино было сделано в моей родной местности, и его вкус напоминал о том, как изменилась моя жизнь. Казалось, прошло много-много времени с тех пор, как я видел простую честную груду навоза или один из несуразных каменных сараев, так часто встречающихся на юге. И все же вино не пробудило во мне ни малейшего желания вернуться к уткам и гусям, коровам и ослам.

В доме оставались только вечно недовольный чем-то повар и младшие слуги. Мутано и Астольфо ушли, хотя сложенная записка, начертанная аккуратным почерком Астольфо, гласила, что мне необходимо быть готовым к еще одному визиту к Пекуньо. Я использовал неожиданно свалившиеся минуты безделья, чтобы погреться на солнышке и помечтать об одной служаночке из кабачка, расположенного в области Хамарии. Кабачок назывался «Девичья печаль», приятное местечко для вечерней выпивки и сладкой ночки. Если мне снова удастся раздобыть золотой игл…

Но тут мои мысли приняли более серьезное направление. Я честил себя всеми нехорошими словами за то, что как глупец тратил серебро на сласти, в то время как мне следовало бы совершенствовать свое воинское искусство, изучать биографии знаменитых теней и их хозяев, тренировать зрение, чтобы различать силуэты даже во тьме, и испытывать собственное терпение, разгадывая математические головоломки. Вряд ли Астольфо тратил свою юность и деньги на пустые забавы. Вот уж никогда не думал, что тяготы воровского образования так сильно напоминают те, которые приходится выносить будущим священникам в семинарии!

Вторая встреча с престарелым богатым торговцем должна быть иной. Мы уже говорили об этом, и Астольфо дал мне краткие указания. Он хотел, чтобы я хорошенько изучил все детали внешности Пекуньо и определил, появились ли какие-то отличия по сравнению с предыдущим визитом. От меня требовалось пристально наблюдать за его тенью.

На этот раз в полутемную маленькую контору нас проводил не хромой темнокожий уроженец острова Туманов, а тот тощенький парнишка, что два дня назад показывал нам дорогу к выходу. По какой-то причине он размалевал себе физиономию и ужасно походил на грустного клоуна Петральчио, героя ярмарочных комедий. Слой грима оказался так толст, что черты лица невозможно было различить. Наиболее характерной была походка. Самой заметной деталью туалета — высокие черные сапоги.

Парнишка шагал преувеличенно агрессивно, словно желая убедить сомневающихся, что он на самом деле дерзкий молодой браво. И все же шпаги он не носил, что было странно. Его манеры казались мне смехотворными, возможно, потому что совсем недавно я и сам держался подобным образом и, скорее всего, по тем же причинам.

Он привел нас в комнату, поклонился и ушел, подобострастно пятясь, что производило неприятное впечатление. Я украдкой взглянул на Астольфо, чтобы проверить его реакцию на столь странное создание, но тот почти не обращал внимания на слугу.

Пекуньо, как и раньше, предложил нам вина. Я попытался отказаться от вязкого приторного сиропа. Но поднятой брови Астольфо оказалось достаточно, чтобы я заткнулся. Астольфо также оказался прав, предполагая, что старик захочет изменить внешность. В нашу первую встречу он тоже не казался воплощением силы, но сейчас стал еще более хрупким и словно еще больше усох. Теперь бремя лет казалось еще более тяжким, как и его горб. Рука с графином так сильно тряслась, что хозяин, опасаясь за крохотные бокальчики, позволил нам самим взять их с лакированного подноса.

— Итак, мастер Астольфо, — спросил он, потирая руки, словно желая их согреть, — сделал ли ты какие-то выводы насчет тени Морбруццо?

— Не все мои выводы окончательны, поэтому я хотел бы сначала прояснить условия.

— Каким образом?

— Если я пожелаю подтвердить подлинность этого имущества и его принадлежность пирату, мой гонорар будет равняться семистам иглам. Если я решу заявить, что это не подлинник, плата составит три тысячи.

— Я не совсем понимаю…

— Погоди немного, и после моих объяснений ты наверняка предпочтешь заплатить более высокую цену. Но прежде чем ударить по рукам, я должен собрать кое-какую информацию. Чем больше ты мне расскажешь, тем больше придется платить и тем больше это тебе понравится.

Тонкая, почти неуловимая улыбка мелькнула на морщинистом лице Пекуньо.

— Твои игры, мастер Астольфо, всем хорошо известны. Почему я должен тебе подыгрывать?

— Я всегда играю серьезно и по-крупному. Вот что, как я полагаю, произошло: тень Морбруццо была предложена тебе человеком, якобы находившимся у него на службе. Одним из его команды убийц. Возможно, даже офицером. Первым помощником? Судя по выражению твоего лица, я попал в точку. Морбруццо нанес либо тяжкое оскорбление чести этой особы, либо серьезный урон кошельку или здоровью. Прилюдно дал пощечину, ударил исподтишка, смошенничал за карточным столом или несправедливо разделил добычу… Последнее? Понимаю.

