В Магеллании

Жюль Верн

В Магеллании

I

ГУАНАКО[1]

Грациозное животное с длинной шеей, удлиненными, мускулистыми ногами, рыжеватым телом в белых пятнах, коротким хвостом, покрытым густой шерстью туземцы называют гуанако. Издали стадо этих жвачных можно принять за всадников, мчащихся в строгом порядке по бескрайним равнинам. На сей раз гуанако был один. Остановившись на пригорке, посреди широкого луга, где шумели, качаясь, ситники[2], он повернул морду в сторону ветра и с беспокойством вдыхал запахи, приносимые с востока легким бризом. Опасаясь нападения, животное поводило навостренными ушами, готовясь при малейшем подозрительном шорохе пуститься наутек. Дальнобойное ружье в руках опытного охотника, несомненно, поразит это недоверчивое создание. Достать его может и стрела, если только стрелок укроется за кустами или за валуном. Но редко когда вокруг шеи гуанако затягивается лассо: благодаря молниеносной реакции и необыкновенно быстрому бегу он резко срывается с места и оказывается вне досягаемости.

Равнина вокруг пригорка была отнюдь не плоской. То там, то сям почва поднималась уступчатыми бороздами, какими-то вздутиями, которые остались после размывавших землю ливневых дождей. За одним из таких бугорков, в дюжине шагов от пригорка, прятался туземец, которого гуанако не мог видеть. Полуобнаженный, в рваной шкуре, составлявшей все его одеяние, гибкий как змея, индеец бесшумно полз в траве, приближаясь к желанной добыче. Малейший шорох — и она умчится. Между тем гуанако, почуяв опасность, стал выказывать признаки беспокойства. В этот момент в воздухе послышался свист брошенного лассо. Кинутое с близкого расстояния, оно раскручивалось в полете, но длинный ремень с камнем на конце даже не коснулся головы гуанако, а лишь скользнул по крупу. Охотник промахнулся. Гуанако, отпрянув, поскакал прочь.

Индеец поднялся на пригорок и проводил взглядом животное, которое скрылось в рощице, окаймлявшей равнину с противоположной стороны.

Но если гуанако теперь уже ничто не угрожало, то над индейцем нависла опасность. Смотав лассо, конец которого прикреплялся к поясу, охотник собрался было спуститься вниз, как вдруг в нескольких шагах от него раздалось яростное рычание. Крупный хищник мощно оттолкнулся и почти в то же мгновение приземлился у ног индейца, чтобы вцепиться ему в горло.

Это был один из американских тигров[3], менее крупных, чем их азиатские собратья, но не менее опасных, — ягуар[4], желтовато-серая кошка, размер которой от головы до хвоста достигает четырех-пяти футов[5], шея и бока у нее усыпаны похожими на глазные зрачки черными пятнышками, более светлыми в середине.

Туземец рванулся в сторону — он знал силу и свирепость ягуара, способного когтями разорвать грудь человека, а зубами в одно мгновение перекусить горло. К несчастью, отступая, охотник споткнулся и упал на землю. Судьба несчастного была решена, ибо при себе у него оказался лишь очень тонкий нож из тюленьей кости, который он все-таки успел выхватить из-за пояса.

Когда хищник бросился на индейца, тот нанес ему удар своим оружием, хотя вряд ли оно могло причинить вред столь грозному противнику. Ягуар, однако, слегка попятился, и туземец попытался подняться и занять более удобную позицию, но не успел. Слегка задетый ножом, разъяренный ягуар снова прыгнул и лапами сбил охотника на землю. В тот же момент раздался сухой треск выстрела, и зверь упал замертво — пуля поразила его в сердце.

В сотне шагов, над одной из скал обрывистого берега, поднималось легкое облачко белого дыма. Когда оно рассеялось, взору предстал человек, все еще прижимавший к плечу карабин. Убедившись, что повторного выстрела не потребуется, он опустил ружье, поставил на предохранитель и, повернувшись, посмотрел на юг, где за обрывистым берегом открывались морские просторы.

Наклонившись вперед, человек, явно не туземец, что-то громко выкрикнул, добавив несколько слов с гортанными звуками и удвоенной согласной «к». Во всем облике неизвестного угадывались черты европейца, возможно американца. Не видно было ни сплюснутого между глазницами носа, ни выступающих скул, ни низкого, резко уходящего назад лба, ни маленьких глазок, типичных для индейской расы. Кожа стрелка, несмотря на загар, не отливала бронзой, а интеллигентное лицо и высокий лоб, прорезанный множеством морщин, выдавали в нем человека, привыкшего мыслить. Волосы, уже седеющие, были коротко подстрижены, а борода, тоже тронутая сединой, еще раз подтверждала догадку: победитель ягуара — европеец, ведь у американских аборигенов борода почти не растет. Возраст незнакомца точно определить было нельзя: где-то между сорока и пятьюдесятью.

Высокий рост, крепкое телосложение, недюжинная физическая сила свидетельствовали о безупречном здоровье и большой внутренней энергии, которая, наверное, прорывалась время от времени вспышками гнева. Его степенность чем-то напоминала ту, что свойственна индейцам с Дальнего Запада Соединенных Штатов; а гордость, подлинная гордость, так не похожая на спесь самовлюбленных эгоистов, придавала особое благородство и жестам его, и всей манере держаться.

Через некоторое время крик повторился:

— Карроли!.. Карроли!..

Минутой позже в расширявшейся кверху расщелине скалы, доходившей до самого пляжа с усеянным черными камнями желтоватым песком, появился тот, кого звали этим именем, — индеец лет тридцати-сорока, мускулистый, широкоплечий, с могучим торсом, крупной квадратной головой на крепкой шее, пяти с половиной футов ростом, с очень темной кожей, очень черными волосами, со сверлящим взглядом из-под широких надбровий и реденькой бородкой из нескольких рыжеватых волосков. В общем, у этого существа низшей, если можно так сказать, расы животное начало вполне гармонично сочеталось с человеческим, и это природное начало было не хищным, а мягким и ласковым. Лицом он напоминал скорее добрую и верную собаку, из тех отважных ньюфаундлендов, которые становятся не только спутниками, но и друзьями человека. И как эти преданные животные с радостью бегут на зов хозяина, так индеец поспешил к позвавшему его и обменялся с ним рукопожатием.

Они тихо о чем-то поговорили на одном из индейских языков, делая частые вдохи, — казалось, на каждой половине каждого произносимого слова, затем направились к месту, где лежал раненый охотник.

Несчастный потерял сознание. Из груди у него все еще сочилась тонкой струйкой кровь. Но он открыл глаза, когда почувствовал, что чья-то рука касается его плеча и раздвигает грубую одежду из шкуры, обнажая еще несколько кровоточащих ран.

Раненый, конечно, узнал склонившегося над ним человека — взгляд индейца тут же просветлел, и с побелевших губ сорвалось:

— Кау-джер!.. Кау-джер!

Это слово на местном языке означает «друг», «благодетель».

Присутствие Кау-джера успокоило индейца. Он знал, что находится не в руках одного из тех колдунов, чародеев, торговцев амулетами, этих «якамучес», местных шарлатанов, переходящих из одного племени в другое и частенько получающих то, что, без сомнения, заслуживают, — упреки и нагоняи.

Однако, когда раненый с трудом поднял руку к небу, а затем приложил ее ко рту и слегка выдохнул воздух, как бы проверяя, не отлетает ли его душа, Кау-джер, уже успевший убедиться, насколько серьезны его раны, печально отвернулся.

Индеец закрыл глаза и, к счастью, не видел этого красноречивого жеста.

Карроли быстро спустился со скалы и вернулся с ягдташем, где находилась сумка с медицинскими инструментами и несколькими пузырьками, заполненными соками различных местных растений. Обнажив грудь раненого и держа его голову на коленях, Кау-джер промыл раны родниковой водой, стекающей с холма, вытер последние капли крови, наложил несколько тампонов из корпии, смоченных соком из одного пузырька, а затем отвязал свой пояс из шерстяной ткани и обмотал им грудь индейца, закрепив повязку.

Вряд ли Кау-джер надеялся, что раненый выживет. Ни одно лекарство не могло залечить раны от когтей, задевших желудок и легкие. Но ни при каких обстоятельствах он бы не оставил несчастного, пока в нем теплилась хоть искра жизни. Кау-джер решил доставить его в индейское стойбище, которое тот покинул, возможно, уже несколько дней назад в надежде добыть для семьи гуанако, нанду[6] или вигоня[7]. Но, ослабленный потерей крови, выдержит ли он трудности пути? Не откроются ли его раны во время длительного перехода по пересеченной местности?

Когда индеец вновь открыл глаза, Карроли спросил:

— Где твое племя?

— Там, там… — ответил тот, указывая глазами на восток.

— Это, должно быть, в четырех или пяти милях отсюда, на берегу пролива, — заметил Кау-джер. — Там стойбище валла[8]. Ночью мы видели огни.

Карроли утвердительно кивнул головой.

— Сейчас только четыре часа, — добавил Кау-джер, — скоро начнется прилив, мы сможем добраться до места лишь с восходом солнца.

— Пожалуй. Бриз дует с запада, — произнес Карроли, подняв руку. — Однако…

— Ветер слаб, и к вечеру он прекратится, — прервал его Кау-джер. — Но дойти до острова Пиктон[9] нам поможет течение.

Карроли был готов в любую минуту отправиться в путь.

— Поможем индейцу встать, — сказал Кау-джер. — Может быть, у него хватит сил спуститься к пляжу.

С помощью Карроли раненый попытался подняться, но колени у него подкосились и он вновь потерял сознание. Придется нести его на руках.

До подножия скалы было не так далеко — каких-нибудь шестьсот шагов. За убитым ягуаром Карроли предполагал вернуться после того, как индеец будет доставлен на берег.

За шкуру этого великолепного ягуара скупщики-иностранцы дадут хорошую цену. Ведь в этих краях шкуры — главный предмет купли-продажи, а визиты торговцев мехами очень часты.

Кау-джер и Карроли принялись за дело: один взял индейца за ноги, другой — под мышки. Для двоих сильных мужчин такой груз не был тяжелым. Они обогнули подножие пригорка и направились вдоль земляного уступа к расщелине, передвигаясь мелкими шажками, чтобы как можно меньше беспокоить раненого. Иногда, когда с губ несчастного срывался мучительный стон, они останавливались. Причин для спешки у них не было, так как добраться до становища валла, прежде чем взойдет солнце, они все равно не могли.

Впрочем, в это время года, в мае, соответствующем ноябрю Северного полушария, солнце не заходило за горизонт[10] и лишь пряталось на западе за горами. В тот день небо было чистое, едва подернутое легкой дымкой у горизонта.

Кау-джеру и Карроли потребовалось около четверти часа, чтобы достичь края скалы у расщелины, протянувшейся между каменными глыбами до самого берега. Чтобы не упасть на этом довольно крутом склоне, усеянном сползающими камнями и острым щебнем, надо было соблюдать величайшую осторожность.

Прежде чем начать спуск, Кау-джер решил сделать остановку. Индейца опустили на землю и прислонили спиной к крутому склону. Не открылись ли у него раны? Не сбилась ли повязка? И жив ли он? В последнем можно было усомниться, так как лицо его стало мертвенно-бледным, несмотря на темный естественный цвет.

Карроли, посмотрев на несчастного и, по-видимому, подумав, что тот умер, приложил руку ко рту раненого, затем поднял ее к небу — из бескровных уст вырвалось свистящее дыхание. Кау-джер стал на колени, наклонился к груди индейца и прислушался к биению сердца. Сердце работало, хотя его биение почти не ощущалось.

— Подождем, — сказал Кау-джер.

Он вынул из сумки пузырек, и влил несколько капель в рот раненому. Через некоторое время холодные щеки индейца слегка потеплели.

Карроли воспользовался остановкой, чтобы перенести тушу ягуара с пригорка на край скалы — откуда ее было удобнее перетащить вниз. Пуля, оставив едва заметное отверстие в левом боку, не повредила звериной шкуры. Не было на шкуре и ни единого пятнышка крови. Торговцы, объезжающие туземные племена в поисках звериных шкур, дадут за нее хорошую цену — в пиастрах[11] ли, табаком ли, а может быть, каким-нибудь другим меновым товаром. Карроли приподнял с земли животное, пригнулся и взвалил на спину. Несмотря на всю свою силу, он осел под тяжестью туши и, положив ее поудобнее, медленно двинулся с ношей. Длинный хвост хищника безжизненно волочился по земле.

Кау-джер, озабоченный состоянием раненого, едва взглянул на ягуара. Он еще раз приложил ухо к груди индейца, потом поднялся с колен и сделал несколько шагов в сторону гребня. Взобравшись на самую высокую точку, Кау-джер оглядел горизонт. Судя по всему, перед тем как спускаться, он хотел охватить взором бескрайние дали, расстилавшиеся перед ним, еще раз наполнить душу впечатлениями, воспарить, так сказать, над этим удивительным миром, зажатым между сушей и морем…

Внизу вырисовывалась причудливая путаница береговой черты, где черные скалы образовывали яркий контраст с желтым песком пляжа, обозначая границу пролива шириной в несколько лье. Противоположный берег проступал в виде неясной линии, изрезанной, насколько хватало глаз, бухтами и заливами. К востоку пролив, в его южной части, окаймляла россыпь островов и островков, их очертания выделялись на фоне небесных далей. На севере громоздились ледники; на юге простирался безбрежный океан.

Но выход из пролива не просматривался ни на востоке, ни на западе, а значит, невозможно было различить оба конца побережья, к которому обрывалась высокая и массивная скала.

Северную часть этой безлюдной земли занимали бесконечные луга и равнины, по которым текли реки. Они изливались в виде либо бурных потоков, либо водопадов, с грохотом низвергающихся со скал. На горизонте неясно рисовались скругленные очертания горной цепи, отдаленной на пять-шесть лье; ее вершины темными массами выступали на фоне ярко освещенного небосклона. В бескрайней пампе[12] выделялись темно-зеленые островки густых лесов, в которых было бы тщетно искать человеческие поселения. Сейчас, в лучах заходящего солнца, темные верхушки деревьев заалели, но уже скоро горная цепь, поднимавшаяся на западе, должна была скрыть светило.

С южной стороны рельеф обозначался значительно резче. У берегового обрыва скала поднималась вверх бесконечными уступами, а в дюжине лье от уреза воды резко вздымались островерхие пики, вонзавшиеся в небо. Ближе других к берегу находился один из шарообразных куполов с вершиной округленной формы, в чистом, разреженном воздухе он казался совсем близким. Но ни по величине, ни по высоте его нельзя было сравнить с горами, которые вырастали рядом из каменистых глыб, на мощном костяке орографической[13] системы хребтов со словно приклеенными к ним сверкающими ледниками. Эти горы поднимались до очень холодных слоев атмосферы и своими вершинами пронзали облака в шести тысячах футов над уровнем моря.

Впрочем, не создавалось впечатления, что необозримые пространства, которые открывались взору, необитаемы. Пустынны — да… необитаемы — нет! Сюда постоянно наведывались индейцы того же народа, что и раненый туземец. Они то вели оседлый образ жизни, то кочевали по лесам и равнинам, питаясь дичью, рыбой, съедобными кореньями, плодами, жили в хижинах из веток и дерна или под навесами из шкур, натянутых на колья.

На водной глади пролива глаз наблюдателя не обнаруживал ни суденышка, ни каноэ, ни пироги под парусом, и на всем побережье ни дымка — верного признака присутствия человека. Четвероногих животных здесь было не так-то и много, а гуанако, ускользнувший от лассо индейца, и ягуар, сраженный пулей Кау-джера, представляли собой скорее исключение, чем правило. Зато на пляжах забавлялись амфибии, множество пар голенастых птиц[14] поклевывали фукусовые водоросли[15], сохнущие на камнях, стаи крикливых птиц устроили свои гнезда в расщелинах скал.

В северной части равнины водились страусы нанду, менее рослые, чем их азиатские и африканские сородичи, но не менее пугливые и быстроногие. Печальное безмолвие нарушали приглушенные крики. Их издавали расположившиеся парами морские волки[16] — исключительно ловкие ластоногие, — способные взбираться по крутым склонам прибрежных скал, где их обычно подстерегали «молотильщики»[17].

Наконец, стаями, более многочисленными в воздухе, чем на земле или на поверхности воды, свистя, щебеча, наполняя округу шумом широких крыльев, проносились белые, словно лебеди, альбатросы, большие поморники с длинными цилиндрическими клювами, тираны водоплавающих птиц, длиннохвостые бакланы и другие виды лапчатоногих[18], которые резвились в последних лучах солнца, менее жарких, чем те, что лучезарное светило посылало, вставая из-за горизонта.

В час, когда все проникнуто легкой грустью, Кау-джер стоял на краю скалы, неподвижный как изваяние, и, казалось, не замечал ничего, что происходило вокруг.

Он был погружен в себя, и никто не имел права нарушить его одиночество. Ни один мускул не дрогнул на лице, ни один жест не прервал задумчивости. И вдруг с губ у него сорвалось:

— О нет! Ни Бога, ни властелина!

Эти слова в какой-то мере проливали свет на его загадочное молчание и тайные мысли.

II

ВДОЛЬ ПРОЛИВА

— Перенести индейца на шаланду мы сможем только вдвоем. Ягуара оставь пока здесь — вернешься за ним после, — как бы очнувшись, произнес Кау-джер, повернувшись к Карроли.

Их ждало трудное испытание — спуститься с раненым по расщелине к берегу; склон был очень крутой. Туземец не приходил в сознание. Его грудь слегка приподнималась от слабого и неравномерного дыхания. Пусть мертвым, но Кау-джер доставит охотника в стойбище валла.

— Возможно, он не выживет, — сказал Кау-джер, — зато соплеменники смогут проститься с ним.

Они двинулись в путь с большой осторожностью, стараясь не споткнуться и не упасть. Осыпавшиеся под ногами камни грозили нарушить равновесие. Потребовалось немало времени и сил, чтобы выбраться из расщелины и ступить на берег. Здесь сделали остановку, и Карроли вернулся за ягуаром. Он с трудом перетащил зверя к скале, слегка повредив при этом шкуру хищника.

Кау-джер еще раз послушал сердце индейца и молча поднялся.

По песчаному берегу, усеянному небольшими скалами и многочисленными раковинами, раненого перенесли к воде.

На водной глади плавно покачивалась удерживаемая якорем шаланда, на которой валялось с полдюжины шкур вигоней и гуанако, убитых на островах во время плавания. Это было суденышко с двумя мачтами, сильно отличавшееся от пирог туземцев, перекрытое настилом от форштевня[19] до кормовой мачты. Такелаж[20] несколько напоминал оснастку бретонских сардинщиц[21], у которых фок, обшитый с наружной стороны и удерживаемый в натяжении штагом[22], мог служить кливером[23]. Лучше оснащенная, чем каноэ туземцев, с парусами из циновок, балансирами и лопатообразными веслами, она могла плавать в открытом море.

Индейца перенесли на судно и поместили под настилом на охапке сухой травы. Раненый по-прежнему не приходил в себя.

Карроли вернулся на берег, взвалил на плечи ягуара и отнес на корму шаланды, паруса которой уже были подняты. Легкого дуновения ветерка оказалось достаточно, чтобы судно — теперь можно было прочитать его название: «Вель-Кьеж», что на языке аборигенов означало «Чайка», — отчалило.

Время приближалось к пяти, и отлив еще в течение шести часов будет гнать воду на восток. Шаланда держалась в кабельтове[24] от левого берега. Благодаря стихающему северо-западному ветру, шаланда двигалась довольно быстро. Порой, когда ветер порывом налетал из-за какого-нибудь выступа скалы, паруса округлялись. «Вель-Кьеж» тогда заметно кренился, и Карроли, стоявший у руля, отдавал шкот грота и приводил, если надо, руль к ветру[25]. Но солнце клонилось к горизонту, бриз стихал — через каких-нибудь полчаса они будут полностью зависеть от течения.

Мало-помалу скалы становились ниже, иногда они отступали, и тогда безжизненный скальный ландшафт сменялся равнинами, зелеными лугами, густыми лесами. Бухты, питаемые в основном водой рек, впадающих в пролив, становились более широкими, а берег — более изрезанным.

Кау-джер и Карроли хранили молчание. Время от времени Кау-джер заглядывал под настил, склонялся над индейцем, трогал его грудь, прислушивался к дыханию, смачивал бледные губы раненого целительным снадобьем. Затем возвращался на корму и вновь погружался в раздумье, которое его спутник даже не пытался нарушить.

«Вель-Кьеж» оставался во власти течения до восьми часов вечера. Исчез серп нарождающейся луны — ночь обещала быть темной. Надо было поторопиться скрыться за скалами, поскольку вот-вот должен начаться прилив.

Карроли направил шаланду к узкому заливчику, отгороженному от моря высоким каменистым выступом, о который с шумом разбивались волны. Он отдал кошку[26], оба паруса были взяты на гитовы[27] и притянуты к мачтам. Теперь настало время позаботиться об ужине.

Он принес несколько охапок валявшегося на берегу хвороста, сложил из двух камней очаг и развел огонь. Несколько рыбешек, выловленных утром, остатки бедра гуанако, утиные яйца, запеченные в золе, несколько галет из запасов, хранившихся на судне, — вот и вся еда. Пресной водой из ближайшего ручейка разбавили тростниковую водку. Поев, Карроли вымыл столовые и кухонные принадлежности и убрал их в ящичек, прикрепленный к борту с внутренней стороны. Пожелав доброй ночи Кау-джеру, он растянулся на корме и быстро заснул.

Стояла тихая, темная ночь, небосвод был усеян звездами, среди которых на середине расстояния между горизонтом и зенитом блестели бриллианты Южного Креста. Никаких звуков, кроме шипения пены на прибрежной гальке. Природа погрузилась в сон, бодрствовал лишь один человек — Кау-джер. Он сидел на корме, облокотившись на край борта. Ноги его от ночного холода были закутаны одеялом. Погруженный в свои мысли, он не забывал поглядывать на воду — не начался ли отлив, который позволит продолжить путь.

Несколько раз какие-то звуки прерывали его мысли. Он вставал, осматривался, прислушивался. Но, убедившись, что все в порядке, усаживался на прежнее место.

Вероятно, он задремал и спал до двух часов ночи. Одновременно с Карроли его разбудило покачивание шаланды, которая стала разворачиваться на якоре.

— Отлив, — коротко бросил Карроли.

— Пора в путь, — также коротко ответил Кау-джер и полез под настил.

Индеец дышал так слабо, что, только наклонившись совсем близко к его губам, можно было понять, что он еще жив.

Над гладью моря со стороны суши поднялся попутный бриз. Это означало, что с первыми лучами зари «Вель-Кьеж» будет у стойбища валла — цели их плавания.

Плыли в безмолвии по подернутой мелкими пятнами ряби воде, казалось, еще не отошедшей от сна. Судно по-прежнему держалось в нескольких сотнях футов от берега, смутно вырисовывавшегося на фоне светлеющего неба. В предутренней темноте тускло мерцали огни двух-трех костров. То тут, то там виднелись навесы. Под ними отдыхали индейцы. Всю ночь они поддерживали огонь, отпугивавший хищных зверей.

Плавание продолжалось уже несколько часов. Ветер посвежел, шаланда прибавила скорость, паруса слегка подрагивали вдоль ликтросов[28].

На востоке едва заметный свет окрасил горизонт. Туман над водой заалел, затем распластался по морской глади и исчез. Вскоре небольшие светлые пятна на небе сменились целой палитрой цветов, переходящих от красного к белому. Солнце появилось как-то внезапно, его золотистые лучи побежали по легкой морской зыби.

В шесть утра «Вель-Кьеж» достиг выхода из пролива. Здесь, на небольших островках, гагарки[29] били воздух своими недоразвитыми крыльями. С южной стороны три четверти видимого пространства занимал безбрежный океан, освещенный косыми лучами солнца. И только на севере чернел низкий берег, очень широкий и плоский, где произрастали леса из нотофагуса[30]. Кроны деревьев были похожи на большие зонтики. Насколько хватало глаз, берег уходил вдаль, смутно просматривалась его серповидная оконечность, которая загибалась в сторону Атлантического океана.

В этом месте, на берегу прозрачного ручья, петляющего между благовонными винтериями[31] и кустами барбариса, стояли шалаши на каркасах из кольев[32]. Заливистый лай собак возвестил о приближении шаланды. Невдалеке, на лугу, паслось несколько малорослых лошаденок. Тонкие струйки дыма вились над шалашами, а также над пятью или шестью крытыми листвой хижинами, видневшимися на ближайшей опушке, справа, где прибрежные деревья окунали свои корни в океан.

Весть о прибытии шаланды мгновенно разнеслась среди индейцев, и они сразу же узнали «Вель-Кьеж». Более полусотни мужчин и женщин в домотканой одежде, с наброшенными на плечи одеялами из шкур гуанако, высыпали из шалашей и побежали к берегу. За ними неслись полуголые ребятишки, которые, казалось, не ощущали холода, несмотря на довольно свежий бриз. Как видно, в этом становище Кау-джер был желанным гостем. Не первый раз навещал он индейские семьи, как в оседлых племенах, так и в кочевых, как внутри страны, так и на берегах пролива.

Когда шаланда подошла к берегу в узкой бухточке, Карроли бросил кошку прямо на пляж, и один из туземцев поспешил вдавить ее в песок. Паруса были спущены, и Кау-джер сошел на берег.

Его тут же обступили, горячо жали руки. В оказанном ему приеме чувствовалась искренняя сердечность и глубокое уважение. Видимо, немало услуг оказал им Кау-джер, если они называли этого человека, прибывшего, несомненно, из далеких заморских краев, своим благодетелем.

Он говорил на их языке, заходил то в один шалаш, то в другой. Какая-то женщина отвела его к больному ребенку. Кау-джер осмотрел малыша и дал выпить несколько глотков настойки из своей походной аптечки. То же самое проделал он и в других семьях, и все матери, ободренные и успокоенные появлением Кау-джера, горячо его благодарили. Вскоре он уже и не знал, кого слушать. Каждый в нем нуждался, требовал ухода. Его тащили за собой, хотели, чтобы он обошел все стойбище, словно ожидали его в течение нескольких месяцев. Казалось, эти индейцы, предоставленные самим себе, хотели запастись добрыми услугами на все время до его следующего приезда.

Кау-джер направился к одной из хижин, приютившихся возле леса, — и совсем не с целью нанести визит самой значительной персоне племени. Вождей здесь не признавали. Он жестом остановил следовавших за ним индейцев и вошел в нее. Несколько минут спустя он вышел в сопровождении двух женщин. Одной из них было около пятидесяти, но сморщенное лицо и согнувшееся тело сильно старили ее, другой — не больше двадцати; она была среднего роста, с правильными и приятными чертами лица, шею ее украшало ожерелье из бусин, а на руках красовались браслеты из раковин.

Молодая женщина скорее плелась, чем шла. Лицо ее было не таким улыбчивым, как веселые физиономии других индианок валла. Придавленная горем, она дала выход своей отчаянной боли, прорвавшейся наружу слезами и криками.

Кау-джер вернулся к шаланде. Не покидавший судна Карроли получил короткое распоряжение и вытащил из-под настила тело индейца. Еще два часа назад, несмотря на принятые Кау-джером меры, охотник испустил дух. Его мертвенно-белое лицо исказила предсмертная судорога.

Как только тело покойного вынесли на пляж, обе женщины — мать и жена — бросились на колени и, рыдая, обняли его.

Обитатели стойбища собрались вокруг. Соплеменники знали, что накануне, забрав лук, стрелы и лассо, их собрат отправился охотиться на гуанако на западные равнины, и вот «Вель-Кьеж» привез матери, жене, ребенку мертвеца.

Кау-джер вынужден был рассказать о случившемся. Он воспользовался языком аборигенов, которым владел необычайно легко, подробно описал место, где произошла схватка индейца с ягуаром, рассказал о своем запоздавшем выстреле, ибо когти зверя уже разодрали грудь охотника, нанеся ему смертельную рану.

И, когда по приказу Кау-джера ягуара выбросили на берег, туземцы с яростными криками и бранью набросились на него: одни поволокли по песку, другие швыряли в хищника камни, а жена и мать, стоя на коленях, предавались своему горю.

Кау-джер не препятствовал столь бурному проявлению чувств мести, но Карроли вряд ли одобрял его, понимая, какой ущерб будет нанесен шкуре животного.

Между тем молодая женщина, склонившись над телом мужа, приоткрыла рот покойного. Она как бы освобождала душу от телесной оболочки и наблюдала за ее полетом в небесные дали.