Помоги проекту - поделись книгой:
— Миша, пожалуйста, побыстрее!
— Стараюсь, Нелли Робертовна! Стараюсь! Кто ж знал, что будет авария и с самого утра огромная пробка?
— Будь так любезен, поторопись! Мы уже опаздываем!
— Делаю, что могу.
— Ну вот. Опоздали. Теперь я совершенно точно ее не найду. Ну почему в доме нет ни одной Марусиной фотографии!
— В телеграмме же ясно написано: «Встречать не надо».
— Вот и ты меня осуждаешь.
— Нелли Робертовна! Я всего лишь шофер, разве я смею!
— Все меня осуждают. За телеграмму, за то, что позвала в Москву наследницу. Вы все этого не хотите…
— Я-то уж вообще не при чем.
— Из-за вас я столько колебалась, а теперь опаздываю к поезду. Опоздала. Побыстрее, пожалуйста, Миша!
— Теперь-то зачем торопиться? Поезд все равно уже пришел. Если только он тоже опоздает.
— Вдруг она еще на вокзале, ловит такси? Вдруг она поедет в московскую квартиру? А там никого! Все на даче!
— Ничего, сообразит. И потом: вы ее никогда не видели, эту Марусю, даже лица не представляете. Теперь точно разминемся.
— Ничего, узнаю как-нибудь. Сердце подскажет, ведь Эдуард — ее отец. Я просто обязана была ее встретить! Она же Бог знает, что подумает! Что ее не ждут, не хотят видеть…
— А ведь действительно не хотят.
— Это была воля Эдуарда. Он так решил. Вы все должны считаться…
— Господи, вот ненормальная!
— Да кто!
— Девица. Мечется, как сумасшедшая! Да куда ж она? А?
— Миша, тормози! Миша!!!
На асфальте красные пятна. Кровь. Такой же красный туман у Нелли Робертовны в глазах, словно ожила одна из картин ее покойного мужа, Эдуарда Листова. Картина в красных тонах. Какой ужас!
…Толпа возле сбитой машиной девушки собралась почти мгновенно, народу на площади трех вокзалов в любое время суток полно. Мгновенно кто-то по мобильному телефону вызвал «скорую» и милицию.
— Пустите, я врач!
— Миша! Ужас какой, Миша!
— Да жива она, жива!
— Сама под колеса кинулась!
— Сумочку у нее бритвой разрезали. А там, наверное, все деньги были. Вот и заметалась.
— Приезжая, с поезда должно быть. Вон и чемодан.
— Миша!
— Граждане, пропустите!
— Где же «скорая»?
— Граждане, дайте пройти милиции! Кто сбил женщину? Чья машина? Кто свидетель?
Пока к месту происшествия ехала «скорая», человек, назвавшийся врачом, оказывал девушке первую медицинскую помощь, а один из милиционеров попытался выяснить ее личность. Из открытого чемодана была извлечена маленькая черная сумочка на длинном ремешке.
— Так. Документов нет. Но вот заложенная страничка, на ней писано «папа». Листов Эдуард Олегович…
— Миша!
— Нелли Робертовна!
— Господи, да это же она! Она!
— «Скорая»! Наконец-то!
Нелли Робертовна Листова была близка к обмороку. Ее шофер тоже находился в подавленном состоянии, хотя свидетели в один голос утверждали, что девушка сама бросилась на проезжую часть. Сотрудник милиции заполнял протокол.
— Нелли Робертовна? Вам плохо? — заикаясь от волнения, спросил шофер.
— Дайте кто-нибудь женщине капель! Врача сюда!
…— Как она? — спросила вдова Эдуарда Листова врача «скорой» после укола. — Жива?
— Жива. Сотрясение мозга. Пока без сознания от болевого шока. Похоже, что сломано два ребра. В больницу надо.
— А кровь? Откуда кровь?
— Головой об асфальт ударилась, но, по счастью, не сильно. Шофер почти успел затормозить. Молодец.
— Я поеду с ней!
— А вы, простите, кто?
— Я знаю эту девушку. Вернее, я ехала ее встречать…
— Родственница? Знакомая?
— Родственница, да.
— Вы-то сами как себя чувствуете?
— Почти нормально. Просто не понимаю, как это так случилось? Как? Она ехала в Москву, к нам, и… Миша! Поедем, Миша!