— Но откуда ты знаешь, что именно мне сказали? Даже если в моем доме есть твои шпионы, они не могли ничего донести. Разговор состоялся с глазу на глаз.

— Теперь этот человек уверяет тебя, что не имеет отношения к моему искусству, что он не похититель теней. Что он всего лишь оскорбленный моряк, который, стремясь успокоить раненую гордость, единственный раз в жизни пошел на воровство и готов продать тебе тень за ничтожную часть ее истинной цены. Он жаждет отделаться от нее, чтобы никто не заподозрил в нем преступника. Уверяет, что боится Морбруццо, который может прийти за ней, а заполучив желаемое, уберется, оставив за собой море крови.

— Ты словно сам присутствовал при разговоре!

— Давай-ка снова осмотрим твое приобретение.

Пекуньо подошел к шкафу и, повозившись с замками, открыл высокую дверцу и извлек тень.

— Пожалуйста, поднеси ее к центру комнаты, — велел Астольфо. — Фолко, мой человек, расставит свечи, как я его научил. Так мы сможем лучше оценить тень.

По его сигналу я обошел комнату, вынимая свечи из ниш, и под внимательным взглядом Астольфо сгруппировал вместе всю дюжину в углу стола, где стоял графин. Только потом Астольфо плавным движением принял тень на руки.

Я расположил свечи так, чтобы свет падал на фигуру Пекуньо, и теперь присмотрелся к отбрасываемой им тени. Сначала я вообще не смог ее найти и подумал, что неверно поставил свечу, расположив так, что между ней и Пекуньо оказался посторонний предмет. Но тут я сумел ее различить. Она разительно отличалась от той, какой была чуть раньше, превратившись в едва заметный темный лоскуток, изогнутый, будто побег дикой яблони, тонкий и бледный, почти невидимый, едва касавшийся пятки старика. Казалось, он при малейшем дуновении ветерка упорхнет, словно последний листок с зимнего дуба.

— Сейчас мы поближе глянем на края, — продолжал Астольфо, и когда поднес тень к свету, я заметил, что она тоже изменилась. Розовато-лиловое свечение, тлеющее в глубинах, теперь пульсировало, подобно бьющемуся сердцу гонца-скорохода. Тень вроде бы обрела объем, и тонкие серебряные стрелки, пронизывавшие ее, стали шире, словно получили собственную жизнь. Я всем своим существом ощущал невероятную силу, излучаемую тенью.

— Видишь эту кромку? — Астольфо провел кончиком пальца по месту рядом с краем тени. — Весьма искусный разрез. Фолко, взгляни. Каким инструментом можно это сделать?

Я присмотрелся, но не нашел ни малейшей неровности, следов разрыва или начала разреза.

— Я назвал бы этот инструмент квазилунным.

— Вроде такого?

Из внутреннего кармана широкого ремня с пряжкой в виде головы леопарда Астольфо извлек маленькое сверкающее лезвие — полумесяц.

— Серебряное, отточено и отполировано в мастерской Гревейя?

— Если вы так считаете.

— Друг Пекуньо! — воскликнул Астольфо. — Твое превосходное южное вино вызвало у меня нестерпимую жажду. Не можешь ли приказать слуге, который сейчас подслушивает за дверью, принести фляжку с водой?

Растерявшийся Пекуньо с необычайной для него поспешностью просеменил к двери и широко ее распахнул. И действительно за дверью обнаружился тощий парень с огромными ногами в высоких сапогах. Уличенный в шпионаже, он, однако, не потерял самообладания. Только слегка улыбнулся, поклонился и сказал:

— Сейчас принесу воды.

— Было бы неплохо, — кивнул Астольфо и, дождавшись ухода парня, повернулся к Пекуньо: — Инструмент, которым вырезана приобретенная тобой тень, применяется только теми, кто сделал это своей профессией. Это любимый нож воров. Твой слуга знаком с холодным оружием лучше, чем ты можешь предположить. Покидая нас, он не имел шпаги, но, вернувшись, будет вооружен.

Старик встрепенулся:

— Что происходит?!

— Не расстраивайся. Возможно, сейчас мы впервые увидим, как наш Фолко справляется с ситуацией и держит оборону против искусного противника. Я доверяю ему защитить нас от твоего преступного слуги. Признайся ты с самого начала, что именно он и есть похититель тени, я смог бы сэкономить тебе время и деньги. Теперь же нас ждет несколько неприятных моментов.

Слуга, вернувшийся с флягой и глиняными кружками, стал разливать воду. Мы молча ждали. Как и предсказывал Астольфо, теперь на поясе у него висела короткая абордажная сабля с широким лезвием, какие обычно носят моряки.

— Прежде чем ты вновь вернешься к своим обязанностям, я хотел бы задать тебе пару вопросов. Любопытство когда-нибудь меня погубит, — вздохнул Астольфо, глядя на него.

Парень стоял в небрежной позе. На губах по-прежнему играла легкая улыбка.

— Каким именно образом ты отравил тень, которую продал Пекуньо? Есть несколько способов сделать это. Некоторые могут навсегда погубить товар. После применения других его до определенной степени можно восстановить. Нам необходимо знать… ФОЛКО!

Его предупреждение оказалось весьма своевременным, ибо хотя я и видел, как пальцы парня дернулись и потянулись к рукояти сабли, все же поразился скорости, с которой оружие вылетело из ножен. Но я уже был наготове и, метнувшись к парню, отразил выпад, направленный в живот Астольфо. Несколько мгновений мы стояли друг против друга. Гарда против гарды. Скрещенные лезвия. Наконец я левым предплечьем оттеснил его и так же мгновенно оттолкнул. Он был настолько субтильным, что на моей стороне, похоже, было преимущество силы.

Но он оказался еще и вертким, как стрекоза, и хоть отлетел назад, все же равновесия не потерял. И снова наградил меня наглой ухмылкой.

И тут все началось всерьез. Удары наносились и парировались… выпад за выпадом… шаг вбок… отступление и наступление. Не думал, что работенка окажется такой горячей! Я старался изо всех сил, но мой противник прекрасно изучил искусство вовремя уклоняться, и зачастую моя шпага поражала лишь воздух. Он владел на удивление эффективным приемом, вернее, плавным, быстрым, боковым движением, которому мог позавидовать горностай, и к тому времени, как противник задышал чуть чаще, я уже громко пыхтел. Наконец он сделал быстрый вращательный выпад, направленный мне в плечо, и я, пытаясь увернуться, зацепился за ножку стола и повалился на спину. Шпага со звоном укатилась в дальний угол.

Я решил, что настал мой последний час, тем более что лежал беспомощный, оглушенный, наблюдая, как острие сабли медленно приближается к моему носу… и тут парень вдруг исчез из вида. Там, где он только что находился, возник темный туман, откуда раздался пронзительный жалобный вопль.

И тут же послышался жизнерадостный, издевательский голос Астольфо:

— Фолко, твоя дуэльная тактика, за которую ты продолжаешь цепляться, а именно — привычка чуть что валиться на пол, никогда не найдет признания в руководствах по ведению боя. Не понимаю, почему ты продолжаешь упорствовать?

Я быстро вскочил. В этот момент мне не хотелось смотреть на Астольфо. Вместо того я уставился на темную неясную массу, которая маячила надо мной. С этого угла стало понятно, что это тень Морбруццо. Она вздымалась и колыхалась, как пар над горшком. В ее глубинах явно что-то происходило. Мало того, из нее доносилось нечто вроде повизгиванья и тявканья, словно на кого-то напала стая терьеров.

Потом Астольфо широким размашистым жестом удалил тень.

Искусство метания теней — любимая тема бесед тех, кто профессионально занимается торговлей, похищением этого имущества, а также воинов, придворных, завсегдатаев таверн, священников и бумагомарателей. Я читал множество отчетов, приведенных на множестве пыльных страниц, но никогда не наблюдал ничего подобного ранее. Даже став свидетелем происходившего, я не совсем понимал, что именно узрел. На моих глазах кругленький лысеющий коротышка — мастер теней изогнулся под определенным углом, вытянул правую руку, описал ею широкий полукруг, расслабил ладонь и чуть согнул пальцы. Я был уверен, что, если попытаюсь проделать такой же маневр, моя рука прорвет тончайшую ткань тени и окажется пустой.

Но Астольфо отвел тень, открыв слугу Пекуньо, правда, теперь разительно изменившегося. Прежде всего он оказался не мужчиной. Светлые волосы были коротко острижены, одежда представляла собой беспорядочные, словно изъеденные кислотой лохмотья. Высокие сапоги остались нетронутыми, но бедра, до которых они доходили, были округлыми и гладкими, ничуть не похожими на мужские. Гибкая фигурка с маленькой грудью, вне всякого сомнения, принадлежала женщине, а привлекательное личико, с которого стерся грим, могло считаться даже пикантным.

Она пыталась заговорить, но не смогла. В глазах стояли страх и смятение.

— Ах, Пекуньо, если бы ты признался, что взял эту женщину к себе в дом, скольких неприятностей мог бы избежать! — заметил Астольфо.

Старик сокрушенно покачал головой:

— Я посчитал возможным оставить ее у себя. И для себя. Я уже далеко не тот, каким был когда-то.

— Твои тщеславие и продажность дорого тебе обошлись, угрожая не только кошельку, но и здоровью. Разве ты не знаешь, что женщина принадлежит к знаменитой парочке похитителей теней? Это пресловутая Флерайе.