За чужую вину

Молодой человек остановился у лавки старьёвщика и равнодушно оглядел вещи, разложенные на витрине. Звали молодого человека Пеэп Лыо. Он лишь недавно нанялся сюда в приказчики и, приходя по утрам на работу за несколько минут до открытия лавки, обычно ожидал на улице, пока хозяин — Якоб Мезилане — откроет двери. Ему не хотелось заходить во двор и пробираться в лавку с чёрного хода. Отношения между стариком владельцем и новым приказчиком были довольно натянутыми.

Сегодня утром Лыо, заложив руки за спину, успел уже несколько раз пройтись взад и вперёд по улице. Наконец за дверью, которая вела в лавку, послышался шум, изнутри сняли тяжкий засов. Щёлкнули задвижки, и в скважине заскрежетал ключ. Обитые жестью, окрашенные в зелёный цвет двери открылись, и на ступеньках показалась тучная фигура хозяина. Он вышел в жилетке, надетой поверх рубахи. Рукава старьёвщик закатал. Руки у него были толстые и сильные — под стать атлету. Первым поздоровался Пеэп Лыо.

— Доброе утро!

— Здорово!

Приказчик прошёл в комнату, служившую складом, надел синий рабочий халат и вернулся к прилавку. Отыскав старый медный самовар, он принялся чинить и чистить его.

Мезилане сидел у кассы, утирая носовым платком потный затылок и плешь, отороченную редкими остатками волос. Оба долго молчали, причём хозяин искоса поглядывал на молодого человека. Нельзя сказать, чтобы старик был доволен новым приказчиком. По мнению Якоба Мезилане, такому парню, как Лыо, не место в лавке старьёвщика. Уж очень вежлив и обходителен. К тому же Лыо не умел бойко торговаться и болтать с клиентами. Для этого язык у него был плохо подвешен.

Только два месяца работал молодой человек у старьёвщика, а тот уже подумывал: как бы сменить продавца? Вскоре Мезилане обнаглел до того, что два—три раза после закрытия лавки как бы невзначай запускал руку в карманы Лыо, желая убедиться, нет ли там чего-нибудь ворованного. Увы, ничего подозрительного в карманах не было. И сегодня, сидя у кассы, Мезилане опять рассуждал про себя: не прогнать ли своего помощника?

— Где это тебя по шее полоснули, шрам откуда? — вдруг спросил он тоном завзятого сыщика. Поверх очков исподлобья глядели на Лыо колючие глаза. Голос у Мезилане был с хрипотцой, как у больного хроническим кашлем или насморком.

— На войне ранили, в бою, — ответил Пеэп Лыо, продолжая натирать самовар.

Мезилане даже привстал от удивления.

— На войне? Прямо-таки в бою?

— И даже не в одном — Лью поднял рукав и показал след от пули, белевший возле самого локтя.

— Если рубашку задрать, то у всякого найдёшь отметину, — недовольно пробормотал старик, словно завидуя приказчику. У него самого никаких шрамов не было.

Лыо поплевал на тряпку и снова взялся за самовар.

— Бахвалишься, парень. Нос задираешь! — немного погодя разворчался Мезилане. — Меру знать надо, для всего есть своя мера!

Повелось так, что в беседах хозяина с приказчиком первый говорил второму «ты», а Лыо обращался к Мезилане на «вы». И снова старик испытующе вглядывался в бледное лицо худощавого и светловолосого приказчика и думал: «Ишь ты, а ведь он наверняка что-то скрывает. Вот и пальцы у него чересчур длинные. Подозрительно! Ежели где-нибудь пахнет хорошей добычей, так эти пальчики здорово небось орудуют, быстро, ловко».

Несколько раз Мезилане говорил себе, что нужно потребовать у приказчика паспорт и получше посмотреть: всё ли там в порядке? А вдруг Лыо сидел в тюрьме или, чего доброго, сбежал оттуда?

И молодому человеку была не по душе работа у старьёвщика. Подумаешь, какое счастье — торчать здесь день-деньской. Неинтересно, да и платят гроши. Порою, когда Мезилане, сунув под мышку свой затасканный портфель, уходил по делам, приказчик оставался один, разглядывал лавку и находил её ещё более отвратительной. Две комнаты, где было собрано разное барахло, пропитались запахом старья и как будто завшивели. Под низким потолком, над самой головой, висели старые лампы, гитары, мандолины, вёдра, подержанные костюмы, платья, пальто, связки верёвок и цепей — всё, что можно было понавешать на гвозди. На полу громоздилась всяческая рухлядь — шкафы, столы, кресла, а на них лежали ковры, книги, картины, посуда и безделушки. Чтобы хоть немного скрасить всю неприглядность этой свалки старья, Лыо иногда заводил граммофон, но сиплые голоса старых, заигранных пластинок лишь усиливали тоску, царившую в лавке. Лыо чувствовал себя несчастным человеком, оторванным от жизни и заброшенным на какой-то необитаемый остров.

