Помоги проекту - поделись книгой:
Телефон зазвонил — Миронов схватил трубку. Фу ты, не то! Глухо, почти равнодушно ответил. Чтобы ослабить разочарование, встал, прошелся по комнате.
Ему подумалось, что ровная плоскость светомаскировочной бумаги, закрывавшей окно, могла бы, пожалуй, символизировать ситуацию, в которой оказались отдел связи штаба фронта и он, Миронов, начальник отдела: неизвестность. Черная бумага будто школьная доска, а на доске можно написать все что угодно. Пока же судьба вывела лишь несколько слов внезапно оборванной радиограммы: «Ведем бой в окружении. Пытаемся…» Да, еще: местонахождение группы — недалеко от Пскова, километров шестьдесят к северу. Это передал радист по кличке «Соловей». На аварийной волне. Другой связи с группой, кроме как по радио, нет. Вот и выходит, надо ждать. Но появится ли хотя бы еще одно слово на черной доске, выведет ли его точками и тире «Соловей»?
Молчат радиоволны — плановые и аварийные, молчит телефон.
Миронов снова сел за стол. Какая же трагедия приключилась по ту сторону линии фронта? Многое отдал бы начальник отдела связи за намек, за любое сообщение. Сам бы пошел по лесным тропкам, через ручьи и овраги, к «Соловью». Да кто пустит!
«На войне у каждого свои обязанности, — сказал себе Миронов. — У тебя — руководить, ждать вот так, наконец. Ждать — это тоже служба. Если надо. А может… может, уже не надо? Может, «Север», драгоценный «Север», о котором немцы и понятия не имели, уже у них в руках? И шифр… Как же так, товарищ подполковник? Ты отвечаешь за подготовку радистов, способных в самых критических, самых невероятных обстоятельствах уничтожить секретнейшую радиостанцию, лишить врага возможности заполучить ее. А вдруг «Соловей» не сумел это сделать? В чем же тогда ошибка?»
Снял трубку, быстро завертел диск, соединяясь с радиоцентром. Попросил позвать Стромилова.
— Николай Николаевич?
— Да, я. Слушаю, — низкий голос воентехника звучал устало. — К сожалению, никаких новостей.
— Догадываюсь. Ну, вот что: ждем еще сутки, и баста. Вы как думаете?
— Точно так, Иван Миронович. Все сроки прошли. Да вы ступайте домой, я позвоню, если что.
Ступайте… Стромилов всегда так — готов на себя навалить сто дел, чтобы помочь. И должность у него такая — помощник начальника отдела.
— Ладно, — сказал, помолчав, Миронов. — Только не медлите, сразу вызывайте. В любом случае.
Он не был дома уже двое суток. И на улице тоже. Резкий, влажно-холодный ветер с Невы ударил в лицо, было приятно вдохнуть его всей грудью. Направился в темень привычно, не выбирая дороги.
Сколько лет он шагает по этим улицам? Еще до революции — на завод; в девятнадцатом, комсомольцем — на гражданскую войну. И потом… Нет родней ему, Миронову, города, нет сильней боли за него, отрезанного, отгороженного цепями вражьих войск. 28 августа отошел на восток последний эшелон, занят Шлиссельбург, южный берег Ладоги. Финны жмут — тоже на подступах к городу. Вот оно что значит — блокада. До войны не очень вспоминали это слово. И то — исторически. «До войны… — продолжал размышлять Миронов. — Четыре месяца прошло, а кажется — целая вечность. Сколько же еще впереди?»
Он не заметил, как добрался до Боровой, до своего дома. Уже в подъезде, когда поднимался по отлогим ступеням, мысли снова вернулись к исчезнувшему «Соловью», к делам, оставленным в штабе. Плечи сами собой ссутулились, горестно сомкнулись на переносице брови. Таким и отворил дверь в квартиру.
Теща встрепенулась:
— От Верочки недобрая весть? Или с детьми что? Лица на тебе нет, Иван!
Он торопливо отвернулся.
— Показалось. Сам хотел спросить, нет ли письма.
— Не-ет.
Миронов вдруг остро ощутил неуютность, заброшенность своего дома. Бывало, кидалась к нему в прихожей восьмилетняя Нина, искала в кармане шинели гостинец, а потом и годовалая Люся устраивалась на руках. Такая встреча рассеет усталость самого трудного дня… Где они теперь, девочки? Как с ними Вера, жена, управляется? Работой ее не удивишь — прядильщицей была на фабрике Халтурина. Да только вот одна теперь, одной сложнее. Мать-то ее на эвакуацию не согласилась. Миронов покосился на тещу, вспомнил, как твердо она ему сказала: «Прядильщицу отправляй, а наборщица останется. Я останусь».
