Раб лампы

— Куда?

— Корову доить.

— Я ее боюсь!

— Корову! Боишься! Как не деревенская! А ну -идем!

Скотину Дуся Грошикова не любила. В этом мать была права. А рогатую корову так просто боялась. Та признавала только мать. Дуся повязывала на голову материн платок, опуская его до самых бровей, но упрямое животное все равно не давалось — хлестало хвостом, било ногой. Вот и опять — подойник в очередной раз перевернулся, молоко пролилось. Дуся вскочила и кинулась матери на грудь. А та вдруг и сама расплакалась.

— И-и-и… Бедная ты моя, несчастная! Неумеха! Да как же ты будешь жить, доча?…

Она посмотрела в иллюминатор и улыбнулась. Да вот так, мама! Устраивать персональные выставки, ходить в модные рестораны, летать на курорты, водить дорогую машину. За двадцать лет много воды утекло. Мир изменился. И Дуся Грошикова изменилась. Теперь она уже не Дуся, а Маргарита Мун. А пошла бы в веттехникум — на всю жизнь осталась бы в деревне Лопоток.

— Клара, ты спишь?

— А? Что, уже прилетели?

— Нет еще.

— Тогда не буди меня.

— Ты же ничего не делаешь, на работу не ходишь, хозяйством занимается домработница — неужели не высыпаешься? — удивилась она.

— Спать я могу сколько угодно, — сказала Клара и закрыла глаза. Вскоре она уже сопела носом.

Маргарите пришлось смириться. Поболтать не удастся. Журнал, что ли, почитать? Но читать в самолете она не любила. Ни в поезде, ни в самолете, ни в машине. Сидела, смотрела в журнал, но видела совсем не те картинки…

Окончив десятилетку, Дуся Грошикова сложила в хозяйственную сумку любимые поделки из глины и поехала в Москву — ближайший к деревне Лопоток крупный город, где можно было выучиться на скульптора. В Суриковском художественном институте ее допустили до экзаменов. Остановилась Дуся у двоюродной сестры матери, сказав, что это ненадолго. И — как в воду глядела! Рисунок она сдала на «тройку». Это был конец. Она стала собирать вещи.

Дуся удивилась, когда ее захотел видеть председатель приемной комиссии, известный на всю Россию художник. Вцепившись в ручку хозяйственной сумки, где лежали поделки, она вошла в кабинет. Художник был один.

— Садитесь, — сурово сказал он.

Дуся присела на краешек стула и съежилась. Она увидела на столе перед знаменитостью свои документы.

— Ваш случай, Евдокия Ивановна, меня заинтересовал. — Он неприятно усмехнулся. — Потому что он уникален. Вот ваш аттестат. В нем «тройка» по рисованию. Вы хотя бы соображаете, куда пришли, деревня Лопоток? Что за наглость? К нам со всей страны люди едут! И какие люди! Выпускники художественных школ, участники выставок! Вы у нас одна такая, с «тройкой» по рисованию, Евдокия Ивановна!

Она молчала. Сидела, опустив голову. Уже на два тона ниже председатель приемной комиссии сказал:

— Вот ваш аттестат. А вот ваши рисунки. Скажу сразу: «тройки» они не заслуживают. Не радуйтесь. В общеобразовательной школе не заслуживают. А у нас действительно не заслуживают выше «тройки». Увы! Художника из вас не получится. Это я вам говорю как профессионал. Так что…

— Да я и не хочу! Не хочу художником! — Она замахала руками.

— Не понял? — оторопел профессор. — Зачем же вы тогда…

Она раскрыла хозяйственную сумку, и на столе появились глиняные лошади, собаки, люди…

— Ну-ка, ну-ка… — Он полез за очками.

Пока художник рассматривал ее работы, Дуся Грошикова взахлеб рассказывала. О своем детстве, об учительнице рисования, о том, как сопротивлялись родители ее поездке в Москву, и даже о корове, которую боялась до слез.

Минут через десять он снял очки и сказал:

— Случай интересный. Это хорошо, что вы ко мне пришли. — Она не стала напоминать, что он сам ее вызвал, чтобы отчитать. — Но художником вам не быть. Это исключено. И вообще: вакантных мест нет. Талантов у нас хоть отбавляй! Впрочем… На гипс пойдете?

— Да! Конечно! Да, да, да!!!

Это было больше двадцати лет назад. И тогда ей казалось: свершилось! Вот он, счастливый лотерейный билет! Какая же она была наивная дурочка! Маргарита Мун невольно улыбнулась. Вспомнила, как мыла полы в том же художественном училище, потом работала гардеробщицей в театре. Да кем только ни работала! Одно время даже подумывала уехать обратно в деревню. И -на ферму, к коровам. Мол, от судьбы не уйдешь. Двадцать лет…

Однако замечталась! Самолет пошел на посадку. Клара тут же открыла глаза.

— Уже? — сладко потянулась она.

«Вот человек! — подумала Маргарита. — Не сеет, не пашет, никакой работой себя не утруждает, даже по дому, а живет припеваючи! Только и заботы, что о нарядах и развлечениях! Уметь надо!» Подруге она не завидовала, потому что знала: жить так, как Клара, не смогла бы. Не сказать, что Маргарита Мун — женщина блеклая, непривлекательная. Не красавица, но ведь и Клару красавицей не назовешь! Однако у подруги есть шарм. Она рождена экзотическим цветком, единственное предназначение которого — украшать жизнь. А Маргарита Мун — рабочая лошадь. Так и осталась в душе крестьянкой, хотя ее фотографии то и дело появляются в гламурных журналах. Но подход ко всему — крестьянский. И к работе тоже. Встать ни свет ни заря и, пока солнце высоко, пахать; пахать…

— Дуся! На выход! Приключения начинаются!

Она невольно вздрогнула. Приключения! Вот уже пятнадцать лет, как Маргарита Мун на мужчин не смотрит. С тех пор, как в паспорте появился штамп о регистрации брака. Рядом — Альберт Дере. Менеджер, бухгалтер, персональный психолог-утешитель, натурщик. Любовник, наконец. Это тоже по-крестьянски. Мать воспитала в строгости: сошлась с мужиком — живи. Плохой, хороший — терпи. Бог терпел и нам велел. А раз повенчаны — тем более. Она и терпела. И зачем это ему надо было? Портить отношения? Ведь все было хорошо! Теперь ей и в самом деле так казалось. Все у них с Аликом было хорошо. Помирились бы. И непременно помирятся. Сейчас главное -пережить эти две недели. И как-то избавиться от мальчика-пажа, чьи услуги (увы!) оплачены.

Отель, куда они приехали, был оазисом в пустыне. Вокруг — никого. И ничего. До пирамид -вечность. Именно вечность, а не пять часов пути. Здесь нет времени. Лишь пространство. Бесконечность. Когда взгляд все время упирается в песок, ощущение такое, будто жизнь остановилась. И конца этим пескам не будет. Остается лишь сесть, расслабиться и погрузиться в размышления. До тех пор, пока не иссохнешь, не рассыплешься в песок и не растворишься в вечности. Обрести покой и гармонию — вот чего жаждешь. Все — суета. И все заканчивается пустыней.

Отель покидать не хотелось. Пирамиды она уже видела. Там слишком много туристов. Все отполировано их взглядами, захватано их руками. Самих пирамид давно уже нет. Есть миф о пирамидах, поддерживающий доходы от туристического бизнеса. Который весь держится на мифах. Поток желающих обмануться не иссякает. Воображение дорисовывает то, без чего миф развеется: картины прошлого. Пирамиды… Им тысячи лет… Это сделали давным-давно ушедшие люди… А теперь пришли другие люди — чтобы отвлечься, сменить обстановку, раз есть такая возможность. Потому, что все надоело. А это еще не надоело, а надоест — так есть Север. Где кажется, что все заканчивается ледяной пустыней, бесконечными снегами. Жара сменяет холод. Песок покрывается льдом. Кто знает, какие пирамиды скрыты под снежными шапками? Она не хотела ни в ледяную пустыню, ни в ту, что окружала отель.

Здесь же было комфортно. Пять звезд, все включено, все развлечения тут же. Никуда не надо ехать. Публика избранная, отель закрытый. Отдыхай, наслаждайся жизнью, расслабляйся. Море, солнце, песок. В Москве еще прохладно, а здесь -жара! Май считается лучшим временем года для отдыха в Египте, сюда сейчас паломничество. Летом африканское солнце жжет нестерпимо, а в середине мая его еще можно терпеть.

— Смотри не обгори, — предупредила Клара.

Сама она весь апрель посещала солярий и теперь была покрыта ровным золотистым загаром, который предавал ей особый шарм.

Своего пажа Маргарита Мун увидела в первый же день. И сразу почувствовала неловкость. На вид ему было лет двадцать — совсем еще мальчик. Высокого роста, брюнет, с неожиданно светлыми глазами. То ли серыми, то ли голубыми — смотреть в них она боялась. Он уже успел загореть, был смугл, от чего казался худеньким, хотя мышцы рук и накачанный пресс говорили о том, что молодой человек проводит немало времени в тренажерном зале. Он легко поднял ее чемоданы и проговорил:

— Давайте я отнесу ваши вещи в номер.

У него был приятный низкий голос. Клара уже нагрузила чемоданами своего спутника, симпатичного белозубого паренька из местных, который почти не говорил по-русски. Он только улыбался и беспрекословно слушался «хозяйку».

— Сейчас придет другой лифт, — сказала та и кивнула юному спутнику на чемоданы: заноси. -Наши номера рядом. Но прошу меня не беспокоить.

