От голубого к черному

— Я никогда не видел этого Карла. А уж я-то всех знаю. Или он один из тех зануд, что утверждают, будто ненавидят тусовку?

— Он ее не ненавидит. Он просто не входит в нее. — Мне пришлось сделать паузу и подумать несколько секунд. — Его больше интересует музыкальная тусовка. И… ну, он не совсем гей. Он встречается с женщинами. Я единственный парень, с которым у него серьезные отношения. Я так думаю.

Здесь все казалось куда сложнее, чем во внешнем мире. Я не знал, как это объяснить.

Доминик возвел глаза к потолку. Питер снова ухмыльнулся, затем наклонился вперед, чтобы сказать:

— Быть немножко геем — это все равно что быть немножко беременной.

Тут подошел еще один приятель Доминика, между ними завязался оживленный разговор. Лицо Питера стало пустым и ничего не выражающим, он изучал содержимое своего стакана, как Вэн Моррисон [33] творчество Йейтса [34]. Возможно, он не понимал, что Доминик флиртует инстинктивно, без всякого расчета. Когда приятель отошел, Питер положил свою маленькую ручку на плечо Доминика и взъерошил ему волосы.

На другом конце бара я заметил фигуру из папье-маше: громоздкая скульптура греческого бога с эрегированным членом, от которого кто-то уже отбил кусок, так что получился полустояк. Питер направился в бар. Доминик прижал губы к моему уху и пробормотал:

— С этим я встречаюсь уже три недели. Однажды он переписал мне свои альбомы Стрейзанд, свою, так сказать, историю.

Едва я мог ему чем-то помочь, если это был намек, самопародия слишком глубоко укоренилась в нем. Он был молодым протеже Адриана, и в то время, как Адриан маскировал свой цинизм идеалистическими позами, Доминик оставался очень милым парнем, прятавшимся за стервозным фасадом. Но по прошествии времени маска стала толще и теперь разглядеть настоящее лицо было сложнее.

Теперь и второй бар оказался набитым под завязку, от этого мне стало неуютно. Я прикончил вторую порцию водки, еще одна, и я буду совсем пьян. Когда я попрощался, Питер схватил меня за руку:

— Позволь дать тебе совет, — сказал он. — Воспользуйся мудростью старушки. Вылезай из этого шкафа и найди себе кого-нибудь, кто знает, чего он хочет.

Я слегка улыбнулся ему в знак благодарности. Танцоров было едва видно среди дыма от сухого льда и мелькающих огней. Музыка эволюционировала от попсы к какой-то танцевальной разновидности хард-кора, вроде быстрого панка. Я в одиночестве соскользнул на танцпол и позволил турбулентным ритмам подхватить меня свои ураганом. Вблизи было видно, как белые футболки парней отливают лиловым в ультрафиолете. Они плыли вокруг меня, точно свечи по реке. Электронный ритм пульсировал все быстрее и быстрее, пока не превратился в одну-единственную ноту, за гранью музыки и слов.

В последнюю неделю перед выборами мы играли по два концерта в день. В пятницу вечером мы хотели выступить, чтобы опробовать несколько новых, только что написанных песен, прежде чем отправиться в студию в Дигбете и начать работать над альбомом. Карл хотел попробовать более медленное, спокойное звучание. Он устал от бесконечных звукоподражателей «Нирваны». Нас пригласили сыграть в «Ирландце» в Стирчли, одном из самых унылых районов Бирмингема.

Затем внезапно нам предложили сыграть еще и в четверг. Одна из любимых наших групп того времени The Family Cat [35] гастролировала в связке с еще одной группой, записывавшейся на «Дедикейтед Рекордз», Hard Wayne. Когда им осталось отыграть всего три концерта, поддерживающая команда обнаружила, что они остались без вокалиста; он загремел в госпиталь с аппендицитом. И The Family Cat пришлось доверить клубам выбирать разогревающие команды. Управляющий «Эдвардс № 8» был другом Мартина. Разумеется, все мы трое оказались свободны в тот вечер и готовы сыграть: мы все собирались пойти на этот концерт.