Он быстро улегся. Устал, а не спалось. И мысли все те же: «Соловей», блокада, эвакуация. В клубок все смоталось, перепуталось — не разорвешь…
Встал рано, начал собираться. Поглядывал на телефон, злясь, что черный аппарат так и промолчал всю ночь.
Теща позвала за стол. Разливая в стаканы кипяток, подкрашенный вроде бы настоем шиповника, а может, еще и остатками настоящего чая, спросила, поджав губы, как бы невзначай:
— Послышалось мне, будто во сне ты радиста какого-то звал. Сон, что ли, мучил?
— Сна не видел, — помедлив, сказал Миронов. — Товарищ без вести пропал. Ищем.
— Бе-е-еда, — вздохнула теща. — Дай бог, чтоб нашелся, дай бог! Ты ищи, Иван, ищи. Найдешь!
Лицо Миронова просветлело. Ему вдруг стало покойно, и пришла уверенность, которая всегда сопутствовала ему в работе — с самого начала, с тех пор, как окончил военное училище связи. Слова пожилой женщины, забота о неизвестном ей человеке подняли надежду, что все будет в порядке, как надо, как велит ему, Миронову, и его товарищам служба. Всякое могло случиться с «Соловьем», но «Север», конечно, не попал к врагу. Не должен был попасть и не попал! Ничего, что телефон ночью молчал, — все обойдется.
Он с благодарностью взглянул на тещу, надевая шинель. И попрощался особенно тепло — так не получалось уже давно в суровой спешке войны.
После осенней слякоти последних дней вдруг похолодало. Ветер жег щеки, забирался под шинель. Миронов порядком продрог, пока добрался до штаба, но в кабинете — стылой, давно не топленной комнате — все же разделся, словно бы для того, чтобы встретить событие, которого он ждал, в виде, подобающем начальнику отдела.
Зазвенел телефон, и он пошел к нему, стараясь не спешить излишне и удивляясь, что все разыгрывается, как по нотам, как он надеялся, верил, ожидал.
В трубке проговорили знакомым, но совсем не стромиловским голосом. В ответ оставалось сказать обычное:
— Есть, товарищ генерал. Через пять минут буду.
Кресло возле большого письменного стола было глубокое, покойное, но Миронову оно показалось жестким и неудобным. Верно, оттого, что еще по тону, каким генерал вызвал его по телефону, почувствовал нечто тревожное и неприятное. А разговор между тем пошел обыденный: генерал спросил, чем Миронов собирается заняться сейчас, с утра, и он ответил, что намеревался ехать на узел связи, а потом на завод, где делали агентурные радиостанции, — этот маршрут для Миронова в последний месяц стал обычным.
Генерал выслушал, помолчал, будто прикидывая, что важнее — отпустить подполковника по делам или сообщить, зачем вызвал. Потом, без всякого перехода, сказал:
— Вы ждете сигналов от «Соловья»? Не ждите.
— То есть как?.. — Миронов привстал, опираясь на подлокотник. — Еще же не все шансы…
— Все. Все шансы исчерпаны. «Соловья» нет, и всей его группы тоже. Погибли в бою. Скажу еще, что шифр радист успел уничтожить, а вот взорвать рацию — нет. А почему — нам с вами, наверное, уже никогда не удастся узнать. Какая-то оплошность была допущена. Простим человека, павшего смертью героя.
Генерал умолк, достал из коробки «Казбека» папиросу, закурил. Миронов сказал:
— Значит, «Север» у них?
— У них. Заполучили наконец станцию. Карательную операцию проводила абверкоманда 304. Знаете? Та, что под началом майора Клямрота. Он, поди, уже дырку сверлит на мундире под Железный крест. Будет теперь, прохвост, перед другими прохвостами куражиться: я, мол, добыл. За «Севером», думаю, не одна контрразведка вермахта охотилась. Гестаповцы небось тоже рвали и метали, чтобы узнать, что за чудо у нас действует.
— Значит, «Север» у них, — повторил Миронов, но уже без вопросительной интонации и вроде бы не генералу сказал — себе. — Это меняет дело.
— Конечно, меняет. Только намного ли?
— Думаю, да.
— А я — нет, — возразил генерал. — Не уверен. Давайте рассудим. Скажем, наш «Северок» представлен командующему группой армий фон Леебу. Или, допустим, Гиммлеру. Даже самому Гитлеру. Ну, и какие могут быть последствия?
Миронов пожал плечами, но генерал и не ждал ответа на свой вопрос.
— Предположим, их контрразведка узнала, какой именно радиостанцией пользуются партизаны и подпольщики в их тылу. Ну, и что же? Ведь «Северов» все больше и больше у нас будет. Не могут же они тратить на устранение каждого радиста столько жизней карателей, сколько они положили за «Соловья». А мы с вами — мы учтем промах, что надо, усовершенствуем и постараемся намного увеличить потери врага, чем ускорим победу. Далее. Допустим, они скопируют «Север». Сделают такую же радиостанцию. Но для чего она им? Где им взять в нашем тылу своих партизан, даже своих сторонников? Ведь «Север» — это не только техника. Это — идеология! Я уверен, фашисты ломают голову, откуда взяли мы такие радиостанции. Клямрот, контрразведчик, конечно, наводит тень на немецкую разведку. Она, мол, прохлопала. А где ей было взять сведения о «Северах», когда их к началу войны и в природе не существовало? Ни у нас, ни в Англии, ни в Америке, ни в какой другой стране. Мы с вами, Иван Миронович, разумеется, должны сделать все необходимое, чтобы фашисты этого так и не узнали… А впрочем, верьте не верьте, одну рекомендацию я бы им дал. Пусть-ка почитают школьный учебник «История СССР». Там сказано, откуда у нас «Север». Не впрямую, конечно, но сказано! — Генерал встал, пристукнул костяшками пальцев по столу. — Завтра представьте мне соображения, как улучшить подготовку радистов, чтобы случай с «Соловьем» не повторился. Техническую сторону продумайте получше. До завтра!
Миронов прикрыл дверь кабинета и медленно пошел по коридору.
Он старался разобраться в своем состоянии. Нелегко было услышать от генерала печальную весть, но это его, Миронова, служба, и он готов был держать ответ. Только, вот… Ждал баню, выговор, проработку, а получил, собственно говоря, лишь умный урок. Даже прилив бодрости чувствовал, хотелось поскорее приступить к делам, ежедневным своим делам, потому что с потерей одной радиостанции борьба действительно не прекращалась. Наоборот, ее предстояло расширять, ожесточать.
«А насчет истории, — думал Миронов, — насчет истории верно сказано. Когда же это, в самом деле, началось? В 1940-м? Нет, раньше, в 1930-м. Впрочем, еще раньше. А точнее? Точнее, пожалуй, ответит только один человек. Борис Михалин. Он ведь сказал первое слово, а мы подхватили. От Михалина все пошло».
Долг памяти
Для того, чтобы объяснить читателю, что такое есть предлагаемое сочинение, я нахожу удобнейшим описать то, каким образом я начал писать его.
Весна 1967 года была в Москве теплой и дождливой. В мае часто гремели грозы.
Молнии весело раскалывали небосвод, словно бы фотографической лампой-вспышкой высвечивали суриковые крыши, белые торцы новых домов, серо-блестящий асфальт. В открытые окна редакции тянуло запахом тополиной листвы, мокрой земли, горьковатым выхлопом автомобильных моторов.
Мы сидели в маленькой, загроможденной столами комнате и писали очерк.
На зеленом сукне лежали блокноты. Записи в них мы сделали несколько дней назад в городе Всеволожском, что километрах в двадцати пяти от Ленинграда. И все — о первом секретаре райкома Михаиле Романовиче Васьковском. Человек он известный: был делегатом XXIII съезда партии, депутат Верховного Совета Российской Федерации.
Встреча произошла не сразу. «С утра уехал в совхоз», — сказали в райкоме. «В какой?» — «Не то в Ручьи, не то в Лесное». Нашли наконец, а он просит: «Извините, дел по горло, если не торопитесь, приходите домой вечером».
Сам отворил дверь — быстрый в движениях, с лицом обветренным, загорелым. Сразу заговорил о севе, фермах, надоях, кормах, обязательствах. Предложил: вот бы об этом и написать — о людях, о буйно зацветающей земле.
Но сейчас нам был нужен только он, Михаил Романович, его биография. Подробности тех уже далеких дней, когда секретарь Всеволожского райкома был так юн, что его звали просто Мишей.
Васьковский наконец сдался, стал рассказывать. Но ему что-то мешало, он временами умолкал, глядел на дверь. Потом признался:
— Жена должна вот-вот новости привезти. За дочь волнуюсь. Внука жду. Скоро дедом стану.
Сказанное еще резче определило временную дистанцию от нашей встречи до событий, о которых шла речь, а значит, и необходимость записать, сохранить для будущих поколений еще одну — тысячную или миллионную — страничку летописи войны, партизанского движения, обороны прекрасного и мужественного города — Ленинграда.
И вот в Москве, справляясь с записями в блокнотах, мы писали очерк.
Труд наш в тот час был несколько незаконным. Издавна в редакциях газет существуют дежурные. Их задача, когда уже номер совершенно готов, прочитан корректорами и выверен метранпажами, подписан редактором к печати, внимательно прочитать его еще раз, на всякий случай — не допущена ли все же ошибка. Таким дежурным полагается приходить на службу попозже, отдохнувшими, сосредоточенными, внимательными. Оттого их зовут «свежими головами».
Один из нас был «свежей головой», ему полагалось отдыхать. Но мы работали, дописывали очерк. Он был по-газетному коротким и назывался «Лесная азбука Морзе». Не обошли мы в нем и колхозную весну, как просил Васьковский, но основу очерка составляла глава о прошлом, о войне.
Вот эта глава.
Отряду лучше всего подошло бы название «Летучий». Совершит диверсию и, пока фашисты за ним погоню организуют, уже в другом месте хозяйничает.
Быстрота и натиск были девизом отряда. Оно и понятно: двадцать пять его бойцов — спортсмены-скороходы, бывшие студенты Ленинградского института физической культуры имени П. Ф. Лесгафта.
В декабре 1941 года лесгафтовцы ненадолго вернулись из лесов в Ленинград. Их командиру, мастеру спорта Дмитрию Косицыну, предложили в радисты щуплого с виду, выглядевшего моложе своих девятнадцати лет, бледнолицего и исхудалого паренька.
— Этот? — засомневался командир. — У нас не детский сад. Каждый достаточно нагружен. Нести за него рацию никто не сможет. Да и вообще отстанет в пути!
Косицыну показали радиостанцию — компактную, легкую, отрекомендовали и хозяина как снайпера эфира. Сам же он, студент военно-механического института Миша Васьковский, слов не тратил, только и сказал в отместку за «детский сад» командиру:
— На лыжах не хуже вас умею ходить. Не отстану!
Косицын махнул рукой, зачислил новичка в отряд.
Новые задания. Скоростные переходы по 40–45 километров, в мороз, по снежной целине, под вой неутихающей пурги. Миша пыхтит, из последних сил выбивается, а ни на шаг не отстает. «Музыкантом» прозвали его товарищи по отряду. Где-нибудь под разлапистой елью, в снежном окопчике включает он передатчик и отбивает дробь словно дятел.
Кажется, просто — знай только азбуку Морзе. Да нет, не так. Антенну сначала правильно сориентируй, настрой передатчик, добейся максимальной отдачи мощности — она ведь у крохотной переносной радиостанции невелика. К приемнику — своя забота: настрой в режим наибольшей чувствительности, среди множества работающих радиостанций найди единственную, необходимую тебе, отстройся от помех.
А еще сумей выбрать наилучшую по условиям передачи волну да быстро зашифруй сообщение, обычные слова преврати в мудреную вереницу цифр. И сеанс связи обязан провести коротко, лаконично — разведывательная радиослужба гитлеровцев не дремлет, каждый сигнал неизвестной ей рации стремится засечь, запеленговать.
Обязанностей немало. Но справлялся со всеми с ними Миша Васьковский мастерски. Стучит, стучит ключом, и каждый раз у радиограммы новое содержание: то взорван мост, то разобрана колея, то уничтожено столько-то врагов. Особенно ценны разведывательные сведения: «Сегодня по железной дороге… идет переброска танков, орудий, войск. Прошел один эшелон, через полчаса — второй, потом — третий. Охрана путей усилена».
«Вас поняли, вас поняли! — несется в ответ с мощного радиоузла, обслуживающего партизанские рации-малютки. — Продолжайте наблюдение!»
На рассвете наша авиация нанесла мощный удар по скоплению противника. И опять оттуда, из-за линии фронта, слышно: «Ти-та, та-та… та-та-та… Уничтожено… Прямые попадания…»
Без малого два года провел во вражеском тылу комсомолец-радист Михаил Васьковский. За боевой подвиг наградили его орденом Красного Знамени. Все горячо поздравляли. И начальник отдела связи Ленинградского штаба партизанского движения подполковник Шатунов тоже крепко пожал руку одному из лучших своих радистов. Но вот однажды — тоже во время краткой побывки в Ленинграде — сделал Шатунов Васьковскому крепкое внушение.
За что? Радистам запрещалось участвовать в боях, ведь потеря радиста означала потерю связи с отрядом. Но Васьковский нарушил правило, принял участие в смелой вылазке, снял фашистского часового. Хорошо, что кончилось все благополучно, а если бы…
Александр Михайлович Шатунов был строг. Может, оттого, что сам хорошо изведал тяготы боев. Сражался в героическом гарнизоне Ханко, проявил большое искусство, поддерживая связь с Большой землей в очень сложных условиях. Теперь с неменьшим искусством руководил партизанской связью.
По-уставному «смирно» стоял перед ним радист. Нелегко ему выслушивать выговор. Но самое худшее еще последует. Вот сейчас:
— В следующий рейд пойдет другой радист. Вы останетесь на узле.
Подполковник видит, как побледнел Миша. Мысленно был для него радист просто Мишей — любил его подполковник, словно сына. И как не понять: тяжело парню расставаться с товарищами, выключиться из боя, ставшего его жизнью. Но пусть пока «отдохнет». Дисциплина есть дисциплина. Об этом решении узнают другие радисты. В науку.
Васьковского определили на узел связи. Теперь он принимал радиограммы, посылаемые другими: «Та-та, ти-та…»
«Отдых», конечно, относительный. Ленинград — город не тыловой, город воюющий, фронтовой. Тут каждый чувствует себя бойцом. А для радистов узла связи партизанского штаба боевая работа — это долгие вахты, напряженное ожидание, когда выйдет на связь корреспондент, волнение за него — выйдет ли? И еще — кропотливая борьба с помехами, выуживание из тесного эфира нужных сигналов. Он, Васьковский, знал, какой ценой доставалось за линией фронта иное сообщение, и старался вовсю.
Вот только зависть к тем, кто посылал ему дробь морзянки на обозначенных в расписании волнах, не проходила. И не оставляла нового радиста узла надежда, что он еще вернется к товарищам из отряда, пустит, как в прошлом, свою «музыку» откуда-нибудь из лесу, под самым носом у фашистов.
Но было и другое чувство. Здесь, на узле, Михаил узнал, как много радистов-разведчиков действует во вражеском тылу вокруг Ленинграда. Это радовало молодого бойца. Ведь каждый работает на победу.
Курьер принес полосы. Сразу две. Так бывает: в типографии, видно, шли на пределе графика. «Свежей голове» следовало приниматься за дело, читать.
Это был номер за 8 мая, в канун Праздника Победы.
В конце номера скорбные слова некролога. Мы прочли их волнуясь. Оказалось, скупые петитные строчки имели прямое отношение и к очерку, который мы писали, и к той работе — мы тогда еще не знали этого, — которая завладеет нами надолго. Именно это заставляет нас привести некролог полностью, таким, каким мы увидели его впервые:
«После тяжелой и продолжительной болезни скончался член КПСС с 1929 года, ведущий конструктор и изобретатель в области радио инженер-подполковник Михалин Борис Андреевич.
Б. А. Михалин родился в 1907 г. в семье крестьянина. С 13 лет начал свою трудовую деятельность. Почти 30 лет жизни он отдал делу укрепления обороноспособности нашей Родины. Под руководством и при непосредственном участии Б. А. Михалина были разработаны образцы и организован серийный выпуск широко известной переносной радиостанции «Север», успешно применявшейся в партизанских соединениях и частях Советской Армии в годы Великой Отечественной войны.
За выполнение ответственных заданий командования и большой вклад в развитие военной техники Б. А. Михалин награжден 11 орденами и медалями.
Память о Б. А. Михалине, талантливом военном инженере, скромном и принципиальном коммунисте, хорошем друге и товарище, навсегда сохранится в наших сердцах.
Группа товарищей».
Поделиться книгой: