Сокровища «Третьего Рейха»

— Вы правда из полиции? — вскочила с места.

— Комиссар Бонне, — отрекомендовался тот. — А вы из партии, вывезенной самолетом из Марселя?

Девушка заплакала.

— Неужели?.. Неужели это правда? Мы уже потеряли всякую надежду…

— Не знаете ли Генриетту Лейе?

— Боже мой, она здесь, рядом! — Девушка показала на стенку.

Тяжелые деревянные двери, обитые железом, поддались с трудом. Бонне решительно переступил порог.

— Мы из полиции, мадемуазель Лейе… — начал и осекся. Бросился вперед, вытаскивая нож. Неужели они опоздали?

Проволока, на которой висело тело, не поддавалась, комиссар пилил ее, ругаясь сквозь зубы. Наконец перерезал. Осторожно положил Генриетту на пол, опустился рядом на колени. Зачем–то делал искусственное дыхание, хотя руки ее были уже холодными. Поняв, что уже все кончено, встал и снял шляпу. Девушка за его спиной плакала. Бонне выпроводил ее из гаража. Что же, ему не привыкать к таким ситуациям. Было только жаль Анри, которого он уже успел полюбить. Подозвал полицейского.

— Девушку и этого, — кивнул на надзирателя, — отправьте в город. Вызовите врача. А мы к «Игривым куколкам».

***

Спальня Грейта была на втором этаже. Он уже разделся, но никак не мог уснуть, ворочался с боку на бок, наконец не выдержал и встал. Посмотрел в окно — у Ангела еще горел свет, и Грейт прямо в пижаме спустился к нему выпить и поболтать.

Ангел сидел в глубоком кресле под торшером и что–то подправлял карандашом в рисунке на большом листе картона. Пристрастие Ангела к рисованию казалось Грейту мальчишеством, он всегда высмеивал это и сейчас не удержался, чтобы не поиздеваться.

— Вы работаете так, словно хотите выставиться. Но за вашу мазню не дадут и цента, а вы же практичный человек, Франц.

Ангел не ответил. Прищурив глаза, рассматривал рисунок и, кажется, был доволен. Полковник взглянул ему через плечо: длинная улица, здания, машины, люди у витрин…

— Я своим «Контаксом» сделаю лучше, — пробормотал. — Ив цвете…

Ангел произнес с сожалением:

— Если бы не отец, я мог бы стать художником. Он был таким же ограниченным человеком, как и вы, Кларенс, и порол меня за рисунки.

— Вы неблагодарное существо! Скажите спасибо отцу, что теперь не нищий.

— Конечно, — согласился Ангел, — и все же в человеке живет стремление к прекрасному.

— Ну и покупайте это прекрасное за доллары, — засмеялся Грейт. — Нынче за десяток монет можно объесться этим вашим прекрасным.

— Зачем же так грубо? — оборвал его Ангел. — Когда я покончу с делами, буду только рисовать. Вам нравится современная живопись?

— Это что? Штучки, в которых ничего не разберешь?..

— И мне не нравится, — вздохнул Ангел. — Люблю старых мастеров: умели показать человека… Во время войны у меня было столько натуры…

— Это в концлагере? — ехидно заметил полковник, но Ангел не обратил внимания на его тон.

— Да, я мог создать чудесные портреты. Вы не представляете, сколько разных лиц прошло мимо меня. Галерея заключенных! Я мог бы стать знаменитым, Кларенс…

— Такую натуру вы можете купить и сейчас за бесценок.

— Э–э, нет… Там у человека все было обнажено.

— Вы не стали бы знаменитым художником, Франц. Вы бы сошли с ума…

Ангел улыбнулся. Что понимает этот полковник? Тот, кто не потерял рассудок, отправляя каждый день сотни людей в крематорий, обладает стойкой психикой. Но о чем продолжает говорить Грейт?

— Есть еще одна причина, помешавшая вам. — Полковник налил себе виски, отхлебнул. — Конечно, я не разбираюсь в этом, но вы сами выдали себя, Франц. Я редко когда бывал на ныставках, но заметил: людей большей частью привлекают портреты сильных личностей. А вы видели в лагере лишь покорность. Ничего не вышло бы, Франц. Между прочим, это одна из ваших ошибок, и не только именно ваших, но и вашего фюрера и всей вашей компании. Всех вы не могли уничтожить — хотели оставить покорных и бессловесных, говорили, людей низшей расы. — Полковник допил виски. — Вас ловко дурачили, Франц.

Ангел произнес вдруг почти торжественно:

— Тринадцать из пятнадцати девчонок, вывезенных нами из Франции, уже покорились мадам Блюто. Все же грубая сила где–то нужна, и вы знаете это не хуже меня… — Бросил картину на стол и решительно поднялся. — Эта покорность обеспечивает успех нашему с вами делу.

Полковник вздрогнул. Он вдруг подумал о том, что тревожило его в последнее время: внешняя покорность девчонок, за которой скрывается протест. И где–то это прорвется, где–то кто–то обведет их вокруг пальца.

— Вы счастливчик, Франц, — сказал Грейт, — а я никак не могу не помнить о расплате.

— Э–э, пустяк! Если думать об этом, меня бы не хватило и на неделю… — Это было сказано так, что полковник понял: Ангел не соврал. Да и правда, страх перед расплатой раздавил бы Франца за несколько дней, если бы он позволил себе хоть на минуту расслабиться. Но как может Ангел не думать о расплате? И можно ли вообще не думать? Если можно, то что это: сила или легкомыслие? Так и не решив что, Грейт с любопытством уставился на Франца. А тот продолжал: — Если бы мы с вами, полковник, были сделаны из обыкновенного человеческого теста, нас бы одолевали обычные сомнения, терзания и черт знает что. Мы бы захлебнулись в эмоциях, разве не так? — Грейт не ответил, но Ангелу и не требовалось его подтверждения. Разглагольствовал дальше: — Мы с вами не люди, Кларенс, мы с вами тоже своего рода куколки, и судьба решает за нас. Кто–нибудь дернет за нитку, и мы пляшем.

— Вы куколка?.. — ткнул в него пальцем Грейт. — Не смешите меня! Вы — дьявол, Ангел, сущий дьявол. Еще тогда, во время нашего первого свидания в том франкфуртском ресторанчике, как его?.. Ага, вспомнил, в «Веселом аду», я оценил вас…

— Прекрасно, — рассмеялся Ангел, — мне это нравится. Мы с вами — дьяволы из «Веселого ада»…

Зазвонил телефон. Ангел снял трубку:

— Кто это?

— Звонят из полиции… — говорил кто–то по–французски с сильным акцентом. — По поручению мадам Блюто…

— Вы говорите по–английски? — перебил Ангел.

— О–о, гораздо лучше, чем по–французски, — отозвался тот. — Слушайте меня внимательно. Только что на «Игривых куколок» сделала налет полиция. Мадам Блюто успела позвонить сюда. Можете мне верить. Ваши телефонные разговоры записываются, только сейчас я отключил аппарат. Ваш особняк блокирован. Одна полицейская машина на бульваре, а еще две отрезали отступление через сад. Есть ордер на ваш арест. Все, я спешу…

— Подождите! — заорал Ангел. — А что с Блюто?

— Ее арестовали.

В трубке щелкнуло, и Ангел со злостью бросил ее.

— Плохие дела, Кларенс… — Щеки его побелели, и это было настолько удивительно, что полковник улыбнулся. Ангела передернуло. — Я не шучу!

Грейт положил руку на его плечо.

— Я слышал все. Но у нас еще есть время…

— Полиция окружила здание.

— Попробуем прорваться. — Полковник окинул взглядом комнату. — Сейчас вы, Франц, подойдете к. окну и начнете раздеваться, потом выключите свет.

— Зачем?

— Делайте что вам говорят! — прикрикнул Грейт.

Ангел пожал плечами, но подошел к окну, снимая пиджак. Затем потянулся к торшеру, выключил свет.

— Я понял вас, — прошептал в темноте, — полицейские подумают, что мы легли спать.

Грейт слегка отодвинул штору, выглядывая. Подозвал Ангела.

— Видите, где их машина? — ткнул пальцем. — Метров за пятьдесят от дома…

— Да, все выходы отрезаны.

— Позовите Густава! — Полковник незаметно перешел на начальственный тон.

Ангел выбежал в прихожую. На цыпочках пробежал по коридору и тихо позвал:

— Густав… Ты слышишь меня, Густав?

Тот валялся на диване, рассматривая иллюстрированные журналы. Мгновенно вскочил.

— Чего вам?

— Иди–ка сюда. И тише…

Полковник снимал с себя пижаму прямо в коридоре.

— Нас окружили, Густав! — Тот потянулся к заднему карману. — Нет, подожди… Сейчас попробуем незаметно сесть в машину. Ты откроешь ворота. За нами пойдет полицейский «паккард», ты задержишь его. Автоматная очередь по шинам… Отходи, где–нибудь пережди ночь, а завтра позвони рыжему, он тебя устроит.

Густав кивнул и вытащил из–за шкафа автомат. Занял позицию у выхода из дома.

— Никаких вещей! — предупредил Грейт Ангела. — Только деньги, бумаги, и посмотрите, чтобы не осталось ничего, что могло бы навести их на наш след.

— Я не такой дурак… И не держу у себя ничего компрометирующего.

— Не вздумайте только включить свет в своей комнате.

Ангел обиженно хмыкнул:

— Я не ребенок.

Грейт побежал к себе на второй этаж. Решил не выключать свет и передвигался по комнате так, чтобы его тень не падала на окна. Пробрался на корточках от шкафа к столу, внимательно осмотрел содержимое чемоданов, отобрал все бумаги, фотографии, документы, оставил только белье и одежду. Проверил карманы в костюмах и плаще, натянул поверх сорочки спортивную куртку, надел ботинки на толстой каучуковой подошве. Пистолет положил во внутренний карман куртки. Еще раз внимательно осмотрел комнату и спустился к Ангелу.

Франц собирался, присвечивая карманным фонариком. Грейт посмотрел на окна. Ангел тщательно закрыл их шторами.

Полковник подождал немного, недовольно наблюдая за сборами Франца. Наконец не выдержал:

— У нас не так уж много времени…

— Если бы у вас было столько бумаг! — огрызнулся Ангел, но уже через несколько минут сообщил: — Все!

Стоял с небольшим саквояжем и выжидательно смотрел на Грейта. Тот приказал:

— Выйдем черным ходом. К машине ползти. Я открываю дверцу, вы, Франц, садитесь со мной. Ты, Густав, бежишь к воротам и открываешь их, как только я заведу мотор.

«Форд» стоял среди газонов, на бетонированной дорожке, ведущей к гаражу. Доползли к «форду» и немного полежали между машиной и газоном. Здесь вряд ли. кто мог их заметить — надо было подойти вплотную, чтобы увидеть их.

Полковник поднялся на локти, осторожно вставил ключ в замок, и тот щелкнул тихо, почти неслышно. Но Ангелу показалось, что кто–то выстрелил у него над ухом из пистолета. Даже приподнялся, чтобы бежать, не зная куда и как, но бежать…

— Тихо, вы… — сердито прошептал полковник. Он присел перед дверцами, открывая их. Тяжело навалился животом на сиденье, даже пружины заскрипели. Ангел забрался в машину следом за Грейтом. Согнувшись под щитком приборов, приказал Густаву:

— Давай к воротам!

Тому не надо было повторять: скользнул между газонами как уж и сразу исчез с глаз.

Мотор зарычал сердито и громко — на всю улицу; он заглушил скрип ворот. «Форд» словно прыгнул в черный проем, заревел еще сильнее и, ударявшись крылом о столб, выскочил на улицу.

«Паккард» двинулся за ним сразу, мягко и неслышно, словно пантера. Рев мотора «форда» заглушил остальные звуки» и полицейская машина катилась будто по инерции, даже автоматная очередь в этом гуле показалась нереальной. Затем автомат отозвался еще раз, более уверенно, и «паккард» сразу метнулся в сторону, остановился вздрагивая.

Густав не мог не попасть — когда–то с завязанными глазами лишь по звуку сражал человека на расстоянии пятидесяти метров, был уверен, что прошил шину «паккарда» первой же очередью, и стрелял второй раз для страховки. Убегая, старался держаться ближе к деревьям, чтобы не зацепила случайная пуля.

Ему стреляли вслед, но это не волновало Густава: эти полицейские плохо стреляют, а в такой темноте да еще из пистолета. Стреляя, они потеряли время, и Густав, метнувшись в переулок, знал, что его уже не догонят.

В самом деле, выстрел раздался где–то далеко на перекрестке. Густав спрятал автомат под пиджак и позволил себе перейти на быстрый шаг — начинались людные кварталы, и не хотелось привлекать внимания прохожих.

Он остановил первое же такси и приказал отвезти себя в противоположный конец города. Там дождался другой машины. Она довезла его до портового кабака, где Густав и пробыл до утра.

***

Вильгельма Крюгера можно было назвать олицетворением добропорядочности. Низкорослый, тучный, но подвижный, он носился пулей из угла в угол комнаты и говорил удовлетворенно:

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне, поскольку более надежного укрытия вам не найти во всем городе. Единственный, кто знает об этом, — мадам Блю–то. Но она не заинтересована, господа, выдавать вас. Если вы улизнете, старой ведьме будет гораздо легче выкрутиться: не она же вывозила девчонок из Франции. — Подкатился почти вплотную к Ангелу, произнес сладко: — Так что с этой стороны позиции ваши безупречны. Но вы уверены в том, что оторвались от преследователей?

Крюгер обращался главным образом к Ангелу, будто от того одного зависело решение всех вопросов, и Грейту, который в последнее время чувствовал себя хозяином положения, это не очень понравилось. Счел необходимым вмешаться в разговор и произнес с достоинством:

— Мы не мальчишки, мистер Крюгер, и знаем, чем это пахнет… «Форд» бросили в противоположном конце города и добрались к вам на такси.

— О–о! Пусть извинит меня господин полковник, я никогда не сомневался в его умении заметать следы, — сказал Крюгер так, что трудно было понять, говорит он это серьезно или иронизирует. — Итак, наши позиции и с этой стороны безупречны. Однако, насколько я понимаю, вас не прельщает длительное пребывание в этом городе, хотя я считаю Танжер городом не только приличным, но и перспективным со всех сторон. Если бы эти местные обезьяны не совали свои грязные носы в наши дела… Но, господа, это, в конце концов, тема для другого разговора. А вам необходимо как можно быстрее смыться отсюда. Правильно я думаю, господа?

Ангел вздохнул, и Грейт понял, что у его компаньона все еще трясутся поджилки. Поэтому и решил взять на себя инициативу в переговорах.

— Мы покроем все затраты, мистер Крюгер, и надеемся, что за деньги в этой мерзкой стране…

— Не всегда… не всегда… — покачал головой толстяк и остановился перед Грейтом. — Сейчас, наверно, полиция блокировала все выходы из города, а мы, — вздохнул сокрушенно, — к сожалению, не можем купить всю полицию… Там есть ортодоксы, которые считают Марокко чуть ли не великой державой, понимаете, какая наглость, господа! С этими аборигенами трудно договориться, и я не в силах гарантировать вам ничего, полковник, кроме собственного гостеприимства, конечно.

Ангел зябко повел плечами.