— Сожалею, но водитель будет задержан до выяснения обстоятельств. Человека сбили. Хотя дело, кажется, ясное, девушка сама виновата, но надо оформить все как положено. На случай, если она и ее родные предъявят претензии.
— Господи, да мы заплатим, за все заплатим! Не может быть никаких сомнений по этому поводу! За лечение, за врачей. Миша!
— Я потом приеду, Нелли Робертовна. Езжайте. Куда ее? — мрачно спросил шофер Листовой у врача «скорой».
— Пока в Склифософского…
— Нет-нет! — засуетилась Листова. — В хорошую частную клинику!
— Да где ж мы вам сейчас…
— Тогда в отдельную палату. Я все оплачу. Умоляю! Сделайте что-нибудь! Ну, как же это, а? Как же?
— Маруся…
Как же больно! В глазах кровавый туман, да и открывать их больно. Лучше закрыть. А чей-то голос такой ласковый, тихий.
— Маруся…
Это мама, ее мама. Только она называет Марусей. Она дома? Все, слава Богу, кончено. Страшное позади, мама теперь будет заботиться, будет всегда рядом
— Как ты себя чувствуешь, Маруся?
— Ни… чего.
— Голова, да? Сильно болит голова?
— Да.
Вот разговаривать сейчас хочется меньше всего. И глаза открывать не хочется. Голова, действительно, болит, и грудь болит. Как же она так? Ведь что-то случилось? Что-то ужасное? Перед тем как эта машина…
— Ай!
Деньги и документы. Пропали все деньги и все документы. Что же это? Как же мама ее нашла?
— Ты, Марусенька, лежи, отдыхай. И не беспокойся: все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.
Нелли Робертовна на цыпочках вышла из палаты.
— Надо бы родственникам сообщить, — тихо произнес врач.
— Я ее родственница. Жена ее отца. Покойного, увы. Но в Москве у девушки никого больше нет. Она ехала к нам. А ее мать… Не надо пока никого беспокоить. Ведь никакой опасности нет?
— Для жизни, да. Никакой опасности. Надо сказать, что ваша юная родственница еще легко отделалась! Но травма, возможно, была серьезнее, чем…
— Вот вы сначала все выясните, сделайте снимки, анализы, а потом сообщим ее матери. Все равно деньги, которые я плачу вам, она не в состоянии будет заплатить. Это понятно?
— Да. Вполне.
— А за девушкой я поухаживаю сама. Посижу с ней.
— Кажется, уснула, — и медсестра вышла из палаты. — Я сделала ей укол.
— Хорошо, — кивнул врач. — Пусть спит. Кстати, ее вещи вы заберете или отправить в камеру хранения?
— Я все заберу. Не надо никакой камеры.
…Через полчаса Нелли Робертовна Листова сидела возле кровати спящей девушки и читала письма своего покойного мужа Эдуарда, адресованные другой женщине. Женщине, родившей ему внебрачного ребенка. Читала и плакала, хотя никакой любви в этих письмах не находила. Более того, они напоминали отписки. Эдуард Листов мало заботился о том, как растет его дочь, что она любит, чего не любит, часто ли болеет, хорошо ли учится.
«…сейчас очень занят. В следующем месяце состоится выставка моих работ в Париже, обязательно должен присутствовать. Конечно, места у вас красивые, и зимой, как и летом, должно быть, очень хорошо. Но приехать нет никакой возможности. Знакомые жены давно продали тот дом, в котором я когда-то жил, а остановиться у вас, Аля, мне представляется не совсем приличным…»
«…могли бы, конечно, приехать ко мне. Жена Нелли в курсе моих с вами отношений, но сказать с полной уверенностью, что она отнесется к вашему с Марусей приезду положительно, я не могу. К тому же, летом мы постоянно живем на даче, а кроме нас там постоянно находятся мой сын и внуки. Это очень шумная компания, и вам здесь было бы неприятно и неудобно…»
«…готов принять. Но о художественном училище думать пока рано. И вообще эта затея с живописью не представляется мне слишком уж обнадеживающей. Если есть материальные проблемы, немедленно сообщите. Готов выслать любую (подчеркнуто) сумму…»
«…не судите меня строго. Только сейчас начинаю понимать, как обделил себя в жизни. Часто о вас думаю, благо, что есть, кому напомнить. Я давно должен был забрать девочку к себе, а теперь получается, что поздно. Последнее время много болею, вам было бы неприятно увидеть меня таким после стольких лет разлуки. Я всю жизнь слишком уж идеализировал свою жену, слишком уж дорожил ее пониманием, а теперь получается, что попустительством. Она попустительствовала моим порокам, не могла родить мне ребенка, а потому удерживала, чем только было возможно. Проклинаю тот день, когда женился на Нелли. Лучше бы рядом со мной была простая женщина и дочь, которая меня бы по настоящему любила…»
Это было последнее письмо, судя по дате, самое длинное и откровенное, и Нелли Робертовна долго рыдала, читая его. Нет, не случайным было желание мужа развестись с ней, он долго к этому шел. И стало вдруг обидно, так обидно… Если бы эта светленькая девочка была ее дочерью. Но нет.