За сценой The Family Cat были дружелюбны и немного нервозны, в соответствии со своим названием. Мы по-быстрому выпили с ними за смену правительства. Затем вышли друг за другом из раздевалки, обошли колонки и по ступенькам поднялись на залитую желтым светом сцену. Публика заполнила все пространство, от бара до темных закоулков, где парочки прятались от клубных прожекторов.

— Привет, — сказал Карл. — Мы — «Треугольник».

Несколько человек одобрительно закричали, наверняка наши друзья. Мы начали с бросающей в дрожь, утяжеленной версии «Загадки незнакомца», использовав при этом запись разбивающегося стекла; затем «Третий пролет», с паузой/эффектом взрывной волны, это в буквальном смысле заставило аудиторию отступить; затем «Его рот», Карл навис над микрофоном, застыв в узком луче белого света. Мы решили отыграть лучшие фрагменты нашей обычной программы, исключив самые сложные песни и новые вещи, над которыми мы еще работали. Мощная звуковая аппаратура клуба и узкий коридор пространства работали в нашу пользу. Каждый номер после аплодисментов сопровождала полная тишина.

Перед последней песней Карл сделал паузу, чтобы подстроить гитару.

— Спасибо, что слушали нас, — сказал он. В голосе слышалась усталость. — Когда я был здесь в последний раз, какой-то фанат Megadeth [36] решил попрыгать у меня на голове. Вы сможете разглядеть следы крови на рубашке, если подойдете поближе.

На нем была черная рубашка с красными нитями.

— Почему люди не могут развлекаться, не причиняя друг другу боли? Я не знаю ответ.

Он отбил ритм ногой, и «Ответ» зазвучал, как вопль сирены. Мы сыграли укороченную версию, поскольку наши оговоренные полчаса подходили к концу

Выпив немного за сценой и поспешно переодевшись, мы проскользнули в зал, чтобы посмотреть The Family Cat. Они играли очень мощно, мрачные, трогающие за живое тексты сочетались с бодрой, динамичной гитарной музыкой. Новая прекрасная песня «Жуткое похмелье» рассказывала об одиночестве моряков и шахтеров: людей, пойманных в ловушку умирающей индустрии. Она напомнила мне мрачные народные песни, которые пели мне родители, когда я был маленьким — что-то про подвалы банков, забитые серебром, добытым кровью и потом шахтеров. «Покрась меня в серый» — стон сожаления об упущенных возможностях в эпоху конформизма. «Паровой каток» — грохочущий, яростный всплеск, насмешливая романтическая бравада, так The Clash играют «Розалиту» Спрингстина после нескольких бутылок «Тандерберда» [37]. Мы с Карлом стояли обнявшись и слушали как маленькие дети. Кое-кто из стоявших поблизости узнал нас. «Эй, а вы круто сыграли». После концерта мы снова присоединились к The Family Cat за сценой и изрядно напились.

В «NME» появился отзыв об этом концерте. Как правило они не упоминают разогревающие группы, но эта заметка начиналась так:

В погоне за признанием «Коты» находят для себя странную компанию. Сегодня их разогревал атональный «Треугольник», группа стремительно превращающаяся в культовую в Центральных графствах, несмотря на то, что они носят короткие стрижки и неплохо играют. Их вокалист, кажется, все время хочет спросить публику — на кого они смотрят, в то время как два других угла треугольника усиливают холодящий душу страх и вколачивают его в тишину. Классовая месть, по-видимому, говорят они, блюдо, которое лучше есть холодным.