— Ты что, хочешь оставить меня с ним наедине?! — Маргарита вцепилась в подругу. — Чтобы он зашел в мой номер?!

— Не валяй дурака! — разозлилась Клара. -Встретимся в ресторане за обедом. Обед через час.

— И что мне с ним делать целый час?!

Двери закрылись. Вопрос остался без ответа.

— Ваш номер на третьем этаже, — спокойно сказал ее спутник.

— Что?

Она обернулась; взгляд уперся в его подбородок.

— Прошу.

Двери лифта открылись. Она вошла, чувствуя, что ситуация осложняется. Как бы ему объяснить, что произошла ошибка?

Из лифта он вышел первым. Уверенно двинулся по коридору с багажом. Она с надеждой огляделась — но Клары уже не было. Дверь соседнего номера была закрыта. Она услышала оттуда звонкий смех подруги и невольно покраснела. До обеда не беспокоить. Потом до нее дошло: они с молодым человеком даже не познакомились!

— Как тебя зовут? — спросила она, когда парень поставил чемоданы.

— Сеси.

— Как?!!

— Сергей Симонов. Сокращенно Сеси.

«Дере. Сокращенно от Альберта Валериановича. Мне везет!»

— Но почему не Сережа?

— Имя «Сережа» иностранки выговаривают с трудом. И получается у них смешно. «Серьожа». А «Серж» мне не нравится, — пояснил он.

— А Сеси нравится?

Он пожал плечами.

— Как вам номер?

— А почему ты не спросишь мое имя?

Он улыбнулся.

— Я видел ваши фотографии в газетах. Вы такая же, как в жизни. Маргарита Мун. Хотите, я буду звать вас Марго?

— Это псевдоним.

— И как вас зовут на самом деле?

— Евдокия.

— Ого! Где ж вы родились?

— А ты?

— Черт-те где! — Он рассмеялся. — Не поверите! Это такая дыра!

— Аналогично. Так что? Будешь звать меня Евдокией Ивановной?

— А покороче нельзя?

Она вдруг представила, что этот паренек будет называть ее Дусей. Как Дере. Или Дуней, как Клара. Нет, это невозможно!

— Послушай… Сеси, — с трудом выговорила она. — Нам надо друг к другу привыкнуть.

— Понимаю, — кивнул он. — Не так все просто. Ведь вы — знаменитость! Это здорово, да?

— Я сначала много работала и только потом стала знаменитостью, — строго сказала она и поймала на себе его насмешливый взгляд.

— Хотите, я буду звать вас Евой?

Она растерялась. Возникла пауза. Сеси понял ее по-своему.

— Ну вот и договорились! Чем бы ты хотела заняться до обеда, Ева?

Его взгляд был достаточно выразителен. Она вспыхнула.

— Разобрать багаж и… осмотреть окрестности!

— Понятно, — разочарованно сказал Сеси. -А привыкать — это долго? Сколько этот процесс занимает у звезд?

— А не у звезд? Что говорит твой опыт?

Он взглядом указал на стену, за которой был номер Клары. Она поняла: ни минуты не занимает. Взял чемоданы — донес — до обеда не беспокоить.

— У тебя будет немного работы, Сеси, — усмехнулась она.

— Это я уже понял. Ну что? Ты разбираешь багаж, я жду тебя внизу, чтобы показать пляж, бассейн и ресторан?

— Да.

Дверь за ним наконец закрылась. Маргарита рухнула на огромную двуспальную кровать. Надо поговорить с Кларой! Пусть объяснит ему. Она с ненавистью посмотрела на стенку, за которой находился номер подруги. Как у той все просто! А что теперь делать ей?

Багаж она разбирала долго, все время оттягивая момент, когда придется спуститься вниз, к Сеси. Потом столь же долго раздумывала, что бы надеть. И вдруг поймала себя на мысли: раз думает об этом, значит, хочет ему понравиться! Еще чего!

Натянула светлые брюки, которые ее полнили, и светло-голубой топ, подчеркивающий пышную грудь. Надела бейсболку и спустилась вниз.

— Чудесно выглядишь! — улыбнулся Сеси. — Ты -самая красивая женщина в этом отеле!

«Ему за это и платят», — подумала она. Но все равно было приятно. Во время прогулки Сеси был галантен и осыпал ее комплиментами. За всю жизнь Дере не сказал ей и половины того, что она услышала за сорок минут променада под руку с красивым юношей.

— Мы опоздаем на обед, — напомнила она.

— Туда надо идти либо строго ко времени, либо через полчаса, когда народ схлынет. Пунктуальные иностранцы идут на кормежку по звонку. Толпятся с тарелками у шведского стола, как будто еды может не хватить! Через полчаса принесут наполненные лотки. Не торопись.

— А Клара?