Мезилане, конечно, по-иному относился и к самой лавке, и к товарам.

— У старья есть свои немалые достоинства, молодой человек, — пускался он подчас в рассуждения. — Даже на простых опилках, на трухе и то можно загрести тысячи. Надо только царя иметь в голове А царь сидит не у всякого.

Однажды в лавку зашёл оборванный и нечёсаный мужчина. Из кармана он вынул электрическую лампочку.

— Горит?

— Ещё как!

— Где свистнул?

— Чего… свистнул? Моя лампочка!

— Сколько просишь?

— Пустяки. Платил крону, отдам за пятьдесят.

— Скажи — за пять!

Однако на прилавок Мезилане кинул десятицентовую монету. Незнакомец поворчал, но монету взял и сунул себе в карман. Как-никак — заработок. На этой нехитрой сделке нажились оба: один — поменьше, другой — побольше.

— Итак, молодой человек, ныне ты сам увидел, что и у старья имеются свои плюсы. Какое мне дело до того, что этот жулик спёр лампочку. Придёт пора, заведёшь сам лавочку — так же вот поступай.

— Благодарю, — буркнул Лыо.

Сама бедность и нищета стекались сюда — в лавку старьёвщика. Большая часть вещей попадала сюда из-за того, что их владельцы крайне нуждались в деньгах. Покупателями были такие же бедняки, не имевшие средств приобрести новую вещь. И покупатели, и продавцы дорожили каждым центом. Сюда заходила нередко и обнищавшая знать, покинувшая разорённые поместья, и разный опустившийся люд, с красными глазами навыкат.

За последнее время в лавку зачастила некая госпожа Киви. Она не так давно овдовела и сейчас носила траур. Муж пе оставил ей ни недвижимости, ни наличных денег, пи права на пенсию. Умер он скоропостижно, нужда и заботы немедля прокрались во вдовью квартиру. Комнатная утварь, кое-какие изящные вещицы и украшения составляли всё имущество вдовы. Однако среди этого добра было довольно много ценных изделий, ибо муж её служил моряком, бывал в дальних рейсах, привозил из-за границы то одно, то другое. Ныне всем этим ценностям суждено было уплыть в чужие руки. Лейли Киви — беспомощная, болезненная женщина — плохо разбиралась в жизни и не имела никакой профессии. При содействии старьёвщике вдова уже успела спустить кое-что из вещиц подороже, но немалая доля их ожидала ещё своего часа. Вдова ходила к Мезилане почти каждый день. Нетерпеливая и нервная, она страшилась будущего и часто рассказывала про покойного супруга. Ей причиняло острую боль сознание, что мужа убили в портовой таверне во время пьяной драки.

— Он сам не пил и тем более не дрался, — убеждала женщина. — Он встал на защиту друга и погиб за него…

Мезилане, сидя у себя за кассой, словно крыса в подполье, не вмешивался в разговор. Старик не единожды слышал эту историю и не очень-то верил в неё. Отношение старьёвщика к вдове определялось чисто коммерческим интересом. Продав мебель вдовы, Мезилане выручит порядочные деньги, да ещё получит солидный куш за посредничество. А почему? Да потому, что штурман Киви скончался в марсельском приморском кабаке от удара, нанесённого по пьянке, а ему, старьёвщику, известен покупатель, который заплатит за мебельный гарнитур полторы тысячи крон. Вдове же можно предложить не больше семисот.

Вечером, незадолго до закрытия лавки, Мезилане куда-то ушёл и вернулся нетрезвый. Он сказал приказчику:

— Чего-то я животом занедужил. Зашёл в бар, теперь полегчало.

Вино развязало ему язык. Казалось, старик стал общительней и проще.

— Камору на замок и… пошли! Поглядим нынче на ночной город, малость глотку промочим. По-моему, мы, брат, чересчур косимся друг на друга, ни дать ни взять — лесное зверьё! Почему бы тебе не стать моим… ну вроде как братом. Небось родители твои не отважились завести тебе братца. Скромничали, видно, деньгу сберегали. Мне человек такой до зарезу нужен, чтобы я доверять ему мог во всём,чтобы он язык за зубами держал! И чтобы не ко всякому слову прислушивался.

Старьёвщик повёл Пеэпа Лыо в соседний бар.

— Как тебе нравится госпожа Киви? — допытывался он. — Хороша, не правда ли. Возьмём-ка такси и махнём к ней. Посмотрим, как эта бабёнка без траура выглядит. Вырядилась тоже, глаз не поднимет. А с какой стати? Из-за мужа-распутника, Тьфу! Мы ей скажем: снимай-ка свои чёрные тряпки да глянь-ка нам, мужикам, в лицо!

— Нет, меня туда не тянет, — ответил Лыо.

— С чего бы? Ну не туда, так в другое место. В общем — покатим дальше.

Мезилане подозвал такси, и они проехали на какую-то глухую улицу. У большого деревянного дома, смахивающего на казарму, остановились. При слабом свете, горевшем в сенях, трудно было разобрать написанные на доске фамилии жильцов.

— Вот! Квартира девятая, этаж третий! — воскликнул Мезилане.

— Но ведь там живёт Лейли Киви, — испугался Лыо.

— Именно! Она самая, — подтрунивал старьёвщик. — Смелее, парень. Сейчас нагрянем. Нечего ей своего забулдыгу оплакивать. А то бродит, как мокрая кошка, траур напялила.

— Нет, господин Мезилане, я туда не пойду.

— С какой стати я для тебя господин Мезилане? Не тебе ли я твержу — меня зовут Якоб, а не господин Мезилане. Якоб — заруби себе на носу. Ну, пошли!

— Не пойду!

— Ну и не ходи! Трянка! — Старьёвщик толкнул приказчика в бок и быстро поднялся по скрипевшей деревянной лестнице.

Вскоре на третьем этаже послышался громкий стук.

Но прошло немало времени, пока чья-то рука не приподняли занавеску, висевшую за дверным стеклом. Кто там? Лейли Киви, стоявшая у двери, была в этот раз мало похожа на себя. Согбённая, седая как лунь, вся в морщинах, с запавшими глазами, она казалась призраком. Выпивший старьёвщик не сразу догадался, что за стеклом стоит не Лейли Киви, а её мать.

— Ну и страшилище, — ругнулся про себя Мезилане — Да отворите же дверь. Что вы этак перепугались? Не смотрите на меня с таким ужасом — не убийца к вам нагрянул, Я к вашей дочери по делу пришёл.

Дрожащим голосом старуха ответила, что дочки нет дома.

— Где же она запропастилась? — разворчался Мезилане. — Порядочному человеку, а тем более порядочной женщине пора в такой час дома сидеть. Она, должно быть с минуты на минуту вернётся. Пустите-ка меня в переднюю, — я её подождать хочу. Мы с ней давние знакомые, даже друзья, а ежели вам этого мало, так я ещё и благодетель…

Всё же не пустили его. А когда он расшумелся, захлопали двери соседних квартир, где на пороге появились внушительные мужские фигуры Старьёвщику не осталось ничего иного, как извиниться перед старухой, приподнять шляпу и убраться вниз по лестнице.

Ни Лыо, ни машины внизу не оказалось. Мезилане страшно обозлился и решил отомстить приказчику. Медленно побрёл он по тёмному переулку, приставая к одиноким женщинам.

Не беда, что хозяин вечером в баре предложил приказчику звать его по имени — Якобом На следующее утро всё вошло в обычную колею. Старьёвщик снова стал господином Мезилане. Лыо держался как подобает — в меру официально. Владелец лавки не стал распространяться о вчерашней пьянке. Он только заметил, что не помнит, куда они завернули, выйдя из бара.

Лыо по-прежнему старался подыскать себе новое место. Всё отвратительней становилась работа в лавке, в этом притоне ворюг и мошенников. Молодой человек не сомневался, что ловкий и бессовестный Мезилане обведёт вокруг пальца, измытарит такую неумелую и неопытную в житейских делах женщину, как Лейли Киви.

На днях она пришла к старьёвщику заплаканная и с тоской призналась, что крайне нуждается в деньгах. Ей нужно лечить мать. Та опасно захворала и сейчас лежит при смерти.

— Неужто умирает ваша матушка? — вздохнул Мезилане и вспомнил старушечье лицо, которое недавно видел вечером за стеклянной дверью. «По такой морде действительно могила плачет, — подумал он. — Да стоит ли эту развалину по докторам возить, убиваться из-за неё».

А вслух сказал:

— Умирает! Какая жалость! Ну что же. Согласитесь продать мебель за семьсот, и завтра же деньги тут как тут. Сам я, правда, ни пенни не заработаю на этом, ну да ладно, хорошо, что хоть место в лавке освободим. Прошло несколько дней, и Лейли Киви пришла сказать о своём согласии продать мебель за семьсот крон. Мезилане куда-то отлучился, за прилавком был один Лыо.

— Я не знаю, что мне делать, — сетовала вдова. — Мать надо везти к докторам, а у меня в кармане ни цента. Если её не поместить в лечебницу, она умрёт.

Лыо, стоя за прилавком, чувствовал себя весьма неловко. Он потупился, его мучило сознание вины перед этой женщиной. Ведь какую помощь он мог бы оказать ей двумя—тремя словами. Но за эти же слова он может потерять место у старьёвщика.

Лыо соболезнующе поглядел на женщину, которая сидела на диване. Она выглядела утомлённой и больной.

— Мне хотелось бы кое-что сказать вам, но только, пожалуйста, не говорите об этом никому, — внезапно выпалил приказчик. Кровь бросилась ему в голову, в груди не хватало воздуха.

Женщина кинула на него изумлённый взгляд.

— Что? — спросила вдова и чуть приподняла траурный флёр.

— Насчёт вашей мебели, — продолжал Лыо. — Противно смотреть, как вас обманывает Мезилане. Я знаю, что у него есть на примете покупатель, который сразу заплатит за вашу мебель тысячу пятьсот крон!

— Полторы тысячи!

Женщина почти выкрикнула эти слова, Она быстро встала с дивана и через прилавок слегка наклонилась к Лыо. Они говорили полушёпотом, едва слышно, словно эти тайные речи могли стоить жизни кому-либо из соучастников.

— Вы сказали, что кто-то намерен заплатить за мою мебель полторы тысячи крон. А Мезилане говорит — семьсот.

— Чтобы положить восемьсот себе в карман.

— Это правда?

От волнения Лейли Киви начала заикаться. Она не знала, как ей поступить, что придумать.

— Благодарю вас, — сказала она. — Благодарю.

Благодарность — это самый пустяк. Лучше бы она спросила,что теперь ей делать. Может быть, Мезилане как раз и отправился за поисками добычи. Повезёт ему, вернётся он и выложит на стол семьсот крон, а ей скажет: вот вам за мебель. Никто лишнего платить не пожелал, да и товар больше не стоит. А сам подумает: хватит с меня этой нервической дамочки. Я под её дудку плясать не собираюсь — сделка на продажу подписана, на попятный не попрёшь! Суньте эти бумажонки в карман и скажите мне спасибо.

— Посоветуйте, господин Лыо, как мне теперь быть, — в отчаянии просила женщина.

И Лыо сказал:

— Приходите сюда сегодня же вместе с экспрессами1. Если застанете старьёвщика в лавке, прямиком заявите ему: «Господин Мезилане, вы неоднократно сокрушались, что мой гарнитур обременяет вас. Хорошо, я увезу свои вещи». Потом вы отправитесь к тому самому клиенту, который хотел приобрести мебель, и скажете: «Я слышала, что вас интересует обстановка для квартиры. У меня продаётся мебель, которая вам понравилась. Полторы тысячи крон, и она ваша».

Вдова так и поступила — пришла вторично, чтобы забрать свой гарнитур. Не один час пришлось воевать со старьёвщиком,выслушивать брань и угрозы. В конце концов мебель всё-таки погрузили на подводу и увезли.

Для Мезилане это был самый злосчастный день. Он носился по комнатам как угорелый, швырялся вещами, поносил Лейли Киви самыми гнусными словами. Лыо же молчал, не разделяя горести хозяина.

Ещё раз прогремел гром в лавке, когда Мезилане узнал, что мебель продана именно тому человеку, который должен был купить гарнитур, суливший старьёвщику большие деньги за комиссию.

— Кто же это, чёрт побери, свёл их обоих? — ругался Мезилане. — Стерва портовая, девка штурманская. Видеть не хочу эту морду. Придёт сюда ещё раз, вышвырну вон.

И снова помалкивал Лыо — как воды в рот набрал. Сторонился хозяйских огорчений и хозяйской злобы.

Изо дня в день обдумывая причины своей торговой неудачи, Мезилане стал подозревать приказчика в сговоре с вдовой и однажды, встретив её на улице, подверг Лейли Киви допросу:

— Значит, удачно продали гарнитурчик?

— Продала, — ответила вдова.

— Хорошие деньги выручили?

— Разумеется.

— А сколько вы своему помощнику дали?

— Какому помощнику?

— Ещё спрашиваете? Да моему Лыо! Не надо плечиками пожимать. Он сам посовестился — рассказал мне обо всём. Да и к чему скрываться, ведь я и сам понял, кто у вас в советчиках был. Крон двадцать вы ему всё-таки отвалили?

— Нет, — ответила Киви, слегка смутясь, — ни цента!

— Выходит, он даром присоветовал.

— Да, Лыо ничего не взял, хотя я и предлагала ему.

Мезилане от злобы закусил губу. Ясно как божий день — эта недалёкая женщина выдала своего сообщника!

Часы только что отбили пять ударов, когда старьёвщик вернулся в лавку. Он закрыл наружную дверь, запер её на ключ и навесил засов. Потом хозяин отправился в заднюю неосвещённую комнату, где стояла конторка с бухгалтерскими книгами, и зажёг там электричество. Немного погодя старик позвонил куда-то по телефону, причём говорил очень тихо, прикрывая рот ладонью.