На следующий вечер мы, все еще страдая от похмелья, играли в «Ирландце» перед шестью десятками человек. Это была довольно большая площадка, полная призраков перепившихся подростковых банд и любителей народных танцев, помахивающих призрачными бутылками. Мы начали с «Фуги», продолжили «Стоячей и текучей водой», затем медленная инструментальная вещь, впоследствии ставшая частью «Дороги в огонь». А после мы впервые сыграли «Город комендантского часа»: фаталистическую повесть о безумных подростках; Йен играл щетками на своих барабанах, а я выдал низкий рифф, гудящий, как подводный колокол. «Краски вокруг него/ Что меняются, едва он поднимает голову/ Песни в воздухе/ Подхватывают слова, что он произносит». Посреди песни какая-то коротко стриженая деревенщина в толпе принялась орать: «Вы дерьмо! Вы дерьмо!» Я бросил взгляд на Карла — он закусил губу и продолжал играть. Аплодисменты звучали вяло и вразнобой, точно помехи на ненастроенном радио. Голос перекрывал их: «Дебилы»!

Карл покачал головой и заиграл «Загадку незнакомца». Мы начали ее мягко, как и планировали, но что-то случилось с гитарой, и Карлу пришлось играть жестче, чтобы заглушить расстроенное звучание. Полупустой стакан пролетел над нашими головами, обрызгав нас пивной пеной, и ударился об стену. Но яростная кода песни, казалось, утихомирила публику, точно чужой гнев смог приглушить их чувства. Мы закончили «Третий пролет», бешеная атака рвано-металлических риффов взорвала сердцевину ритма. На пике Карл поднял руку и мы замолкли.

Подталкиваемый вперед приятелем, стриженый ублюдок пробивался к сцене. Его лицо покачивалось между поднятых кулаков, пародия на боксера. Карл положил гитару и быстро вышел вперед. Я двинулся за ним, чтобы удержать или защитить его. Но охранник успел раньше. Он скрутил лжедесантника и злобно толкнул его приятеля обратно в толпу, а затем выволок своего пленника через заднюю дверь. До нас донесся шум борьбы, глухой удар и пронзительный крик боли.

Карл взял гитару и шепнул нам с Йеном: «Ответ». Он не был следующим в плей-листе, но я понял его идею. Мы растянули его минут на десять, стенающая гитара Карла подчеркивала мою агрессивную четкую партию и неистовые ударные Йена. Затем мы сыграли новую песню под названием «На расстоянии». Здесь она звучала куда более жестко, чем на репетиции. Я подумал, что низкие частоты резонируют от стен здания. Хотя лидер-гитара Карла звучала хрупко и он слегка импровизировал, разрежая звук, его вокал был кровоточащим от одиночества. Мы написали эту песню вместе, я предложил блюзовый ряд, а Карл наложил на него фрагменты мелодии и странные, необъяснимые слова. Заключительные строки почти проговаривались: «Пустой поезд мчится по рельсам/ Исчезая в ночи/ От голубого к черному/ Попрощайся с будущим/ Оно уже не вернется». Мы покинули сцену в темноте.

В полутемной раздевалке нас встретили бородатая улыбка Мартина и ящик дешевого вина. Мы наплевали на правила хорошего тона. Сквозь закрытую дверь доносились голоса, требующие анкора. Мы уже подумывали о нем, но тут голоса заглушили U2 — «Там, где у улиц нет названий». Возможно, зажегся свет. Через другую дверь вошел управляющий «Ирландца», одетый в допотопный твидовый пиджак. С ужасно деловым видом он подписал чек и протянул его Мартину. Затем он повернулся к Карлу.

— Не знаю, что это все значит, но что-то это мало похоже на развлекуху. Я думал, вы — рок-группа. Больше вы здесь играть не будете, ясно?

Затем он ушел. Мы распили бутылку вина. Оно оказалось слишком сладким. Оставив остальное недопитым, мы запаковали инструменты и свалили. Снаружи на тротуаре валялся без чувств пожилой пьянчуга. Охранник говорил по мобильному. Группа юнцов перепрыгивала через неподвижную фигуру по дороге к ярким огням Стирчли, точно он был канавой.

Глава 4

Саксонское наследие

Жизнь для тебя, точно сложный танец,

Выучить па невозможно, импровизируй.

Tindersticks

В выходные после Всеобщих выборов мы намеревались приступить к работе в студии. Но у Йена началась мигрень и он не смог работать. Выяснилось, что «Релент Рекордз» может использовать время для записи нового сингла другой группы, так что Карл воспользовался возможностью, чтобы отменить обе сессии. Мы с ним провели похмельный, горький уикенд в его квартире. Музыка не занимала главное место в наших мыслях. В воскресенье утром он трахнул меня с какой-то беспомощно-отчаянной страстью.

Звуки, вырывавшиеся из его горла, походили на дальнее-дальнее эхо. После завтрака я предложил ему помочь убраться в квартире. Он велел мне отвалить. Затем он принялся ходить туда-сюда по гостиной, поправляя рисунки и фотографии; я сидел на кушетке и смотрел на его тень, мечущуюся на стене. Вдруг он сел рядом со мной и посмотрел мне в глаза. Я заметил сетку лопнувших сосудов в его глазах, радужка была почти такой же темной, как и зрачки.

— Поднимайся, — сказал он, — давай съездим куда-нибудь.

Два месяца назад мы играли в Стоурбридж, но ехали туда в фургоне, в темноте, так что мне немногое удалось рассмотреть. На этот раз мы поехали поездом из Сноу-Хилл. Солнце проглядывало в разрывы между бледными облаками, придавая пейзажу холодный водянистый блеск. В Сметвике высокая фабричная стена была украшена заостренными значками SS и надписью: «СОХРАНИМ БРИТАНИЮ БЕЛОЙ». В Лае скульптура из ржавых автомобильных остовов громоздилась возле знака «САКСОНСКОЕ НАСЛЕДИЕ». Пейзаж начал распадаться: индустриальные предместья и ряды типовых домов перемешались с полями, лесами, свалками и пустырями. В поезде стояла тишина, дело было за пару лет до начала культа мобильных телефонов, превративших поезда в передвижные филиалы офисов. Даже группа мужчин, сидевших через купе от нас, увлеченных какой-то непонятной карточной игрой, лишь перебрасывались односложными репликами. У одного из них был номер «Санди Таймс», первая полоса кричала об их триумфе. Медленная, настойчивая басовая партия поезда разбивала путешествие на такты.

В Стоурбридже на внешней стене станции красовалась надпись «Инока в премьер-министры». Карл рассмеялся:

— Она здесь красуется еще с тех пор, как ушла Тэтчер. Ты знаешь, что Пауэлл [38] был членом парламента от Юго-западного Вулверхэмптона? Во времена моего детства он здесь был настоящей культовой фигурой. Я учился в младших классах, когда он произнес свою речь о «реках, пенящихся от крови». Апологеты Пауэлла, такие как Тэтчер, заявили, что эту цитату вырвали из контекста. Ну да.

Тебе стоит просмотреть всю речь, чтобы понять, каким злобным хреном, манипулятором был этот ублюдок. Она превращала в геройство каждую драку, каждый кирпич, брошенный в окно, каждый кусок дерьма, засунутый в почтовый ящик. Теперь Пауэлл одряхлел, и все относятся к нему как к выдающемуся государственному деятелю, престарелому мудрецу. Я бы его на фонарном столбе повесил. Мне всегда казалось, что у него должен быть сифилис, раз его мозги насквозь прогнили.

Мы шли мимо ограды с шипами, на другой стороне росли деревья. Карл задавал темп. Я не мог понять, зачем он меня сюда привез, если это место так его раздражает.

Мы пообедали и выпили по пинте в пабе «Рок-станция», полутемные стены увешаны фотографиями — Мик Джеггер, Аксель Роуз, Роберт Смит, еще там висела картина — поезд прибывает к маленькой платформе, на которой играет какая-то группа.

— Сто лет тебя не видели, — сказала барменша. — Как твоя команда?

Карл представил меня как своего басиста.

— Ну и как он, хорош? — спросила она, подмигнув мне. Где-то позади нас Pearl Jam расплескивали свою пустую ярость.

Мы с Карлом направились в центр города, который, казалось, по большей части состоял из забегаловок, торгующих на вынос, и магазинов благотворительных распродаж. Он показал на магазин подержанных пластинок:

— Вот здесь я купил всего своего Скотта Уокера. И еще кучу всего. Рок, блюз, даже фолк. Если хочешь вернуться к истокам, это самое подходящее место, чтобы начать.

Все магазины, разумеется, были закрыты. Карл повел меня по кругу вокруг городского центра, что-то высматривая.

— Господи, неужели они его закрыли? А, нет, вот оно.

Знак «КЭНЕЛ-СТРИТ» указывал на узкий зазор между двумя фабричными зданиями. Бетонная дорожка с разбросанным по ней гравием. Два ряда маленьких складов и фабрик, некоторые заброшены: окна разбиты и заложены кирпичами изнутри. Облезлая табличка сообщала о том, что находилось в лишенном окон здании: «СКЛАД ХОЛОДНОПРОКАТНОЙ СТАЛИ». Одна фабрика была открыта, передние ворота подняты, открывая огромное, мрачное нутро с висящими электрическими лампами, грязными стеклянными люками, станками, скрежещущими и свистящими, как расстроенные органы. Сбоку наспех сляпанная пристройка: трещины и зазоры между кирпичами растянулись в ленивой ухмылке вдоль задней стены с красной надписью «СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ».

— Здесь ничего не меняется, — заметил Карл. — Они пытаются построить что-нибудь новое, но все разваливается. А старое дерьмо остается. Точно на это место наложено заклятье.

Несмотря на станки, воздух здесь казался холоднее, чем на улице. Мы шли вдоль канала, где несколько мужиков ловили рыбу в воде, заросшей водорослями. Канал сворачивал направо возле шлюза, мы прошли мимо остова разрушенного дома. Карл замер возле него на несколько секунд, затем пошел дальше.

— Не надо было сюда приезжать, я еще не готов, — сказал он. — Пошли.

Из-за мошек, вьющихся в воздухе, казалось, что его лицо дрожит.

Вода в канале была настолько неподвижной, что зеркально отражала массу плюща на берегу. Бронзовая стрекоза, дюймов шесть в длину, прожужжала над нашими головами.

— По этой дороге я ходил из школы домой, — сказал Карл. — Некоторые из нас ходили сюда рыбачить на червяков. Отличное место для драк, проигравшего сбрасывали прямо в воду. Ты бы удивился, какая она тут теплая. Точно огромная печь со стенами из дерьма.

Я поднял брови. Он кивнул:

— Четыре раза. Не советовал бы следовать моему примеру.

Канал заканчивался в туманном, вонючем шлюзе, несколько каменных ступенек вели на мост.

Тротуар уже почти высох, солнечные лучи поблескивали на крышах машин. Стоурбридж весь разрезан на куски автострадами, проложенными в разное время. Карл оглянулся и посмотрел на канал, он еще не все мне здесь показал. Но мы пошли дальше, через автостоянку, где ребятишки выделывали отчаянные трюки на раздолбанных скейтбордах.

— Мои родители приехали сюда из Ирландии в пятидесятые, — сказал он. — В Черной Стране [39] полно ирландцев. Думаю, здесь они нашли обособленность, отчужденность, а это тоже своего рода утешение. Они не были горожанами. А здесь была работа. Мой отец — инженер. Вон там гараж, в котором я получил первую в своей жизни работу. Чинил машины, менял колеса. Вон там, видишь?

Он показал на узкую витрину магазина, заваленную гитарами и барабанами.

— Там я купил свою первую гитару, двенадцать лет назад. «Хондо».

Он ускорил шаг.

— Посмотри-ка.

За полукружием свежеотремонтированных коттеджей располагались примерно с дюжину мастерских, прижатых друг к другу. Пар клубился в воздухе. До меня донеслись звуки ударов, жужжание пилы, ржавых механизмов, скрип цепей, чей-то голос, теряющийся в этом гуле. С одной стороны — свалка под названием ГОРОДСКОЕ НАСЛЕДИЕ, заваленная всевозможными разноцветными различными металлическими штуковинами.

— Мы жили здесь, за углом. Но у меня нет ощущения, что я вернулся домой. Папа получил работу в Ковентри несколько лет назад, и они переехали. Не знаю, едва ли они вернутся когда-нибудь сюда. Если только у них не осталось ложных воспоминаний.

— Карл!

Он посмотрел на меня:

— В чем дело?

Он молча повел меня обратно тем же путем, которым мы пришли. Когда мы вернулись к ограждению канала в нескольких ярдах от улицы, он коснулся моей руки. Каким-то образом я почувствовал, что он просто не хочет мне показывать, что там. Он хотел, чтобы я был с ним, потому что не мог прийти сюда один.

— Ты в порядке?

Он пожал плечами. Я перестал задавать вопросы. Переходя по металлической решетке через переполненный акведук, мы перешагнули через два безголовых трупика дроздов, окруженных обрывками перьев. В моей голове зазвучал какой-то безумный старый блюз: Роберт Джонсон или Хаулин Вулф. Случайные щелчки на старом виниле. Дельта Миссисипи. Истоки. Отправная точка.

То ли из-за насекомых, то ли из-за набежавших облаков воздух над нами превратился в вибрирующий, густой, плотный подшерсток, пока мы смотрели сквозь деревья, растущие вдоль грязной ограды. За контурами развалившегося дома виднелось приземистое здание с заложенными кирпичами окнами и дверями: какая-то мастерская с разрушенным фасадом, обнажившим кирпичную печь и зарешеченные окна без стекол на задней стене. Брезент, прибитый поверх стропил, практически сгнил. Пол усеян кучками бледного грибка. Точно повторяющийся сон. У меня возникло ощущение чего-то незримого, что приблизилось и безмолвно прошло мимо. Затем Карл повел меня к зеленой стене кустарника в конце поля, и я догадался, что это там.

Река. Здесь она медленнее и шире, чем в городе, затянутая кожей масса темных мышц и желтого жира. Деревья по берегам густо оплетены зеленым плющом, даже молодая поросль, с трудом пробивающаяся через крапиву, покрывавшую мох. Здесь стоял запах гниения и роста, нечто невероятно сексуальное. Я обнял Карла за талию, он повернулся и прижался губами к моим губам. Лицо у него было бледным. Я почувствовал его член сквозь узкие джинсы. Он отодвинулся.

— Не здесь.

Мы оставили позади разрушенные здания и пошли по едва различимой тропинке, петлявшей среди деревьев между каналом и рекой. Узкий ручеек перетекал из одного в другое, шепча, точно призрак ребенка. Свет с трудом пробивался сквозь плетеный лиственный узор над нашими головами.

Там, где заканчивался ручей, огромный дуб склонился над берегом реки, выступая из земляной насыпи, удерживаемой переплетенными корнями. Тонкая крепкая ветка свисала с голубой нейлоновой бечевки над ручейком, едва ли она могла выдержать кого-нибудь тяжелее маленького ребенка. Кора дерева была покрыта наростами, нижние листья поблекли. Склонившийся, испещренный глубокими бороздами ствол был разделен на две крепкие ветви, раскинувшиеся над драным подшерстком. В том месте, где ветви соединялись, рос чернеющий сук, похожий на мошонку, с маленькой размытой дождями впадиной под ним. Карл ступил на корни умирающего дерева, затем вскарабкался и уселся на ветку. Он знаком предложил мне присоединиться к нему. Я угнездился на стволе рядом с ним, обвив рукой его напряженные плечи. Воздух был прохладный, пахло плесенью и гниющим деревом. Дерево было холодным и жестким.

— Я родился в Стоурбридже, — сказал Карл. — Детство у меня и вправду было спокойным. Такое невинное место, лес и фабрики, все вперемешку. Когда я пошел в среднюю школу, все стало сложнее. Вдруг оказалось, что акцент, который я подцепил от своих родителей, означает, что я — чужак. Я должен жить где-то в другом месте. Знаешь, в предубеждении нет ничего естественного. Дети перенимают это у взрослых. А когда становишься подростком, ты начинаешь ненавидеть себя и свою жизнь и нужен кто-то, кого можно обвинить во всем. К тому же это было не самое подходящее время, чтобы родиться ирландцем в этой стране. Особенно после взрывов в пабах. Проклинали всех ирландцев разом, а не только тех шестерых несчастных, которых посадили в тюрьму. Поскольку я не был невежественным Миком с интеллектом, как у вареной картошки, значит, я психопат, а моя семья — террористы. Моего отца и в самом деле несколько раз допрашивала полиция: кого он знает из тех, кто приехал в город позже, всякое такое дерьмо. Мистер Пени, учитель физкультуры, мог спросить меня: «Это у тебя бомба в кармане или ты просто рад меня видеть?» Он был тем еще говнюком. Заваливался к нам в душ, чтобы проверить наше физическое развитие.

Так что да, я по полной огреб за то, что был ирландцем. И тощим. Но по большей части меня задирали на словах, особенно после того, как я доказал, что могу драться. Не раз мои кулаки бывали в крови. Только один задира все никак не унимался, и я не мог его остановить. Его звали Дин. Он и его тупые гогочущие дружки преследовали меня, горланя: «Не сдавайся, ИРА». Я дважды с ним дрался, оба раза он меня одолел, и после этого его уже невозможно было унять. Он два года отравлял мне жизнь. Мне приходилось ходить здесь, чтобы избежать встречи с ним. Но иногда я просчитывался и они поджидали меня. Однажды он сбросил меня прямо в канал и мои учебники следом за мной. В другой раз он заехал мне по ногам велосипедной цепью, я упал и долбанулся головой об стену. Они меня бросили там лежать. Когда я пришел в себя, уже стемнело. Прошел всего лишь час, но стало темно и холодно, мне показалось, что это полночь в подземном мире.

— Так бывало, когда он появлялся с дружками. Когда он бил меня, я видел, как у него стояло. Иногда он кончал. Не знаю, замечали ли они. И это еще не все.

Карл замолчал. Его лицо стало замкнутым. Я поежился и придвинулся поближе к нему, но он, казалось, даже не заметил этого. За темной рекой солнца было практически не видно, но оно поймало несколько обрывков облака и подсветило их как бумагу.

— Странное место, верно? Есть в нем что-то дикое. Из тех, что используешь для сноски, когда рисуешь карту — чтобы нанести контуры или что-то там еще.

— Карл, что ты хочешь сказать?

— Я нашел это место случайно. Дин не знал о нем, никто не знал. Эти заброшенные здания тогда были домами и мастерскими, сюда было гораздо труднее добраться. Я забирался сюда и смотрел, как садится солнце, чувствуя себя так, будто я последний человек на земле. Однажды, мне тогда было тринадцать, Дин прокрался за мной сюда. Один, без поддержки. Он доставал меня примерно месяц, не так долго по сравнению с тем, что вышло потом, но достаточно для того, чтобы меня начинало тошнить от одного его вида. Он сказал, что просто хочет поговорить. Но вместо этого, ничего не сказав, он прижал меня к дереву и положил руку мне между ног. Внезапно я вспомнил, как он смотрит на меня в душевой. Я не понимал, чего он хочет. Как бы то ни было, то был первый раз, когда мы наспех сделали это. И он поцеловал меня, и это было куда более интимным, чем все остальное. Я все еще не могу в это поверить.

Карл наклонился вперед, обхватив себя руками. Он был очень напряжен.

— Когда я увидел его в следующий раз, он снова был с дружками. Они загнали меня в ловушку под железнодорожным мостом, возле станции. Дин ударил меня в лицо, разбил губу. Он назвал меня Пэдди. Ты ебаный Пэдди, ебаный картофельный мудак. Я не знал, что делать. Подумал, что он убьет меня, если расскажу его дружкам, что было между нами. Через несколько дней я пришел сюда, он ждал меня. Один. Я велел ему уебывать. Но он остался. На этот раз мы зашли дальше — отсос, руками. Мы довольно долго не трахались. Все это время он продолжал нападать на меня, обзывать перед другими детьми. Иногда он делал мне больно — сбивал с ног, плевал на меня. Его дружки могли ударить меня, все что угодно. Но он никогда не бил меня, когда мы оставались вдвоем. Когда он причинял мне боль здесь, это было другое. Он брал меня сзади, у дерева или на земле, целуя, когда мы вместе кончали.

Карл замолчал. Он тяжело дышал, его лицо походило на тень.

— Мне стало казаться, что я спятил. Да так оно и было. Мой первый любовник. Он говорил мне, что я его подружка.

Карл бессмысленно рассмеялся сухим смехом.

— Дин был ниже меня, но тяжелее. Крепкий. Светлые волосы ежиком и голубые глаза, казавшиеся бесстрастными, пока ты не замечал страдание в глубине и начинал понимать, каким потерянным он был на самом деле. Мы были детьми. Я просто не хотел его потерять. Я сузил свой мир до этого места, где мы были вдвоем, я и он, и еще несколько мест, где мы делали это, а все остальное перестало быть реальным. Я никому не рассказывал, пока все не закончилось. Это было как… избиения и… наша связь была частью этого секрета. Я никогда не любил насилия, Дэвид, я никогда не хотел этого, но в итоге оно стало заводить меня. Оно завладело мной. Возможно, так было проще, чем поверить в боль.

Он беззвучно заплакал. Я обнял его, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Где-то на задворках моего сознания все еще звучал двенадцатитактовый блюз поезда, утешающий и отстраненный.

Примерно через минуту Карл перестал трястись и вытер лицо.

— Как это все закончилось? — спросил я.

Он смотрел в сторону. Вокруг нас листья превратились в силуэты, пространство между ними заполнилось дымом. Карл, казалось, прислушивался к чему-то. Образ внезапно возник из глубин моего сознания: лицо Роба в клубящемся свете клуба «Соловей». Роб был одним из первых моих бойфрендов, манерный мальчик, чей голод и страстное желание обрести опыт и пугали, и возбуждали меня. После того как мы с ним расстались, он подался в любители кожаных прикидов, подстригся и растолстел. Однажды я встретил его в «Соловье», стоявшего абсолютно неподвижно у стены туалета. Я подошел и сказал «привет», он даже не посмотрел на меня и ничего не сказал. Пот стекал по его лбу. Его парень, Дэнни, отвел меня в сторону и объяснил: «Робу не позволяется говорить ни с кем, пока его хозяин не даст разрешения. Его хозяин где-то здесь, пьет». Он посмотрел на бар, где три средних лет затянутых в кожу «королевы» стояли с пивными стаканами в руках. Стаканы потели так же, как пустое лицо Роба.

— Подвижный рынок труда, — в итоге сказал Карл. — Отец Дина получил повышение и был переведен в Лидс. Семья уехала вместе с ним. Типично для Дина, он даже не попрощался. В любом случае это должно было закончиться. В пятнадцать лет уже невозможно оставаться школьником-задирой. К тому времени у меня появились друзья. Джеймс и Стефан, ты их видел. Они — единственные люди, кому я сказал о Дине. У меня ушли годы на то, чтобы забыть его. Меня по-прежнему влекло к мужчинам… но я стал воспринимать это легче. И я никогда не говорил об этом Элейн. Не про драки. Про всю эту историю. Я не люблю боли. Так что можешь отложить зажимы для сосков подальше.

Я рассмеялся и взъерошил его волосы. У меня заболела спина.

— Когда ты знаешь, что такое насилие… в этом смысле, ты уже не можешь жить так, точно ты не ведаешь о нем, что его не существует. Ты понимаешь? — он пристально посмотрел на меня.

Я не мог вынести его взгляда. Мы поцеловались, восстанавливая равновесие в объятьях и чуть не соскользнули с развилки дерева.