— Как удивительно похожа на женщину с того знаменитого портрета! — прошептала Нелли Робертовна. — А ведь это лучшая картина Эдуарда!
Больше всего на свете ей захотелось вдруг, чтобы ничего этого не было: ни больничной палаты, ни девушки, лежащей на кровати, ни этих писем. Ничего. Что-то тревожное вторглось в размеренную жизнь, и дальше могло быть только еще тревожнее.
Из блокнота выпала старая фотография, Нелли Робертовна сразу же ее вспомнила. «Любимой женщине подаришь, когда попросит…»Так вот кому подарил снимок Эдуард! Матери этой Маруси! Еще одно свидетельство большой любви. А теперь еще завещание. Она вспомнила содержание. То, что разведясь с ней, муж не оставил бывшей жене никакого наследства, не удивительно.
«Все мое движимое и недвижимое имущество, в чем бы на момент моей смерти оно не заключалось, завещаю двум моим детям: Георгию Эдуардовичу Листову и Марии Эдуардовне Кирсановой. Последнюю официально признаю своей дочерью и законной наследницей половины всего, что я имею. Если же до того момента, как завещание вступит в силу и имущество мое должно будет по закону перейти к наследникам, один из них по каким-то причинам умрет, оставшийся в живых наследует и его половину».
Вот так. Ей, Нелли Робертовне, ни при каких условиях ничего. И первой своей жене, матери пятидесятилетнего Георгия, которая тоже еще жива, ничего. И внукам своим, если их отец, не дай бог, умрет в те полгода, что должны пройти до вступления его в права наследства, тоже ничего. Не любил Эдуард своих внуков. А вот эта девятнадцатилетняя девушка теперь миллионерша. Если, конечно, проживет еще полгода и подаст заявление о правах на наследство. А почему, собственно, не подаст? Теперь обязательно подаст. И тогда, если даже эта Мария Кирсанова умрет позже, чем через полгода, все перейдет к ее родне. По закону перейдет.
А если до того, как кончится полугодовой срок? Тогда все Георгию. Если потом умрет он — его детям. А как же Настя? Племянница Настя? Вот если бы у них с Эдиком-младшим, действительно, сладилось бы… В любом случае, ей, Нелли Робертовне, надо делать ставку не на эту неизвестную и непонятную еще Марию Кирсанову, а на пасынка Георгия. Кстати, так получилось, что они ровесники.
Георгий не выгонит мачеху из дома, не лишит ее куска хлеба. За столько лет они друг другу стали, как родные. И услуги, которые она оказывала пасынку, поистине бесценны. За добро надо платить добром, а Георгий Эдуардович Листов человек, вне всякого сомнения, порядочный и честный. Да, у нее, Нелли Робертовны, есть в личной собственности несколько картин. Картины эти подарил муж, отобрать их у нее невозможно. И при разводе кое-что досталось и ей. Но Настя. Как же Настя? Львиную долю имущества Эдуард сумел-таки отсудить себе у бывшей жены. Нелли Робертовна почти не боролась, все, что Эдуард хотел, отдала. Дом, например, огромный загородный дом, где все родственники сейчас находятся и с волнением ждут приезда законной наследницы. А наследница здесь, на больничной койке. Может, зря Миша так сильно притормозил?
Господи, да что ж это она?! Разве можно так думать?! Можно и нужно. Эта Мария Кирсанова никому из родственников покойного художника Эдуарда Листова не нужна. Никому. Она здесь лишняя.
— Нелли Робертовна?
Поделиться книгой: