Евангельская история. Книга первая. События Евангельской истории начальные, преимущественно в Иерусалиме и Иудее

Как Соломон создал храм, так и истинный Соломон наш – Иисус Христос – создал Свою Церковь. Слава царства Соломонова, распространившаяся за пределы владений его, указывает на величие Царства Христова, на славу имени Его, возвещенную по всем концам вселенной (Рим. 10, 18).

Пророк Илия, по указанию Самого Господа, был образом Его в том, что, оставив землю Израильскую, пришел в Сарепту сидонскую к вдовице (3 Цар. 17, 10). Подобно пророку, Господь оставляет Свой отечественный город Назарет и желает благодетельствовать лучше иным градам, нежели неверующим соотечественникам: многи вдовицы быша во дни Илиины во Израили, егда заключися небо три лета и месяц шесть, яко быстъ глад велик по всей земли, и ни ко единой их послан быстъ Илия, токмо в Сарепту сидонскую к жене вдовице (Лк. 4, 25–26). В другом месте (Мф. 17, 12) Иисус Христос, предрекая о Своем страдании, представляет тот же пример Илии, терпевшего бедствия от своего народа: тако и Сын Человеческий иматъ пострадати от них.

Преемник пророческого служения Илии – Елисей, подобно своему предшественнику, служит прообразом Господа Иисуса Христа в том, что предпочел оказать благодеяние Нееману сириянину, хотя и много было в то время прокаженных в израильской стране. Так и Христос, отверженный Своими соотечественниками, благодетельствовал иным градам и весям. На эту прообразовательную черту указывает Господь в том же месте, где говорит о пророке Илии: и мнози прокажени беху при Елисеи пророце во Израили, и ни един же от них очистися, токмо Нееман сирианин (Лк. 4, 27).

Пророк Иона, по словам Самого Иисуса Христа, был вообще прообразовательным знамением для своего времени: якоже быстъ Иона знамение Ниневитом, тако будет и Сын Человеческий роду сему (Лк. 11, 30). «Только оком веры, – замечает священномученик Зинон, – можно несколько прозревать в таинственный смысл тех вещей, явлений и действий, которые окружали пророка Иону и происходили около него и с ним самим после того, как решился он убежать в Фарсис от лица Божия (Ин. 1, 3). Так, корабль, по моему мнению, есть образ синагоги Иудейской. В кормчем корабля я вижу символ священнического иудейского сословия: оно также должно было направлять народ к надежной пристани, к вере в Искупителя, указывая ему подводные камни жизни, о которых неопытность и неосмотрительность часто разбиваются. Корабельщики олицетворяют собою книжников и фарисеев. В лице Ионы, который спокойно спал на корабле среди страшных смятений природы, таинственно предызображены некоторые обстоятельства из жизни Господа нашего, именно: корабль знаменует животочивую смерть Господа на кресте. Как во времена сна Ионы страшно волновалась природа, по небу ходили тучи, закрывавшие солнце, а на земле разверзались бездны морские, так и во время смерти Господа солнце помрачилось и земля разверзла недра свои. Море, волновавшееся и сильно пенившееся, – это гордый мир; шумные морские волны – это иудеи и язычники, которые тщетно возставали и неистовствовали против Господа (Пс. 2, 1–5).

По жребию Иона был брошен в море, – по пророческим предсказаниям страдал Господь наш. Притом, как Иону, согласно с собственным его желанием, бросили в море, так и Господь наш добровольно, по бесконечной любви Своей к нам, испил чашу мучений. Кит – это символ гроба и ада: как Иона, поглощенный китом, по прошествии трех дней и трех ночей был выброшен им и после того отправился в Ниневию, так и Господь наш, после смерти Своей нисходивший в бездну ада и разрушивший царство сатаны, в третий день восстал из гроба и по воскресении Своем, прежде восхождения на небо к Отцу Своему, явился в Иерусалим.

Наконец, Ниневия представляет нам образ Церкви. Недаром Бог назвал ее большим городом, ибо Он видел, что настанет время, когда из людей, рассеянных по всему миру, принадлежащих разным народам, но уверовавшим во Христа, составится одно великое гражданство – святая Его Церковь под управлением вечного Царя – Христа. Это сравнение Ниневии с Церковью подтверждается и спасительным обращением ниневитян к Богу». Иисус Христос, упомянув о пророке Ионе и сравнивая его с Собою, говорит, се боле Ионы зде (Мф. 12, 41), а святитель Иоанн Златоуст толкует эти слова следующим образом: «Иона – раб, Я – Владыка; он исшел из чрева китова, а Я воскрес от смерти; он проповедовал разрушение, а Я пришел благовествовать царствие. Об Ионе никто не пророчествовал, а обо Мне все, и дела Мои совершенно согласны с пророчествами; он убежал от лица Господня, думая устраниться от осмеяния, а Я, наперед знавши, что буду распят и поруган, пришел в мир; он не хотел перенести и того унижения, чтобы видеть спасенными ниневитян, а я претерпел смерть, и смерть позорнейшую, и после этого еще посылаю других проповедовать».

Кроме праведных мужей Ветхого Завета, весь израильский народ в некоторых обстоятельствах своей жизни прообразовал Господа Иисуса Христа. Так, евангелист Матфей, повествуя о возвращении Младенца Иисуса из Египта, говорит, что оно случилось по пророчеству: да сбудется реченное от Господа пророком глаголющим: от Египта воззвах Сына Моего (2, 15). Приведенное евангелистом пророчество находится у Осии: из Египта воззвах Сына Моего (Ос. 11, 1).

б) Преобразовательные события. Святой апостол Петр указывает в Ноевом ковчеге образ Церкви, прообраз купели крещения и в великом обновлении человеческого рода в водах потопа – предызображение возрождения каждого верующего (1 Пет. 3, 20–21). В потопе погребен ветхий, растленный грехом человеческий род, но в то же время уготован новый род, сохраненный в ковчеге: подобно сему мы крещением погребаемся со Христом в смерть для истребления ветхого нашего человека и в то же время вводимся им в бессмертную Церковь Его и начинаем жить обновленной жизнью (Рим. 6, 4–6). Новозаветная баня пакибытия (Тит. 3, 5) – крещение, – подобно потопу, смывает грех и потопляет ветхого человека (Кол. 3, 9), так что Господь Иисус Христос для обновляемого человечества является как бы другим Ноем, Начальником новой жизни.

Важнейшее событие в жизни Исаака – принесение его отцом в жертву (Быт. 22, 1-18; ср. Иак. 2, 21; Евр. 11, 17–19) прообразовало жертвоприношение Сына Божия на кресте. «Образ Христовы страсти был еси яве, Исааче преблаженне, возводим отчим благопокорением еже закалатися», – поет Святая Церковь. Иисус Христос говорит об Аврааме, отце верующих (Рим. 4, 11, 18; Гал. 3, 7), что он виде день Его и возрадовася (Ин. 8, 56). «Как это, – спрашивает святитель Иоанн Златоуст, – видел день Христов человек, живший за столько лет прежде?» – и отвечает: «В прообразе, в тени; ибо как здесь овча принесено вместо Исаака, так и словесный Агнец принесен в жертву за весь мир: истина должна была предызобразиться в тени». Он, по замечанию преподобного Ефрема Сирина, «видел день страдания в образе Исаака на Горе Святой». Авраам из любви к Богу жертвует своим возлюбленным сыном; Бог из любви к человеку не пощадил Сына Своего Единородного, но за нас предал есть Его (Рим. 8, 32; Ин. 3, 16). «Там сын единородный и здесь Единородный; там возлюбленный и истинный сын и здесь возлюбленный и Единородный Сын; тот приносим был отцом во всесожжение, и Сего предал Отец». «Исаак, оставив рабов с ослом, один с отцом восходит на гору жертвоприношения; Иисус, оставленный учениками, восходит на гору распятия, чтобы одному истоптать точило (Ис. 63, 3). На Исаака возлагаются дрова, потом он возлагается на дрова; Иисус несет на гору крест, потом Сам возносится на крест. Исаак не противится своему закланию; Иисус, яко овча на заколение ведеся и яко агнец пред стригущими его безгласен (Ис. 53, 7), послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя (Флп. 2, 8)» (свт. Филарет Московский). «Созерцая мысленно нож (подъятый Авраамом), – говорит преподобный Ефрем Сирин, – представляй себе копие; представляя жертвенник, имей в мыслях лобное место; видя дрова, представляй крест; взирая на огонь, помышляй о любви». Кроме того, жертвоприношение Исаака называется у святого апостола притчею воскресения из мертвых (Евр. 11, 19) и служит прообразом не только смерти, но и воскресения Иисуса Христа. Исаак, закалаемый в течение трех дней решительным произволением отца своего, уже возложенный на дрова всесожжения, приемлет жизнь с небеси, – Иисус, умерщвлен быв плотию, ожив же духом (1 Пет. 3, 18), как Бог, тридневен восстает от гроба; жертва Исаака низводит обильнейшие благословения Божии на все потомство Авраама (Быт. 22, 17–18), – жертва Христова привлекает бесчисленные благословения на всех верующих.

Когда Ангел возвестил Гедеону волю Божию – идти и избавить отечество от власти мадиамлян, то для удостоверения дано было ему такое знамение: на руно (кожу овцы), положенное им на гумне, ночью сошла обильная роса, между тем как вся земля вокруг была суха; в другую же ночь земля была омочена росою, а лежавшее на гумне руно было совершенно сухо (Суд. 6, 36, 40). Это чудное событие, по изъяснению Святой Церкви, имеет отношение к воплощению Господа Иисуса Христа. Гумно знаменовало избранный народ Божий (Мф. 3, 12; Лк. 3, 17), руно – Пресвятую Деву: «Радуйся, руно одушевленное, еже Гедеон предвиде»; «руно и роса Гедеону во изменении образуема рождество Твое предпишут: Ты бо едина Божественное Слово носиши во чреве, яко дождь, Дево Мати». Руно было орошено росою; Пресвятая Дева была орошена небесным и Божественным дождем, сшедшим на Нее: «якоже на руно, дождь небесный, на Тя сшедший, подъяла еси, Всечистая»; «яко на руно во чрево Девы сшел еси дождь, Христе». Этот небесный и Божественный дождь – Христос – сошел на руно тихо: «якоже на руно сниде без шума с небесе, Дево, дождь в ложесна Твоя Божественный, и спасе все изсохшее человеческое естество, Пречистая».

На пути в Месопотамию, в Вефиле, Иаков имел таинственное видение лествицы, утвержденной на земли и досягавшей до неба (Быт. 28, 12–17). Эта лествица, по изъяснению церковных песней, есть Пресвятая Дева Богородица: «Ею сниде Бог» (из акафиста) и Она «к небесной высоте нас возводит» (из Октоиха). «Тебе мысленную и одушевленную лествицу, на нейже Бог наш утвердися, еюже к небеси обретохом восхождение, песньми, Богородице, величаем» (из церковных песнопений). Чудное видение предуказало Иакову схождение Сына Божия на землю и Его воплощение, соединившее небо с землею. О восхождении же и нисхождении на Себя Ангелов говорил Сам Господь: отселе узрите небо отверсто и Ангелы Божия восходящия и нисходящия над Сына Человеческаго (Ин. 1, 51). Это восхождение и нисхождение Ангелов означало служение их воплощенному Сыну Божию, на которое указывается в Евангельском повествовании (Лк. 1, 26; 2, 9, 13; Мф. 4, 11; Лк. 22, 43). На месте видения Иаков поставил камень, и это, как думают святые Отцы, во образ Христа, краеугольного камня Церкви: «Он есть камень, отверженный зиждущими, бывший во главу угла; камень помазан елеем, ибо Еммануил помазан елеем радости паче причастник Своих (Пс. 44, 8)».

Боговидец Моисей зрел образ воплощения Сына Божия в купине горевшей и не сгоравшей (Исх. 3, 2). Купина, по толкованию Святой Церкви, прообразовала Пресвятую Деву Богородицу, а явившийся в купине Моисею Ангел Господень, по изъяснению святых Отцов, есть «вместе и Ангел, и Бог, – Тот, о Котором все научены, что нарицается имя Его Велика Совета Ангел (Ис. 9, 6). В лице Того, Который, явясь Моисею, – замечает святитель Василий Великий, – наименовал Себя Сущим должно разуметь не иного, как Бога Слово, Сущего в начале у Бога (Ин. 1, 12)». «Чудо страннолепно, – воспевает Святая Церковь, – купина образ прообрази, чистая Отроковице, горящи неопальна древле на Горе Синайстей, тайну рождества Твоего прописующи: огнь бо в Тя Божества вселивыйся невредну Тя соблюде».

Святитель Кирилл Александрийский находит в купине также образ соединения во Христе Божества с человечеством: «Чудо купины поистине удивительно и превышает разум. В Священном Писании Божественная природа часто сравнивается с огнем, а древа и полевые растения означают земного человека. И как терние не могло снести огня, так Божества не может (по законам естественным) вместить человечество. Но во Христе Божество вместилось в человечество (Кол. 2, 7), и Бог, живый во свете неприступнем (1 Тим. 6, 16), вместился во храме Девы, умалил Себя чудным смирением и как огонь соединился с тернием, и таким образом то, что по своей природе причастно тлению, т. е. плоть Свою, Сам соделал нетленною, непричастною смерти, что объясняет образ огня в купине, сохранившего купину совершенно неврежденною».

О манне, которою питался народ израильский в пустыне (Исх. 16, 15), Сам Господь Иисус Христос говорит, что она прообразовала хлеб истинный с небесе (Ин. 6, 32); отцы ваши ядоша манну в пустыни и умроша: сей есть хлеб, сходяй с небесе, да аще кто от него яст, не умрет: Аз есмъ хлеб животный, иже сшедый с небесе; аще кто снестъ от хлеба сего, жив будет во веки, и хлеб, егоже Аз дам, плоть Моя есть, юже Аз дам за живот мира (49–51). Святой апостол Павел возводит к Первообразу Христу переход израильтян чрез Чермное море, облачный столп, манну, изведение воды из камня: отцы наши вcu под облаком быша и вcu сквозе море проидоша, и вси в Моисея крестишася во облаце и в мори, и вcu тожде брашно духовное ядоша, и вcu тожде пиво духовное пиша, пияху бо от духовнаго последующаго камене, камень же бе Христос (1 Кор. 10, 1–4). В объяснение этих слов блаженный Феодорит кратко замечает: «древнее было образом нового; Закон Моисеев был тенью, а благодать есть тело. Евреи, преследуемые египтянами, переходом чрез Чермное море избавились от жестокого рабства египетского. Посему море сделалось образом купели, облако – образом Святого Духа, Моисей – образом Христа Спасителя, жезл – образом креста, фараон – образом диавола, египтяне – образом демонов, манна – образом Божественной пищи, вода, истекшая из камня, – образом спасительной крови. Евреи по переходе через Чермное море ели неизвестную им дотоле пищу и пили необыкновенную воду; мы после спасительного крещения приобщаемся Божественным Таинам». Подробнее толкует слова апостола святитель Иоанн Златоуст: «Там вода и здесь вода; здесь купель, там море; здесь все вступают в воду и там все – в этом сходство. Там чрез море избавились от Египта, здесь (чрез крещение) от идолослужения; там потоплен фараон, здесь диавол; там погребены египтяне, здесь ветхий, греховный человек. Что же значит: вcu в Моисея крестишася"? – Разливалось тогда море пред глазами израильтян и повелено им было перейти этим странным и необычайным путем, которым никто из людей никогда не проходил. Они не решались, уклонялись и боялись. Моисей прошел первый, а за ним и все удобно последовали. Это и значит: в Моисея крестишася; поверив ему, они таким образом осмелились вступить в воду, имея предводителя путешествия. То же было и со Христом: выводя нас из заблуждения, избавляя от идолослужения и руководя к Царству, Он Сам проложил нам путь, восшедши первым на небеса. Посему как израильтяне, поверив Моисею, решились идти, так и мы, веруя во Христа, смело совершаем свое странствование. Сказав о море, облаке и Моисее, апостол присовокупил: и вcu тожде брашно духовное ядоша. Как ты, говорит, выходя из водной купели, приступаешь к трапезе, так и они, по выходе из моря, приступили к трапезе новой и необыкновенной, разумея манну. И еще: как ты имеешь необыкновенное питие – спасительную Кровь, так и они имели питие необыкновенного рода, нашедши не источники и не текущие реки, но получив из камня твердого и безводного весьма обильные потоки. Посему он и назвал это питие духовным не потому, чтобы оно было таким по своей природе, но потому что было таким по способу произведения, ибо не по закону природы оно было дано им, а по действию Бога, Который вел их. Это самое он и подтверждает в словах своих. Ибо сказав: и вси тожде пиво духовное пиша, – а питием была вода, – и желая показать, что слово духовное относится не к свойству воды, а к способу ее произведения, он присовокупил: пияху бо от духовнаго последующаго камене; камень же бе Христос. Не свойство камня, говорит, но сила действующего Бога произвела эти потоки. Из духовнаго камня – Христа истекли во всю вселенную обильнейшие источники благодати и спасения, и живой камень сей для верующих служит во главу угла – началом и основанием благодатной жизни, а для неверующих – камнем претыкания и камнем соблазна, о немже и претыкаются слову противляющиися (1 Пет. 2, 4, 7–8)». По мысли Святой Церкви, Моисей разделил воды Чермного моря (Исх. 14, 16) прообразовательной силой креста: «крест начертав Моисей впрямо жезлом Чермное пресече», и опять соединил воды, «вопреки написав непобедимое оружие». В пустыне «горькородные источники» Мерры он усладил древом (Исх. 15, 25), «образом крест прописуя» и предуказывая «крестом преложение язычников ко благочестию» и «совершенное истребление горести убийственныя, яже от (запрещенного) древа». Также при нападении врагов на израильтян (Исх. 17, 11), «честнаго креста действо прообразив Моисей победи противнаго Амалика в пустыне синайстей, егда бо простираше руце, креста образ творя, укрепляхуся людие». Когда в наказание за ропот и непослушание израильтяне погибали от укушения змей (Чис. 21, 6–9), «возложи Моисей на столпе врачевство, тлетвориваго избавления и ядовитаго угрызения, и древу образом креста по земли пресмыкающегося змия привяза». Сам Спаситель указывает на прообразовательное значение сего знамения: якоже Моисей вознесе змию в пустыни, тако подобает вознестися Сыну Человеческому, да всяк веруяй в Онъ не погибнет, но иматъ живот вечный (Ин. 3, 14–15).

«Медный же змий, – так изъясняет этот прообраз святитель Григорий Богослов, – хотя и повешен против угрызающих змиев, однако же не как образ Пострадавшего за нас, но как изображающий противное, и взирающих на него спасает не чрез уверенность, что он жив, но потому что низложенный (чего и достоин был) сам умерщвлен и умерщвляет с собою подчинившиеся ему силы».

В пророке Ионе, пребывавшем в ките три дня и три ночи, Спаситель указывает прообраз Своего тридневного погребения и воскресения: якоже бе Иона во чреве китове три дни и три нощи, тако будет и Сын Человеческий в сердцы земли три дни и три нощи (Мф. 12, 40; 16, 4). Святая Церковь в своих песнопениях также представляет пророка Иону «Христовым проображением» и именно «погребения и воскресения»: «китом ят, погребение тридневное прообразуя Христово», «тридневного бысть проображение в камени, Христе, погребения Твоего»; «Христово тридневное прописуя возстание, от кита тридневен исшел еси»; «Боговидный был еси образ и премирное сподобился еси прообразити Христово воскресение».

Три благочестивые отрока – Анания, Азария и Мисаил – не поклонились золотому истукану, вопреки велению царя Навуходоносора, и за такое преслушание были ввержены в раскаленную печь, но силою Божиею сохранены невредимыми (Дан. гл. 3), Ангел Великаго Совета Божия (Ис. 9, 6; Мал. 3, 1) – Сын Божий, снисшедши в печь, преложил пламень в росу и тем предобразил чудное рождение Свое от Пресвятой Девы Марии. «Благословите отроцы, Троицы равночисленнии, Содетеля Отца Бога, пойте снисшедшее Слово и огнь в росу претворшее». Неопалением отроков в печи предуказано неопальное чревоношение Пресвятой Богородицы: «росоносная печь представила образ сверхъестественного чуда, ибо она не опаляет принятых юношей, как и огнь Божества утробы Девы»; «яко пещь древле приемшая отроки не опали, тако и Дева, заченши Зиждителя, не опалися утробою» (из церковной службы).

в) Прообразовательная обрядность. По намерению Промысла, предуготовлявшего людей к принятию Спасителя, избранные мужи и чудесные события Ветхого Завета прообразовали грядущего в мир Искупителя. Но эта тайна искупления, сокровенная от век и от родов (Кол. 1, 26), предызображалась также и в богослужебной обрядности израильского народа. Ветхозаветный обрядовый закон, по словам святого апостола Павла, сень имел грядущих благ, не самый образ вещей (Евр. 10, 1), т. е. в Церкви подзаконной, как в своей тени, отражалось тело Христово (Кол. 2, 17) – наш Искупитель и совершенное Им дело искупления. Известно, что по тени, которую отбрасывает тело, можно в некоторой степени определить величину и очертание тела, движение его и направление. В утвари, священных лицах и обрядах ветхозаветной Церкви предуказаны были очертания и образы будущего, именно – Мессии, свойств Его и действий, так что закон, по изъяснению святого апостола, был пестуном во Христа (Гал. 3, 24).

Место ветхозаветного Богослужения – скиния, устроенная по образу, показанному Моисею Богом на Горе (Исх. 25, 40), по выражению святого апостола Павла, была притчею или образом и со всеми своими жертвами и обрядами предназначена была существовать только до времени исправления (Евр. 9, 9-10). Она представляла Церковь, постепенно устрояемую в роде человеческом и приближающую человеков к царству обетованного Мессии. Храм, воздвигнутый Соломоном по подобию скинии, имел такое же знаменование. Двор, открытый для всего народа, означал, по изъяснению святителя Филарета, внешнюю Церковь и всеобщее призвание к ней, а жертвенник и умывальница, находившиеся во дворе, прообразовали христианские таинства крови и воды, которые вводят в нее и запечатлевают союз с нею. Святилище, в которое входили священники, представляло внутреннюю Церковь, в которой Христос есть и Свет Истинный (Ин. 1, 9), и хлеб животный (6, 48), и алтарь, с которого с вонею благоухания духовного (Еф. 5, 2) возносятся к Богу молитвы верующих (Ин. 14, 13; Апок. 8, 3). Эта Церковь, однакоже, на главнейшие таинства Христовы должна была приникать гаданием – чрез завесу, которая отделяла святилище от Святая святых. Завеса, скрывавшая Святая святых, уподобляется святым апостолом Павлом также плоти Христовой (Евр. 10, 20), прикрывавшей от немощи человеческой неприступную славу Божества Святая святых (Дан. 9, 24).

Внутреннейшая часть скинии, доступная одному первосвященнику и притом один раз в году – в день очищения, – знаменовала самый престол и владычество Мессии – Богочеловека, нисходящего с неба, как манна, прозябающего от земли, как жезл, усеченный до корня, делающегося нашим очищением (Рим. 3, 25) и совершающего тайну оправдания и освящения нашего, в которую желают Ангели приникнути (1 Пет. 1, 12). Вообще, ветхозаветная скиния носила на себе образ того святилища и той скинии истинной, где священнодействователь есть Сам Христос (Евр. 8, 2).

Как скиния и храм имели прообразовательное значение, так и совершители ветхозаветного Богослужения – священники и первосвященник – служили образу и тени небеснаго (Евр. 8, 5). В Послании к Евреям святой апостол Павел изъясняет не только то, что ветхозаветное священство прообразовало Христа, а также и то, что прообраз, по причине превосходства образа, не мог соответствовать всем чертам его. В Ветхом Завете множайши священницы быша, зане смертию возбранени суть пребывати. Сей же (т. е. Иисус Христос), занеже пребывает во веки, непреступное иматъ священство; Он не иматъ по вся дни нужды, якоже первосвященницы, прежде о своих гресех жертвы приносити, потом же о людских, сие бо сотвори единою Себе принес (Евр. 7, 23–24, 27). В толковании на эти слова святого апостола блаженный Феодорит замечает: «Апостол находит две вещи которых не имели прежние священники, именно: они постоянно приносили жертвы и приносили вместе и за самих себя, потому что и они, как люди, грешили; подверженные же грехам не могут уже с таким дерзновением приносить, а Иисус Христос ничего этого не делал, – первого потому, что Он непричастен греху, а последнего потому, что и одной Его жертвы достаточно для спасения. Те приносили в жертву что-нибудь иное, а Он принес собственное Свое тело, Сам будучи и священником и жертвою, и как Бог, вместе с Отцем и Святым Духом, Он же принял и дар» (блж. Феодорит).

Апостол Павел указывает на Архиерея Велика, прошедшаго небеса, Иисуса, Сына Божия (Евр. 4, 14): Христос, пришед Архиерей грядущих благ, большею и совершеннейшею скиниею, нерукотворенною, сиречъ, не сея твари, ни кровию козлею, ниже телъчею, но Своею кровию, вниде единою во святая, вечное искупление обретый; не в рукотворенная бо святая вниде Христос, противообразная истинных, но в самое небо, ныне да явится лицу Божию о нас, ниже да многажды приносит Себе, якоже первосвященник входит во Святая Святых по вся лета с кровию чуждею, – ныне же единою в кончину веков, во отметание греха, жертвою Своею явися, – единою принесеся, во еже вознести многих грехи (9, 11–12, 24–28).

Иисус Христос принес за нас не кровь козлюю и тельчью, но Свою собственную, и за сию кровь восшел на небо, не как подзаконный архиерей однажды в год, но однажды навсегда приобрел вечное спасение, сделавшись ценою искупления за нас. Он всех нас освободил от власти смерти.

Происхождение жертв, главной составной части ветхозаветного Богослужения, восходит к первым временам рода человеческого. Каин и Авель, сыновья Адама, уже приносят жертвы Богу, и притом Авель – от первородных овец своих и от туков их (Быт. 4, 3–4). Жертвы служили прообразом великой жертвы, которую Мессия имел принести правосудию Божию Своею кровию (Евр. 9, 12), и установлены Богом с тою целью, чтобы поддержать в роде человеческом веру в обетованного Искупителя, «преднаписуя, – по выражению святителя Григория Богослова, – в кровавых жертвах будущее жертвоприношение».

Закон Моисеев до малейших подробностей определяет различные виды и обряды жертвоприношений и усвояет им силу очистительную. Как истинная, всеочищающая и освящающая жертва, предопределенная в Предвечном Совете Пресвятой Троицы, Иисус Христос называется в Священном Писании Агнцем Божиим, вземлющим грехи мира (Ин. 1, 29), Агнцем непорочным и пречистым (1 Пет. 1, 19), Агнцем, заколенным от сложения мира (Откр. 13, 8; 5, 12). Это название указывает также и на агнца пасхального, который был наиболее полным прообразом Христа Спасителя. Пред исшествием из Египта Бог повелел израильтянам совершить пасху следующим образом: в 10-й день месяца нисана каждое семейство – одно, или в случае малочисленности в соединении с другими, должно было избрать и отделить, в 14-й день вечером заколоть однолетнего и непорочного агнца либо козленка, и, омочив в кровь его кисть иссопа, помазать двери своего дома, а затем испечь его на огне, и, не повреждая костей, поспешно съесть с горькими травами и опресноками (Исх. 12, 3-27). И мимо пройдет Господь избити египтян и узрит кровь на празе и на обою подвою, и минет Господь двери и не попустит погубляющему внити в домы вашаубивати (ст. 23), – так говорил Моисей сынам Израиля при установлении праздника пасхи. Кровь агнца, которою первенцы израильские спасаются от погибели, а также и другие обряды пасхи ветхозаветной имеют прообразовательное значение. Евангелист Иоанн, повествуя о том, что воины не пробили голеней распятого Господа, прилагает к Нему написанное в Ветхом Завете о пасхальном агнце (Исх. 12, 10): быша бо сия, да сбудется писание: кость не сокрушится от Него (Ин. 19, 36). Святой апостол Павел изъясняет опресноки и ветхозаветную пасху таким образом: очистите ветхий квас, да будете ново смешение якоже есте безквасни, ибо Пасха наша за ны пожрен быстъ Христос; темже да празднуем, не в квасе ветсе, ни в квасе злобы и лукавства, но в безквасиих чистоты и истины (1 Кор. 5, 7–8). В церковных песнопениях ветхозаветный пасхальный Агнец также представляется прообразом Иисуса Христа, Который, будучи безгрешен, совершенно чист и непорочен, заклан для спасения людей от рабства греховного: «явися Христос, яко человек же, Агнец наречеся, непорочен же, яко невкусен скверны, наша Пасха, и яко Бог истинен, совершен речеся»; «яко единолетний агнец – волею за всех заклан бысть, Пасха чистительная» (из Пасхальной службы). Объясняя сходство, а вместе с тем и различие пасхи ветхозаветной и новозаветной, святитель Прокл, архиепископ Константинопольский, замечает: «Древле священное торжество пасхи, по закону, было таинственно совершено в Египте, и символом, выражающим сие таинство, было заклание агнца; ныне же, по Евангелию, мы духовно совершаем Пасху, торжествуя Воскресение. Там по закону был заклан агнец от стада (Исх. 12, 5), здесь приводится Сам Христос, Агнец Божий; там овча от овец, здесь вместо овцы Сам Пастырь добрый, положивший душу Свою за овцы (Ин. 10,11); там знамение крови бессловесной, которою мазали крест, послужило предохранительным средством для всего народа, здесь честная кровь Христова изливается за спасение всего мира, дабы мы получили оставление грехов; там были погублены первенцы египетские, здесь чрез исповедание очищаются многочисленные роды грехов; там потопляем был фараон с страшным своим воинством, здесь чрез крещение потопляется мысленный фараон со всею своею силою».

2) Обетования и пророчества об Иисусе Христе в Ветхом Завете В чувственных образах, предвозвещавших Христа в прообразовавших Его лицах, событиях и обрядах ветхозаветных, как бы уже видится мерцание дня Мессии (Ин. 8, 56). Но еще яснее среди великой ночи времен ветхозаветных сияла радостная и вожделенная заря искупления в обетованиях и вещаниях пророчественных, которые, постепенно более и более раскрываясь пред взорами веры истинных израильтян, приготовляли их к сретению незаходимого Солнца Правды – Христа (Мал. 4, 2).

Обетование об искуплении, данное падшим праотцам нашим еще в раю, Бог неоднократно подтверждал праведным патриархам Ветхого Завета. Затем, когда израильтяне были изведены из земли египетской, Он посылал к ним пророков. В особенности же, от дней Самуила до второго храма, т. е. до возвращения евреев из плена вавилонского, пророки являются среди народа Божия в таком непрерывном преемстве и значительном числе, что сие продолжение времени, по замечанию блаженного Августина, весьма прилично назвать «пророческим». Слышите слово Господне, – в качестве вестников (Агг. 1, 13) и человеков Божиих (1 Цар. 9, 6–7; 4 Цар. 4, 24–25) взывали пророки к народу (4 Цар. 7, 1; Ис. 1, 10; Иер. 2, 4), и сами цари вопрошали у них: аще есть слово от Господа (Иер. 37, 17)? Во имя Бога Вседержителя вдохновенными глаголами они поучали, обличали и утешали народ Божий, приготовляя на земле откровение благодатного Царства Христова. От современных и ближайших происшествий они весьма часто устремляли взоры свои ко временам отдаленнейшим, когда великое дело Домостроительства спасения нашего должно было открыться во всей обширности и полноте. Перед светлейшим взором их в дивных созерцаниях события, разделенные веками, но соединенные внутренними соотношениями, являлись иногда в непрерывной последовательности, и поэтому они не всегда резко отделяют прошедшую и настоящую судьбу народа Божия от будущей. По мере прозрения в радостную будущность, в имевшее открыться на земле царство благодати, одушевление пророков становилось живее, восторги пламеннее, видения восхитительнее, виды обширнее и возвышеннее. Предызображая тайны нового Царства Божия, они указывали в лице Мессии единственного Виновника счастья и блаженства не для одного избранного народа, но для всего рода человеческого. Это чудное и непостижимо великое Лицо являлось взорам их в различных положениях, под различными видами, в образе величественном и уничиженном, торжествующем и страждущем, Божественном и вместе человеческом.

Иисус Христос, обличая неверие иудеев, указывал им вообще на писания Ветхого Завета: испытайте писаний, яко вы мните в них имети живот вечный, и та суть свидетельствующая о Мне (Ин. 5, 39), и в частности на Моисея: аще бо бысте веровали Моисеови, веровали бысте убо и Мне, о Мне бо той писа (ст. 46). По воскресении Своем явившись двум ученикам, шедшим в Эммаус, Он, начен от Моисея и от всех пророк, сказаше има от всех писаний, яже о Нем (Лк. 24, 27), и по возвращении этих учеников в Иерусалим, явившись всем апостолам, сказал им в уверение Своих страданий и воскресения: сия суть словеса, яже глаголах к вам, еще сый с вами, яко подобает скончатися всем написанным в законе Моисееве, и Пророцех и Псалмех о Мне (ст. 44). Святой апостол Петр, уподобляя пророческое слово светилу, сияющу в темном месте (2 Пет. 1, 19), говорит, что Бог предвозвести усты всех пророк Своих пострадати Христу (Деян. 3, 18), – что вси пророцы от Самуила и иже по сих, елицы глаголаша, такожде предвозвестиша дни сия (ст. 24), – что вси пророцы свидетельствуют, оставление грехов прияти именем Его всякому верующему в Онь (10, 43). И святой апостол Павел говорил пред царем Агриппою, ничтоже вещая, разве яже пророцы рекоша хотящая быти и Моисей, яко Христос имеяше пострадати, яко первый от воскресения мертвых свет хотяше проповедати людем (иудейским) и языком (26, 22–23); он же и в Риме излагал иудеям учение о Царствии Божием, уверяя их, яже о Иисусе, от закона Моисеева и пророк (28, 23). В народе иудейском была общая уверенность, что у Моисея и пророков находятся предсказания о Христе; так, Филипп говорил Нафанаилу: Егоже писа Моисей в законе и пророцы, обретохом Иисуса, сына Иосифова, иже от Назарета (Ин. 1, 45).

Составляя главную мысль всего ветхозаветного учения, душу всего ветхозаветного строительства и как бы златую цепь, соединяющую всех избранных Божиих от начала мира до пришествия Спасителя, пророчества имеют непоколебимую силу доказательства не в первое только время проповеди христианской, но и для всякого времени и места. «Ты обращай внимание не на мои слова, потому что можно впасть и в лжеумствования, – поучал оглашаемых святитель Кирилл Иерусалимский, – но если не услышишь о каждом предмете свидетельства пророков, не верь тому, что говорю; того, кто пред тобою и учит, можно подозревать, но кто пророчествовал за тысящи или более лет, того станет ли подозревать какой-либо разумный человек?» После того как лучи вечного Солнца озарили вселенную, пророческое слово и в сии дни пришедшей благодати не остается бесплодным: слив свет свой с лучами Евангельского учения, оно и доныне проносится по всему миру, и весь мир познает в нем глагол Бога, пребывающий во веки (Ис. 40, 8).

Сам Господь наш Иисус Христос (Лк. 24, 44) указывает на пророчества о Нем а) в законе Моисеевом, б) псалмах и в) писаниях пророков.

а) Обетования и пророчества Пятикнижия. Когда наши прародители, преступив Заповедь Божию, лишились первобытного блаженства, подверглись тлению и смерти – неизбежным и уже прежде возвещенным следствиям греха (Рим. 6, 23), и подпали владычеству врага Божия – диавола, тогда милосердый в самом правосудии Бог благоволил преподать погибающему человечеству надежду спасения. «Чудным образом, – замечает святитель Филарет Московский, – в слове осуждения частию скрыл Он, частию открыл тайну помилования, когда осуждаемому искусителю рек: вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между Семенем тоя; Той твою блюсти будет главу и ты блюсти будеши его пяту (Быт. 3, 15)».

Это обетование есть как бы первоевангелие, т. е. первая благая и радостная для человечества весть об Искупителе. Под змием здесь нельзя разуметь только естественного змия, потому что он был орудием разумного искусителя, который называется именно змием великим, змием древним, диаволом и сатаною, льстящим вселенную всю (Откр. 12, 9. 20. 2). Нарушив волю Божию, человек вошел в согласие с диаволом, сделался рабом греха (Ин. 8, 34) и не имел силы расторгнуть узы духовного плена своего, а посему Бог обещает ему Свою благодатную помощь для разрушения этого пагубного союза. Вражда полагается между змием и женою в означение того, что сила Божия будет совершаться в немощи (2 Кор. 12, 9), и что та самая жена, которую он коварно низложил, безбоязненно восстанет против него. Вражда продолжается между семенем змия и Семенем жены: те люди, которые живут под властию диавола, следуя внушениям его и творя дела его, справедливо называются чадами и семенем его (Ин. 8, 44; Мф. 12, 34; Деян. 13, 10); они противополагаются чадам Божиим (1 Ин. 3, 8-10; Ин. 1, 12), подвизающимся под победоносным знамением Искупителя, Который, как Первенец рода человеческого (Рим. 8, 29), и есть в собственном смысле обетованное Семя жены. «К уразумению таинственного наименования Семени жены, замечает тот же учитель Церкви, пролагает путь самая необычайность сего наименования. Семя, без сомнения, означает потомство или определенное лице в потомстве. Но что значит Семя жены? В обычае всего рода человеческого, и особенно в древних родословиях, видим, что семяили потомство всегда относимо бывает к мужу, а не к жене, и родовое наименование детей или потомков заимствуется от отца или праотца, а не от матери или праматери. На что же указывается необычайным наименованием Семени жены? – Или ни на что, в порядке природы, или на таинство, которое выше природы, – на чудесное рождение Сына от жены без мужа, на рождение Христа-Богочеловека от Девы». С другой стороны, необычайность дела которое, по обетованию Божию, совершит Семя жены, также дает видеть в этом Семени нечто необычайное. Тогда как змий будет уязвлять в пяту, низшую и маловажную часть состава человеческого, которая, и по уязвлении до падения, оставляет другую пяту для восстания, Семя жены будет поражать его в голову. Искупитель потерпит уязвление не по собственной вине или слабости, но ради нашего спасения и для сокрушения главы змия; как и говорится об этом уязвлении у пророка: язвою Его мы исцелехом (Ис. 53, 5). Но змий будет поражен в голову, т. е. доведен до невозможности вредить, потому что змий, у которого раздавлена голова, не может более жалить. «Этими словами, – по замечанию толкователя книги Бытия, – возвещается победа над диаволом совершенная и вечная, прекращение всех действий и следствий вражды его, освобождение человека от греха и смерти, земли от проклятия и самой плоти от тления». Это дело, которого не мог совершить человек своими слабыми силами, было исполнено Господом Иисусом Христом, родившимся от жены (Гал. 4, 4) для того, чтобы разрушить дела диаволя (1 Ин. 3, 8) и смертию упразднить имущаго державу смерти, сиречь, диавола и избавить сих, елицы страхом смерти чрез все житие повинни бешаработе (Евр. 2, 14–15).

Обетование Божие о Семени жены было понято нашими прародителями. Адам вслед за сим дал жене своей имя, которое было бы совсем неблаговременно и неуместно, если бы не имело таинственного смысла: нарече Адам имя жене своей – жизнь, яко та мати всех живущих (Быт. 3, 20). Он дал ей имя, говорит святитель Филарет Московский, «смотря на нее сквозь Божие определение о Семени жены, сокрушающем главу змия. Отцем, думал он, буду и я, но не буду отцем истинной Жизни; Ея матерью предоставлено быть жене без мужа: итак да наречется ей имя: жизнь, яко та мати всех живущих, не сама по себе, но потому, что некогда от Евы будет Дева и от Девы родится Тот, Который есть Истина и Живот». Ева, назвав первенца своего Каином (Быт. 4, 1), т. е. приобретением, также выразила в этом мысль о Семени, обещанном ей от Бога, хотя, быть может, и не в самом Каине думала иметь обетованного Искупителя. В Сифе она опять надеется восстановления и сохранения благословенного Семени и нарекает ему имя (ст. 25) в духе веры и прозрения в будущее. Это чаяние продолжалось и в последующее время: Ной, что значит утешитель (Быт. 5, 29), действительно явился таковым, не только как сохранитель человеческого рода и восстановитель его в лучшем виде, но и как родоначальник и образ спасительного семени.

Обетование об Искупителе подтверждено было Богом родоначальникам еврейского народа – Аврааму, Исааку и Иакову. Повелевая Аврааму оставить свою землю, свой род и дом отца и идти в указанную ему страну, Бог между прочими благословениями изрек ему: благословятся о тебе вся племена земная (Быт. 12, 3), и впоследствии изъяснил ему, что это благословение есть благословение в семени его: и благословятся о семени твоем всиязьщы земнии (22,18). Это обетование было повторено Исааку (26, 4) и Иакову (28, 14) и означало, что семя или потомок Авраама, Исаака и Иакова будет источником благословения для всего рода человеческого. Необычайное величие обетования заставляет ожидать, что и исполнить его предназначено лицо необычайное. Из обыкновенных людей, потомков Адама, немощных по свойственной человеческому естеству ограниченности и слабых по причине греховности (Еф. 2, 3), никто не мог сделаться виновником благословения не только для всех, но и для себя. Святитель Иоанн Златоуст, изъясняя обетование Божие Аврааму, замечает: «Если бы это говорилось об иудеях, то сообразно ли со здравым смыслом, чтобы подлежащие проклятию за нарушение закона были виновниками благословения для других? Ибо никто из находящихся под проклятием не может сообщить другому благословения, которого сам лишился. Из сего видно, что все сие сказано о Христе». Сами патриархи под обетованным семенем разумели одного из своих потомков, от которого благословение распространится на все народы. О вере Авраама в Искупителя засвидетельствовал Сам Иисус Христос: Авраам отец ваш рад бы был, дабы видел день Мой; и виде, и возрадовася (Ин. 8, 56). Иаков, пророчески назвав Спасителя чаянием языков (Быт. 49, 10), выразил, что именно в этом своем Потомке он предвидит исполнение обетования о том семени, о котором благословятся все народы. В Новом Завете святые апостолы обетование, данное патриархам, относят к Иисусу Христу. Так, апостол Петр говорит иудеям: вы есте сынове пророк и завета, егоже завеща Бог ко отцем вашим, глаголя ко Аврааму: и о семени твоем возблагословятся вся отечествия земная. Вам первее Бог, воздвигий Отрока Своего Иисуса, посла Его благословяща вас (Деян. 3, 25–26). Апостол Павел на основании того, что обетование дано об одном семени, а не о многих, выводит заключение, что оно относится ко Христу: Аврааму речени быша обеты и семени его; не глаголет же: и семенем, яко о мнозех, но яко о едином: и семени твоему, иже есть Христос (Гал. 3, 16). Тот же апостол объясняет, с одной стороны, каким образом Христос сделался для всех людей источником благословений: Христос ны искупил есть от клятвы законныя, быв по нас клятва, да в языцех благословение Авраамле будет о Христе Иисусе, да обетование духа приимем верою (ст. 13. 14); а с другой, в чем состоят благословения, в которых мы делаемся участниками во Христе: благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивый нас вещем благословением духовным в небесных о Христе (Еф. 1, 3). Веру в грядущего Искупителя Иаков высказал в пророчественном благословении, которое он пред смертью своею преподал сыну своему Иуде: не оскудеет князь от Иуды и вождь от чресл его, дондеже приидут отложенная ему, и той чаяние языков (Быт. 49, 10), или в русском переводе: не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов; т. е. иудово колено не престанет иметь своих правителей и законодателей, пока не придет Примиритель, Которому покорятся народы. Лицо, предуказываемое в пророчестве Иакова, называется таким словом, которое неодинаково переводится различными толкователями. Но – говорит отечественный ученый – «как бы ни изъясняли слово сие и откуда бы ни производили его, всегда, однако же, Мессия остается тем лицем, которое служит здесь главною целию». Никто из обыкновенных людей не может быть назван в собственном смысле предопроделенным Примирителем, кроме Мессии, Который в Ветхом Завете изображается Князем мира (Ис. 9, 6), водворяющим мир на земле (11, 6–8), а в Новом именуется миром нашим (Еф. 2, 14; Рим. 5, 1; Лк. 2, 14) и источником мира (Ин. 14, 27). Он поистине чаяние языков и Ему покорность народов. Ему одному, действительно, и была предвозвещаема эта покорность другими обетованиями и пророчествами Ветхого Завета: дам Ти, – говорит Бог Отец Мессии, – языки достояние Твое и одержание Твое концы земли (Пс. 2, 8); и будет в день оный корень Иессеов, – пророчествует Исайя, – и возстаяй владети языки, на Того языки уповати будут (11, 10). Время пришествия Спасителя в пророчестве Иакова обозначается оскудением собственного правительства в колене иудовом. Святитель Иоанн Златоуст, обращаясь к иудеям и язычникам и указывая на слова Иакова Иуде, говорит: «Смотри, как и это пророчество относится ко Христу! Он пришел тогда, когда уже оскудели князи иудейские, и иудеи подчинены были скипетру римскому. Так-то исполнилось пророчество: не оскудеет князь, говорящее о Христе. Ибо Он родился в то самое время, когда сделана была первая перепись во время владычества римлян над иудеями. Исполнились на Нем и сии слова пророчества: и Той чаяние языков, ибо когда пришел Он, все языки привлек к себе». «Пусть исследуют те, которые все хотят исследовать, – замечает святитель Ириней, – пусть поищут они того времени, когда оскудел князь и вождь от Иуды, и кто есть чаяние языков: они найдут, что здесь предвозвещен не иной кто, а Господь Иисус Христос». Иудово колено вскоре по исшествии из Египта (Чис. 1, 7) и потом по завоевании земли обетованной (Нав. 22, 14), наравне с другими коленами, имело своих частных князей, а впоследствии в лице Давида возобладало над всеми прочими и до вавилонского пленения цари происходили из сего колена, которое и дало свое имя царству, оставшемуся в роде Давидовом. Во время плена оно управлялось своими законами (Есф. 8, 11) и после плена получило опять своих старейшин и судей (1 Езд. 7, 25–26); находясь под управлением вождей, первосвященников и наконец народоначальников (ефнархов). Лет за 35 до Р.Х. римляне, подчинив своей власти Иудею, поставили царем над этою страною иноплеменника Ирода, родом идумеянина. После Ирода царствовал в Иудее сын его Архелай, но когда чрез 10 лет (в 12 или 13 г. по Р. X.) он был лишен царства и заточен в Галлию, Иудея сделалась римскою областию и управлять ею начали римские прокураторы, – и управляли в продолжение всей земной жизни Господа и после – до самого разрушения Иерусалима Титом. Князь и вождь от Иуды оскудели, а это обстоятельство, по смыслу пророчества, указывало на пришествие Примирителя-Христа.

Валаам, призванный царем моавитским для проклятия Израиля (Чис. 22, 5–6), но вразумленный на пути Ангелом, изрек силою Духа Божия истинное пророчество о будущей судьбе народа Божия, и в этом пророчестве между прочим произнес следующее: возсияет звезда от Иакова, и возстанет человек от Израиля, и погубит князи моавитския, и пленит вся сыны Сифовы, и будет Едом наследие, и будет наследие Исав враг его, и Израиль сотвори крепость (Чис. 24, 17–18); или в русском переводе: восходит звезда от Иакова и возстает жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых; Едом будет под владением, Сеир будет под владением врагов своих, а Израиль явит силу свою. В пророчестве Валаама представляется могущественный властелин, который победит всех врагов народа Божия, каковым впоследствии был Давид, поразивший и поработивший моавитян и идумеев (2 Цар. 8, 2, 14), как он сам свидетельствует в Псалмах (59, 10; 107, 10). Хотя слова Валаама исполнились ближайшим образом на Давиде, но святые Отцы и древние толковники изъясняли это пророчество преимущественно о Мессии и к Нему относили именно такие черты, которые не могут быть отнесены ни к кому из людей. Блаженный Феодорит говорит, что Бог «чрез Валаама предрек спасение вселенной, чтобы и у язычников сохранялись таковые предречения; о сем же предречении свидетельствует исполнение на самом деле, ибо Происшедший от Иуды по плоти пленил не князей только моавитских, но и вся сыны Сифовы; а сыны Сифовы – все человеки, потому что Сифов потомок – Ной, от Ноя же весь род человеческий». В Новом Завете можно усматривать указание на исполнение этого пророчества на Иисусе Христе: при рождестве Спасителя звезда явилась на Востоке, и волхвы прямо назвали ее звездою царя иудейскаго (Мф. 2, 2). Так они назвали ее, потому что, без сомнения, по преданию знали о пророчестве Валаама. Святитель Григорий Нисский представляет волхвов даже потомками Валаама, ожидавшими и наблюдавшими появление предвозвещенной им звезды: «прорицатель Валаам, по вдохновению свыше, предрекает иноплеменникам, что возсияет звезда от Иакова, – и вот волхвы, ведущие от него свой род, по предсказанию своего родоначальника тщательно наблюдают восхождение новой звезды, которая одна только, не подчиняясь закону других звезд, имеет и движение и стояние собственное и попеременно пользуется тем и другим». Впрочем, некоторые толкователи принимают звезду от Иакова не в собственном, а в переносном смысле, и думают, что здесь звездою называется Сам Христос, а не явление, которое означало рождение Его. Самое же событие – рождество Иисуса Христа – допускает и буквальное, и переносное толкование звезды от Иакова, представляя явление в мире такого необыкновенного Лица, как Богочеловек, в сопровождении чудной звезды, приведшей к Нему волхвов и ставшей верху, идеже бе Отроча (Мф. 2, 9).

Моисей, переносясь мыслию в будущие времена, говорил своему народу: Пророка от братии твоея, якоже мене, возставит тебе Господь Бог твой, Того послушайте (Втор. 18, 15), и Сам Бог говорил Моисею:

Пророка возставлю им от среды братии их, якоже тебе, и вдам слово Мое в уста Его, и возглаголет им, якоже заповедаю Ему, и человек той, иже не послушает словес Его, елика возглаголет Пророк оный во имя Мое, Аз отмщу от него (ст. 18. 19). Ни один из пророков, которые впоследствии являлись среди народа израильского, не был подобен Моисею, как засвидетельствовал Сам Бог: аще будет в вас пророк Господень, в видении ему познаюся и во сне возглаголю ему, не тако, якоже раб Мой Моисей, во всем дому Моем верен есть: усты ко устом возглаголю ему яве, и не гаданием, и славу Господню виде (Чис. 12, 6–8). Моисей был не только пророк, но и вождь, освободивший народ свой от ига фараонова, а также законодатель и ходатай (Гал. 3, 19) при заключении Ветхого Завета между Богом и народом: эти черты существенно отличают его от всех пророков, бывших во все продолжение времени – от смерти его до Иисуса Христа. В возвещаемом Пророке, подобном Моисею, очевидно, предуказуется тот необычайный Пророк, Который не только был подобен Моисею, верному слуге Божию (Евр. 3, 5), но и превосходил его, как Сын в дому Своем (ст. 6). Сын Божий, сый в лоне Отчи (Ин. 1, 18), Единосущный Богу Отцу (10, 30), Иисус Христос есть Законоположник (Иак. 4, 12) и Ходатай Нового Завета (Евр. 9, 15; 12, 24), – лучшаго в сравнении с Ветхим (8, 6), Вождь и Начальник спасения нашего (2,10), избавивший нас от власти темныя (Кол. 1,13) мысленного фараона – диавола. Хотя и все пророки были посылаемы, без сомнения, с тою целию, чтобы народ слушал и исполнял наставления их, но только Одному из них Бог требует послушания теми же словами, которые написаны у Моисея: сей есть Сын Мой Возлюбленный, о Немже благоволих, Того послушайте (Мф. 17, 5). Вполне согласно с пророчественными словами Моисея за непослушание Мессии-Христу Бог наказал весь преступный народ иудейский разорением и рассеянием по всему миру. Не иначе, как пророчеством Моисея надобно объяснить и то общее ожидание великого Пророка, которое было распространено между современниками Господа. Без сомнения, это пророчество имел в виду Филипп, когда говорил Нафанаилу: Егоже писа Моисей в законе, обретохом Иисуса, сына Иосифова, иже от Назарета (Ин. 1, 45). Народ, после того, как Иисус Христос насытил пятью хлебами пять тысяч, говорил о Нем: сей есть воистину Пророк грядый в мир (6, 14). В другой раз, после воскрешения Иисусом Христом сына вдовы Наинской, народ также говорил о нем: Пророк велий воста в нас (Лк. 7, 16). Это ожидание Мессии-Пророка было общим не только у иудеев, но и у самарян, хотя они принимали из священных книг Ветхого Завета только одно Пятикнижие Моисеево: вем, говорит самарянская жена в беседе с Иисусом Христом, яко Мессия приидет, глаголемый Христос; егда Той приидет, возвестит нам вся (Ин. 4, 25). Мысль о Мессии, возвещающем вся, не могла быть заимствована ни из какого другого места Священного Писания, кроме предсказания Моисея о Пророке, подобном ему. Апостол Петр, касаясь в своей речи пророчества Моисеева, относит его к Иисусу Христу: послет пронареченнаго вам Христа Иисуса, Егоже подобает небеси убо прияти даже до лет устроения всех, яже глагола Бог усты всех святых Своих пророк от века. Моисей убо ко отцемрече: яко Пророка вам воздвигнет Господь Бог ваш от братии вашея, якоже мене, Того послушайте по всему, елика аще речет к вам; будет же всяка душа, яже аще не послушает Пророка онаго, потребится отлюдей (Деян. 3, 20–23). Святые Отцы также относят пророчество Моисея к Иисусу Христу. Святитель Иоанн Златоуст, изъясняя слова Моисея, говорит: «Пророк сей есть Христос по плоти, Которого Моисей повелел слушать», и сопоставив слова Господа (Ин. 5, 46) со словами Моисея, замечает: «как Христос отсылает иудеев к Моисею, чтобы чрез него привлечь их к Себе, так и Моисей вверяет их Учителю, повелевая, чтобы Ему во всем повиновались».

б) Пророчества псалмов. Обетования и пророчества, изображавшие Искупителя то под видом Семени жены, сокрушающего главу змия-искусителя, то под видом семени Авраама, Исаака и Иакова, о котором благословляются все племена земные, то под видом Примирителя, ожидаемого народами, или звезды, воссиявающей от Иакова, и великого Пророка, не подобного только Моисею, но и превосходящего его, – все эти обетования и пророчества во времена царственного пророка Давида восполнились новыми чертами, яснее обозначившими величественный образ Мессии. При этом часто пророческое слово, говоря о ближайшем, незаметно переносится к отдаленному будущему, и сам Давид в своих высоких песнях иногда начинает изображать славу сына своего Соломона, но вдруг, пришедши в восторг, озаряемый небесным светом и вдохновляемый Духом Божиим, устремляет взор свой к грядущему великому Потомку своему – Мессии, и описывает славу Его в таких возвышенных выражениях, которых нельзя применить ни к кому, кроме Него. Нередко также Давид вводит в свою речь слова от лица Мессии и представляет Его Самого возвещающим великие дела Домостроительства Божия.

Через пророка Нафана Бог возвестил Давиду, что Спаситель мира, Сын Божий, произойдет из потомства его и будет Царем духовного, Вечного Царства: возставлю семя твое по тебе-и уготовлю царство Его-управлю престол Его до века; Аз буду Ему во Отца и Той будет Ми в Сына; царство Его до века предо Мною, и престол Его будет исправлен во век (2 Цар. 7, 12–14, 16). «Давид, – замечает святитель Филарет Московский, – не относил, конечно, сих слов к преемнику своему, когда удивлялся, что Бог глаголал о доме его вдалеке (ст. 19), и потому, без сомнения, разумел оныя так, как нам после объяснил апостол Павел (Евр. 1, 5)». Апостол Петр также, имея это пророчество в виду, говорил иудеям о Давиде, что он, как пророк, знал, что клятвою клятся ему Бог от плода чресл его по плоти воздвигнути Христа и посадити на престоле его (Деян. 2, 30). И вся ветхозаветная Церковь воспевала в псалмах: клятся Господь Давиду истиною и не отвержется ея: от плода чрева твоего посажду на престоле твоем (131, 11); положу в век века семя его и престол его, яко дние неба (88, 30).

Получив от Бога обетование о великом своем Потомке-Мессии, царственный пророк постоянно воспевает в псалмах грядущего Спасителя, – Его вечное и временное рождение, страдание, прославление, духовное царство, распространение учения веры между всеми народами. Во многих псалмах отдельные выражения имеют пророческий смысл, а в иных – все выражения, от первого стиха до последнего, имеют несомненное отношение к Спасителю, а посему эти псалмы и называются, по преимуществу, пророчественными.

В псалме 2-м Мессия изображается могущественным Царем Сионским, Который получил в наследие все народы до пределов земли и будет управлять ими с неограниченной властию, подобающею Сыну Всемогущего Бога. Я поставлен от Него Царем над Сионом, Святою Горою Его, возвещу определение: Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя, проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе; Ты поразишь их жезлом железным, сокрушишь их, как сосуд горшечника (ст. 6–9). О Христе понимала этот псалом Церковь Апостольская, как видно из Книги Деяний (4, 25–27), так же толковали его и святые Отцы – святитель Иустин мученик, святитель Афанасий Александрийский, блаженный Феодорит и др. Христос царствует не над горою только Сионом, но над видимым и невидимым и над всею тварью; на горе же Сионе и в Иудее приходящим к Нему предложил Божественное Свое учение, и приявшие сие учение, повинуясь Божественным Его повелениям, потоки оного излияли в целую вселенную. Я поставлен от Него Царем – говорит по человечеству, ибо, как Бог, Он имеет Царство по самой природе, а как человек, приемлет помазание на царство.

Ты поразишь их жезлом железным, сокрушишь их, как сосуд горшечника, т. е. сокрушишь римским царством, которое Даниилово пророчество в переносном смысле называет железным, по его крепости и несокрушимости.

Псалом 21-й показывает, что Царство Мессии состоит не во внешнем обладании странами и народами и не во внешнем величии, подобно обыкновенным царствам, но в духовном владычестве над всеми верующими в Него и участвующими в благодатных дарах Его. Псалом сей изображает Спасителя в состоянии уничижения – страждущим, и чрез уничижение и страдания достигающим славы и величия. «О Нем изречен псалом, – замечает блаженный Феодорит, – ибо священным апостолам и Самому Спасителю, ясно произнесшему о Себе начало псалма, больше должно верить, нежели предприемлющим толковать оный иначе». Боже мой, Боже мой! Для чего Ты оставил Меня"? (ст. 2). Иисус Христос на кресте произнес эти самые слова именно о Себе (Мф. 27, 46); «оставлением же называет не отлучение соединенного Божества, но попущение совершиться страданию, ибо присуще было Божество и страждущему зраку раба, и попустило пострадать, устрояя спасение всему естеству, впрочем, само не потерпело оттого страдания, – изрекает сие Владыка Христос, как Человек». Я червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе; все, видящие Меня, ругаются надо Мною, говорят устами, кивая головою: Он уповал на Господа; пусть избавит Его, пусть спасет, если ОнугоденЕму (ст. 7–9). «Подобно червю малозначительным казался Я и соделался предметом осмеяния». Эти пророчественные слова исполнились тогда, когда мимоходящие злословили Распятого Иисуса Христа, кивая головами своими и говоря: уповал на Бога, пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему (Мф. 27, 39, 43). Язык Мой прильпнул к гортани Моей (ст. 16), – «сим изображает, по замечанию святителя Афанасия Александрийского, Свою жажду на честном кресте, когда просил Он пить и поднесли Ему оцет с желчию (Ин. 19, 28)». Скопище злых обступило Меня, пронзили руки Мои и ноги Мои (ст. 17), – «говорит о гвоздях, которыми пригвожден ко кресту», – можно было бы перечесть все кости Мои (ст. 18), – «пригвождавшие так напрягли тело Мое, что, если бы кто пожелал, не трудно было бы ему узнать число костей». Делят ризы Мои между собою и об одежде Моей бросают жребий (ст. 19), – на исполнение этого пророчества при распятии Иисуса Христа указывает евангелист Иоанн (19, 23–24; ср. Мк. 15, 24). Вспомнят и обратятся к Господу все концы земли и поклонятся пред Тобою все племена язычников (ст. 28), – «не один народ и не два народа, говорит блаженный Феодорит, но из всех народов по вселенной притекут тысячи и с усердием приимут Свет Боговедения».

В Псалме 44-м, объясняемом святыми Отцами – святителями Иоанном Златоустом, Василием Великим, Афанасием Александрийским и блаженным Феодоритом – о Христе Спасителе, пророк представляет Мессию опять в виде Царя, превосходящего всех Своею красотою, вооруженного, победоносного, торжествующего. Но этот Царь не простой властитель: Он одерживает победы и владычествует ради истины и кротости и правды, и Престол Его вечен. Ты прекраснее сынов человеческих благодать излилась из уст Твоих, посему благословил Тебя Бог на веки (ст. 3). «Прекрасным пророк называет Господа, – по изъяснению святителя Василия Великого, – приникнув в Его Божество, потому что воспевает не красоту Его плоти», а о благодати, изливавшейся из уст Его, замечено в Евангелии: вси свидетельствоваху Ему и дивляхуся о словесех благодати, исходящих из уст Его (Лк. 4, 22), это – благодать, «которой Он учил, которою творил чудеса» (свт. Иоанн Златоуст); «благословение же относится к человеческой Его природе», или, как выражается святитель Василий Великий, «сие говорит Спаситель, как о человеке». Препояшь Себя по бедру мечем Твоим, Сильный, славою Твоею и красотою Твоею, и в сем украшении Твоем поспеши, возсядь на колесницу ради истины и кротости и правды, и десница Твоя научит Тебя дивным делам (ст. 4–5). «Описав красоту и премудрость, пророк показывает силу и оружие, которым Христос сокрушил противников и открывает, по выражению блаженного Феодорита, нечто всего более для нас удивительное, ибо самую красоту Его называет и оружием, и силою, – истина, кротость и правда суть красота Его, и сила, и оружие, и победа». «Другие цари – люди – все ведут войну или за города, или за деньги, или по вражде, или по тщеславию, а Он не по чему-нибудь подобному, но ради истины чтобы насадить ее на земле, ради кротости, чтобы сделать кроткими людей, которые свирепее диких зверей, и ради правды, чтобы страждущих под игом беззакония сделать праведными, сначала по благодати, а потом и за добрые дела их» (свт. Иоанн Златоуст). «Существо это сильно само Собою: сила Его сама по себе достаточна как для того, чтобы видеть все нужное к исполнению, так и для того, чтобы привести все это к окончанию». Остры стрелы Твои, народы падут пред Тобою (ст. 6); «подлинно, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – быстрее стрелы слово Евангелия прошло по всей вселенной и коснулось сердца прежних врагов Царя, не для того, чтобы умертвить их, но чтобы привлечь их к себе. Видишь ли успех войны, примирение бывших прежде противниками, научение их, соглашение? Это падение и подпадение под власть Его служит для всех основанием и источником возвышения, ибо Он покорил их Себе, освободив от гордости, тщеславия и бесовского заблуждения». Престол Твой, Боже, во век; жезл правоты – жезл Царства Твоего; Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие; посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих (ст. 7–8).

«В настоящих словах пророк открывает, что Христос есть Бог и Вечный Царь, что Он и начала не приял, и конца не приимет, что означает вечность» (блж. Феодорит). Далее говорит, что Он есть неподкупный Судия и праведный Владыка, ненавидящий беззаконие. Он «помазан Всесвятым Духом не как Бог, но как человек, потому что как Бог единосущным имеет Духа, а как человек приемлет дарование Духа, как некое помазание». «Прообразовательное помазание указывало на то, что самые архиереи и цари (ветхозаветные) служили прообразованием; плоть Господня была помазана истинным помазанием – сошествием на нее Святого Духа, Который именуется елеем радости. Господь же помазан более соучастников Своих, т. е. более всех людей, имеющих участие со Христом, ибо им дается некоторое частное общение Духа, – на Сына же Божия сошедший Дух Святой, как говорит Иоанн, пребыстъ на Нем (Ин. 1, 32). Прекрасно Дух именуется елеем радости, ибо один из плодов, возращаемых Духом Святым, есть радость (Гал. 5, 22)» (свт. Василий Великий). Святой апостол Павел относит эти стихи псалма к Иисусу Христу (Евр. 1, 8–9).

Царственное величие и могущество Мессии, с чертами Ему только свойственными, раскрываются также в 71-м псалме. Псалмопевец прославляет Мессию Царя как великого Миротворца, Утешителя бедных и смиренных, Владыку всей земли, благословляемого и покланяемого вовеки и низводящего благословение на все народы. Хотя псалом сей имеет надписание: о Соломоне, но царственный пророк, вдохновенный Духом Божиим, под образом сына своего, которого имя значит мир (1 Пар. 22, 9), представил другого великого Потомка своего, потому что, по замечанию святителя Афанасия Александрийского, «Христос есть истинный Соломон-Миротворец, как сотворивши обоя едино и средостение ограды разоривши (Еф. 2, 14)». «Примечай же, – продолжает святой Отец, – что ничто из сказанного в псалме не приличествует Соломону, рожденному от жены Урииной, – ни слова: прежде солнца пребывает имя его (ст. 17), ни другие: вси языцы поработают ему (ст. 11), ни следующие: прежде луны рода родов (ст. 5). А из всего этого явствует, что псалом сказуется о Господе нашем Иисусе Христе».

Псалом показывает, что Тот, о Ком он пророчествует, древнее солнца и луны. Он сойдет, как дождь на скошенный луг, как капли, орошающие землю (ст. 6); «сим ясно представил нам пророк человеческое рождение, совершившееся без шума, крайне безмолвно и таинственно: как руно, принимая на себя дождь, не издает никакого шума, и капли росы, падая на землю, не производят никакого ощущения в слухе, так совершилось Владычнее зачатие, неощутимо для жившего с Мариею обрученника» (блж. Феодорит). Он будет обладать от моря до моря и от реки до концев земли (ст. 8), т. е., по толкованию святителя Афанасия Александрийского, «возобладает вселенною до самых ея пределов». Падут пред Ним жители пустынь, и враги Его будут лизать прах; цари Фарсиса и островов поднесут Ему дань, цари Аравии и Савы принесут дары, и поклонятся Ему все цари, все народы будут служить Ему (ст. 9-11), – «о всех их сказал пророк, что припадут пред Ним, воздадут Ему поклонение как Богу и принесут дары как Царю» (блж. Феодорит). И будут давать Ему от золота Аравии (ст. 15); – эти слова, говорит святитель Афанасий Александрийский, «ясно означают дары, принесенные волхвами (Мф. 2, 11)». Будет имя Его благословенно вовек; доколе пребывает солнце, будет передаваться имя Его; и благословятся в Нем все племена земныя, все народы ублажат Его (ст. 17). Последними словами «пророк, – по замечанию блаженного Феодорита, – напоминает обетование, данное Аврааму, Исааку, Иакову, ибо сим трем патриархам Бог обетовал, что благословятся то вси языцы земнии (Быт. 18, 18), то племена земнии (12, 3); различными же сими именованиями означается весь человеческий род».

В псалме 109-м Мессия воспевается как славный Царь, Которого Бог поставил могущественным Соправителем Себе; Он вместе Царь и Священник по чину Мелхиседекову, торжествующий над врагами Своими и чрез уничижение достигающий величия. О начале сего псалма упоминает святой апостол Петр в Книге Деяний (2, 34–35), а Господь Иисус Христос в беседе с фарисеями первый стих псалма относит к Себе. Он спросил фарисеев: что вам мнится о Христе, чий есть сын? – и когда они отвечали: Давидов, сказал им: како убо Давид Духом Господа Его нарицает, глаголя: рече Господь Господеви Моему, седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножие ног Твоих (Мф. 22, 42–44). «Сказал же сие, – объясняет блаженный Феодорит, – не отвергая того, что Христос есть сын Давидов, но к признаваемому прилагая непознанное, ибо фарисеи признавали, что Христос есть сын Давидов, но совершенно не знали, что Он и Господь Давидов. Посему прилагает последнее, не отрицает же и признаваемого, научая, что Он – и сын Давидов по плоти, и Господь Давидов, как Бог и Создатель». Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих (ст. 1); хотя важно сие, и не только выше естества человеческого, но выше и всякой твари, однакоже это изречено по человечеству, потому что Сын, как Бог, имеет Престол вечный; по кресте и по страдании не как Бог сподобился сей чести, но как человек приял, что имел как Бог. Какие это враги, объясняет святой апостол Павел (1 Кор. 15, 24–26). Из чрева прежде денницы Я родил Тебя (ст. 3), – здесь открыто велеление Божества Его, и изрекший Ему Господь: седи одесную Меня, исповедует единосущие и провозглашает тождество естества; сказанное: прежде денницы, дает видеть, что бытие Его прежде времен и прежде веков. Клялся Господь и не раскается: Ты священник вовек по чину Мелхиседекову (ст. 4), – «не как человек клянется Бог, но слово Его служит нам вместо клятвы, удостоверяя в истине, что оно так же будет непреложно, как и обетование, данное с клятвою; Мелхиседек не елеем, как Аарон, помазан на священство, и не кровавые приносил жертвы, и был первосвященником язычников, и Авраама благословил хлебом и вином» (свт. Афанасий Александрийский). Святой апостол Павел в Послании к Евреям, прилагая этот стих псалма к Иисусу Христу, показывает превосходство Священства Христова в сравнении с ветхозаветным (Евр. 5, 6, 10; гл. 7).

Вообще, как замечает святитель Афанасий Александрийский, «Книга Псалмов в каждом почти псалме возвещает о пришествии Спасителя и о том, что приидет Он, как Сущий Бог». Отдельные изречения Книги Псалмов, объясняемые об Иисусе Христе священными писателями Нового Завета и святыми Отцами и учителями Церкви, с достаточной полнотой и обстоятельностью изображают как самое Лицо Спасителя, так и разные события искупительного служения Его. Он есть истинный Бог (17, 32; 49, 3; 117, 26–27), Сын Божий (2, 7; ср. Евр. 1, 5; Пс. 109, 3), Отчее Слово (32, 6; 106, 20). Во многих псалмах предуказывается пришествие Его к человекам (13, 2, 7; 17, 10; 52, 2; 66, 2; 79, 2; 101, 20) во плоти (45, 5), прикровенное (96, 2), славословимое Ангелами (88, 6; 96, 6), для добровольного исполнения воли Божией о спасении людей (39, 7–9; ср. Евр. 10, 5–9; Пс. 67, 25). Возвещается также, что по плоти Он произойдет из колена Иудина (77, 68), от рода Давидова (17, 51; 88, 4–5; 30, 36–38; 131, 17), и будет истинным человеком (86, 5) и сыном человеческим (8, 5–6; ср. Евр. 2, 6; Пс. 79, 16). Приписываются Ему многозначительные имена, как то: муж десницы Божией (79, 18; 89, 12; 97, 1), Спаситель (13, 7; 61, 3; 129, 6), Законоположник (9, 21), Источник Жизни (35, 10), Краеугольный камень (117, 22), Первенец, высокий паче царей земных (88, 28), Великий Учитель правды и истины (39, 10–11), Сама правда (93, 15), Истина (84, 11), Свет (4, 7). Слово Евангелия (147, 4) Он будет предлагать в притчах (48, 5; 77, 2; ср. Мф. 13, 3; Ин. 16, 25) и распространит учение Свое через апостолов во всем мире (18, 3–6; ср. Рим. 10, 18). Особенно же много указаний в псалмах на последние события земной жизни Господа нашего Иисуса Христа: предсказываются вход Его в Иерусалим (8, 3; ср. Мф. 21, 15; Пс. 117, 26), злоумышление иудеев (2, 1–2; ср. Деян. 4, 24–25; Пс. 11, 2–5; 40, 6–9; 108, 3–5), предательство Иуды (7, 15–16; 37, 12; 40, 7, 10; ср. Ин. 13, 18; Пс. 51, 7, 9; 54, 4, 22, 13–15; 68, 26; 108, 2, 6–9; ср. Деян. 1, 20). Обстоятельства страданий Иисуса Христа изображаются в псалмах с такою поразительною точностью, что некоторые изречения писаны царственным пророком как бы у самого подножия Голгофы и Креста, так что между событием и пророчеством видно иногда не только полное, но даже буквальное соответствие (напр. ср. Мф. 27, 39, 43, 46; Пс. 21, 2, 8–9; Ин. 19, 24; Пс. 21, 19). Искупитель представляется в псалмах страждущим не за Себя, но ради нас (68, 5; 71, 4, 12; 87, 8; 137, 8), потому что Он один только мог удовлетворить за нас правосудие Божие (48, 8–9) принесением Себя в умилостивительную жертву (39, 7–8; ср. Евр. 10, 5–9). Он подъемлет нашу нищету и немощи (40, 4–5), оставленный всеми (87, 9, 19), в молчании (37, 14–15), долготерпеливо переносит уничижение и тяжкие страдания (30, 10–11; 21, 15–16; 54, 5–6; 68, 2-30; 108, 22–24), лжесвидетельство (34, 11–12), заушения и бичевания (37, 18), посмеяние (108, 25), пригвождается ко кресту (67, 19; 87, 16) посреде земли, т. е. в виду всех (73, 12), напояется желчью и оцтом (68, 22; ср. Мф. 27, 34, 48), взывает к Отцу (21, 2; ср. Мф. 27, 46; Пс. 141, 2–4), умирает (87, 5), погребается (21, 16; 87, 7). Предуказываются в псалмах и последующие события, а именно: сошествие Его во ад (15, 10; ср. Деян. 2, 25–27; 1 Пет. 3, 18–20; 4, 6; Пс. 29, 4; 67, 5; 87, 6, 16; 106, 16), воскресение (15, 8-10; ср. Деян. 2, 25–31; 13, 34–39; Пс. 11, 6), вознесение на небо (17, 11; 23, 7-10; 46, 6; 67, 19, 34; ср. Еф. 4, 8-10; Пс. 131, 8), сидение одесную Бога Отца (109, 1; ср. Мф. 22, 41–45). По изображению псалмов, Господь Иисус Христос есть Царь благодатного царства (2, 6; 44, 7; 92, 1; 95, 1-12; 96, 1), Которому принадлежит суд (49, 4, 6; 71, 1–2; 81, 1) и все покорствует (8, 7); Престол Его вечен (88, 30), Царство Его – вся земля (97, 3), и все народы примут участие в духовных благах, ниспосылаемых от Него (17, 44; 32, 12; 46, 1, 9; 66, 4–5; 67, 33; 71, 9-11; 85, 9; 106, 3, 35–36; 112, 3, 9; 144, 4; 150, 6).

в) Предсказания пророков. После времен царственного Псалмопевца Давида, подобно светилу, по выражению святого апостола Петра, сияло среди народа израильского пророческое слово (2 Пет. 1, 19) о спасении, дарованном нам Господом Иисусом Христом, взыскаша и испыташа пророцы, испытающе, в каково или в кое время являше в них Дух Христов, прежде свидетельствуя о Христовых страстех, и о славах, яже по сим (1 Пет. 1, 10–11), так что, по замечанию святителя Кирилла Иерусалимского, «ни одному из пророков не был Христос неведом». Спустя триста лет после Давида Исайя, возвышеннейший из пророков, в таких величественных выражениях описывает будущее Царство Мессии, с такою ясностью и определенностью изображает свойства Спасителя, некоторые события земной жизни Его и особенно страдания, что можно было бы назвать сего пророка евангелистом Ветхого Завета.

Когда царь Ахаз и народ иудейский пришли в смятение по поводу союза царей Факея израильского и Расина сирийского, замысливших нападение на Иудею, тогда Господь, желая вразумить преданного нечестию и идолопоклонству Ахаза, посылает к нему пророка Исайю с утешительным обетованием, что союзные цари не нанесут никакого вреда его царству. Но Ахаз не хотел верить. Пророк для удостоверения предлагает ему от лица Божия просить знамения в высоту или глубину, на небе или на земле; царь не согласился и на это. После сего пророк обращается ко всему Дому Давидову и обещает ему необыкновенное и поразительное знамение: итак Сам Господь даст вам знамение: се Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил (Ис. 7, 14). Такое знамение, несмотря на свою отдаленность по времени, служило действительнейшим утешением и ободрением для устрашенных царя и народа. Указывая на воплощение Спасителя, пророк внушает, что после такого великого знамения, которое в свое время несомненно совершится, должно верить всему, что обещает Бог. Враждебный замысел царей не исполнится, потому что, по смыслу древних обетовании Божиих, «ни народ не будет истреблен, ни царство не будет отнято от дома Давидова, пока не родится Тот, Кого, как говорит пророк, вы сами назовете Еммануилом, с нами Бог,» т. е. Бог, приявший нашу природу, пришедший к нам, явившийся в нас. Евангелист Матфей замечает, что это пророчество Исайи исполнилось в рождении Иисуса Христа Пресвятою Девою Мариею (Мф. 1, 22–23). «Что по понятию людей неимоверно и невозможно, – говорит святой Иустин мученик, – то предрек Бог пророческим Духом, дабы при событии не оставались в неверии, но верили, потому что прежде было предсказано». Пророк называет мать Еммануила таким словом, которое, по употреблению в Священном Писании Ветхого Завета означает деву чистую и непорочную. «Если даруемое есть, – замечает в объяснении этого пророчества святитель Василий Великий, – то и рождение да будет необычайно. А если образ рождения Отрока обыкновенный, то не называй и знамением, не именуй и Еммануилом. Посему, если рождающая не дева, то какое это знамение? И если рождение не божественнее, чем у прочих, то почему это пришествие Еммануила?» Вслед за евангелистом объясняют это пророчество о рождении Иисуса Христа от Пресвятой Девы Марии и другие святые Отцы – святители Кирилл Иерусалимский, Афанасий Александрийский и Иоанн Златоуст. В следующей (8-й) главе пророк называет Младенца, имеющего родиться от Девы, Богом (ст. 10), а в главе 9-й усвояет Ему такие имена, которые могут принадлежать только одному Сыну Божию: Отроча родися нам, Сын и дадеся нам, Егоже начальство бысть на раме Его, и нарицается имя Его Велика Совета Ангел, Чуден, Советник, Бог крепкий, Властелин, Князь мира, Отец будущаго века (ст. 6). «Здесь нарицается имя Его Велика Совета Ангел, по толкованию святого Василия Великого, потому что Он соделал известным великий Совет, сокровенный от веков и не явленный иным родам (Кол. 1, 26), возвестил и явил неизследованное Свое богатство во языцех быти языком снаследником и стелесником (Еф. 3, 6, 8); Егоже начальство на раме Его, т. е. царство и могущество в кресте, ибо вознесенный на крест всех привлек Он к Себе (Ин. 12, 32)». К Иисусу Христу относят этот стих также святые Отцы – святой Иустин мученик, святители Афанасий, Кирилл Александрийский и др.

В главе 11-й (ст. 1-10) пророк Исайя предвозвещает, что Мессия произойдет из рода Иессеева и по человечеству преисполнится даров Святого Духа, – что духовное царство Его будет царством правды и мира и что к Нему обратятся язычники.

Произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его, и почиет на нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия (ст. 1, 2). «Пророческое слово, – говорит святитель Василий Великий, – благовествует нам о Христе от семени Давидова». При этом пророк, очевидно, выражает ту мысль, что ко времени рождения Спасителя царственное поколение Давида дойдет до крайней степени уничижения, почему и сравнивает его со срубленным деревом, от корня которого произрастет цветущая ветвь. Святая Церковь в своих песнопениях так же объясняет это пророчество об Иисусе Христе: «жезл из корене Иессеева и цвет от него, Христе, от Девы прозябл еси», и называет Пречистую Матерь Его происшедшею из рода Иессеева: «из корене израстши Иессеева, Дево, уставы прешла еси человеческаго существа». Далее, если говорится об Иисусе Христе, что Он получает Духа, то приятие Им Духа должно разуметь в отношении к Его человеческому естеству. Сей Дух почивал на Христе не под образом частного какого-нибудь дара, как Он обыкновенно почивает во святых, но всяко исполнение Божества обитало в Нем телесне (Кол. 2, 9). Будет препоясанием чресл Его правда и препоясанием бедр Его истина (ст. 5), – выражение, показывающее, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «непогрешимость Христа-Судии». Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут жить вместе, и малое дитя будет водить их, и корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому; и младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи, не будут делать зла и вреда на всей Святой Горе Моей: ибо земля будет исполнена ведением Господа, как воды наполняют море (ст. 6–9). В сих образно-выразительных словах пророк изображает тот мир, который, с пришествием Мессии и распространением Боговедения по всей земле, соединит по-видимому несоединимые противоположности. Представляя под видом разных кротких и диких животных различие человеческих нравов, пророк говорит, что для всех людей будет открыт вход в Царство Мессии, т. е. Церковь Христову, где они будут пастися вместе, участвуя в одних и тех же духовных благах. При этом люди зверонравные, умягченные учением Христовым, испытают благодетельную перемену, оставят свои злые нравы и не причинят никому ни малейшего вреда. «Это общение кротких и диких животных, по замечанию святых Отцов, изображает также соединение иудеев и язычников в одну Церковь», что и исполнилось с пришествием Иисуса Христа: Он, мир наш (Еф. 2, 14), пришед благовести мир-дальним и ближним {ст. 17), средостение ограды разори; вражду плотию Своею, закон заповедей ученъми упразднив (ст. 14. 15), так что в духовном царстве Его несть иудей, ни еллин, несть раб, ни свободь, несть мужеский пол, ни женский, вси бо едино (Гал. 3, 28). И будет в тот день, – продолжает пророк, – к корню Иессееву, который станет, как знамя для народов, обратятся язычники, и покой его будет слава, пли, по переводу LXX толковников: и будет в день оный корень Иессеов, и возстаяй владети языки, на Того языцы уповати будут (ст. 10). Эти слова ясно указывают на Того великого Примирителя, о Котором пророчествовал еще Иаков, говоря, что Он есть чаяние языков, или что Ему будет принадлежать покорность народов (Быт. 49, 10). Сам Иисус Христос называет Себя корнем и потомком Давидовым (Откр. 22, 16) и святой апостол Павел именно к Нему относит это пророчество (Рим. 15, 12). «Корень Иессеев, – объясняет слова пророка святитель Василий Великий, – потому что Богоносная плоть заимствована по преемству от царей, но возстаяй владети языки – потому что язычники возложили на Него упование, как показывает Церковь Христова из язычников». Слава Христа, по толкованию того же святого Отца, состоит в том, что чтущими Его исповедуется в Нем «равночестие с Рождшим Его, общение с Ним в достоинстве, бытие естества от вечности».

В главе 42-й (ст. 1–4) Мессия представляется у пророка Исайи смиренным и кротким Рабом Божиим, возлюбленным и избранным провозвестником между народами истины Божией. Вот Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к Которому благоволит душа Моя; положу дух Мой на Него и возвестит народам суд (ст. 1). Господь Иисус Христос для нашего спасения Себе умалил, зрак раба приим, в подобии человечестем быв, и образом обретеся, якожечеловек, смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя (Флп. 2, 7–8); Он всегда творил у годная Отцу Своему, а посему и Отец не оставлялКго единаго (Ин. 8, 29), не раз ограждая жизнь Его среди опасностей, которыми окружала ее злоба врагов (Мф. 2, 12–15; Лк. 4, 29–30; Ин. 10, 39), пока наконец не пришел час Его (12, 23; ср. 7, 6, 30). Он соделался причастником Святого Духа по человечеству, хотя по Божеству Сам подает духовные дары и освящает всю тварь. Святой Дух нисшел на Него по крещении (Мф. 3, 16) и пребысть на Нем (Ин. 1, 32), и Отец Небесный двукратно – при крещении и преображении Его – свидетельствовал: сей есть Сын Мой возлюбленный, о Немже благоволих (Мф. 3, 17; 17, 5). Не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит и льна курящагося не угасит; будет производить суд по истине; не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда и на закон Его будут уповать острова, или, по переводу LXX толковников: и на имя Его языцы уповати имут (ст. 2–4). Спасительные дела Господа Иисуса Христа, как небесного Учителя людей, показали не только то, что на Нем почил Дух Божий, но и то, что почил в виде голубине. Без всякого внешнего блеска, с великим смирением и кротостию, Он является Провозвестником Евангелия. Не приемля славы от человек (Ин. 5, 41), Он не искал толпы праздных или движимых пустым любопытством слушателей и не делал знамений пред родом лукавым (Мф. 12, 39), проявляя Свою всемогущую силу с целью благотворения страждущим – там, где встречал веру (Мф. 8, 13; 9, 22. и др.). Голос Его не был слышен и среди гонений, которые воздвигали на Него злобные враги Его; кротко удержал Он учеников Своих, желавших низвести огнь с неба на самарян, не принявших Его, утомленного от пути (Лк. 9, 52–55). Если иногда слышались из уст Его упреки неблагодарным, то эти упреки были проникнуты глубоким состраданием (Ин. 10, 32; 18, 23). Он, по словам святого апостола, укоряем противу не укоряше, стражда не прещаше (1 Пет. 2, 23). Уста Его не безмолвствовали только там, где Он видел готовность принять слово спасения; всюду, где были болящие душою, являлся небесный Врач с Своим целительным словом, не опасаясь осуждения фарисеев, которые укоряли учеников Его за то, что Учитель их с мытари и грешники яст и пиет (Мф. 9, 11). Снисходительный и милосердый к людям, томящимся под игом греха, Он призывает их к Своему покою и Своему благому игу: приидите ко Мне, вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы; возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмъ и смирен сердцем (Мф. 11, 28–29). Но этот кроткий и смиренный Учитель откровенной истины – с каким постоянством и терпением совершает Свое великое дело (Ин. 4, 34; 17, 4)! Хотя люди, возлюбившие паче тьму, неже свет (Ин. 3, 19), упорствовали принять свет истины, но злобные козни их и ожесточенные преследования не положили преграды спасительной деятельности небесного Наставника. Напрасно, наконец, нечестивые, по толкованию святых Отцов, восстали на Него, дерзнув поразить смертью телесною; Он возсиял, как свет, и не был сотрен, т. е. побежден тлением и одолен безумием злоумысливших на Него; ибо смерть разрушена и, как прилично Божеству, Он ожил и поразил врагов, а страдания Его стали виною спасения всей поднебесной.

В этом месте у пророка Исайи, как и в других местах Священного Писания (Быт. 49, 10. Не. 11, 10), Мессия называется чаянием и упованием язычников; праведный Симеон также приветствует Богомладенца Иисуса светом во откровение языком (Лк. 2, 32). Сам Дух Божий, вещавший устами Исайи, указывает в предреченном Рабе Божием Иисуса Христа. Слава чудес Спасителя привлекала к Нему множество народа, но Он воспрещал разглашать о чудесных исцелениях, совершаемых Им. Повествуя об этом, евангелист Матфей замечает, что в сем случае сбылось указанное пророчество Исайи (Мф. 12, 17–21).

Некогда, в начале своего служения, пророк Исайя, по изъяснению евангелиста Иоанна (12, 40–41), виде славу Мессии – Господа Иисуса Христа, – видел Его седящим на Престоле высоце и превознесение (Ис. 6, 1), а в главе 53-й зрит Его в состоянии уничижения, страждущим и умирающим за грехи людей. И святые писатели Нового Завета, и святые Отцы и учители Церкви в полном согласии объясняют всю эту главу об Иисусе Христе. Евангелисты Матфей, Марк и Иоанн по разным случаям приводят стихи из этой главы, относя их к Иисусу Христу (ст. 4. у Мф. 8, 17; ст. 12. у Мк. 15, 28; ст. 1. у Ин. 12, 38), а из святых Отцов и учителей можно указать на святого Иустина мученика, святителей Кирилла Иерусалимского, Афанасия Александрийского, Кирилла Александрийского, блаженного Феодорита и др. Господи! кто поверил слышанному от нас и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия, и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему; Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем и мы ни во что ставили Его (ст. 1–3). Ты, Господи, – как бы так говорит пророк, – открыл нам тайну воплощения, мы услышали сей слух и проповедали его в услышание всем людям, но нам никто не поверил; и не без причины мы встречаем неверие, невнимание и непокорность: Господь явится не в Божественном виде и не с Божественною славою, как некогда на Синае, когда необыкновенное явление Бога привело всех в трепет и невольно располагало к покорности, но Он явится в зраке раба, смирит Себя, умалит (Флп. 2, 7–8). Он взял на Себя наши немощи, – продолжает пророк, – и понес наши болезни, а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он был изъязвлен за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем и ранами Его мы исцелились; все мы блуждали как овцы, совратились каждый на свою дорогу, и Господь возложил на Него грехи всех нас (ст. 4–6). За преслушание воле Божией мы праведно осуждены были на смерть временную и вечную, и сами собою, при своей немощи и ограниченности, не могли принести удовлетворения правде Божией: Господь принял на Себя вину нашу, примирил нас с Богом и исцелил естество наше, расстроенное отпадением от Него. Падение наше было так велико, что мы никогда не возвратились бы на правый путь, если бы не пришел на помощь нам Тот, Кто есть путь и истина и живот (Ин. 14, 6). Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца веден Он был на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят, но род Его кто изъяснит"? Ибо Он отторгнут от земли живых; за преступление народа Моего претерпел казнь. Ему назначали гроб с злодеями, но Он погребен у богатаго, потому что не сделал греха и не было лжи в устах Его (ст. 7–9). Господь терпел и поругание, и заплевание, и заушение, и насмешки, и удары, слышал лжесвидетельство и напрасные обвинения, но сколько ни страдал, сколько ни был оскорбляем, никому не грозил отмщением; Сын Божий, неизреченно родившийся от Отца прежде всех веков и во времени от Приснодевы, страдал добровольно за грехи людей, потому что Сам был безгрешен как Бог. О погребении тела Иисусова во гробе богатаго человека Иосифа Аримафейского (Мф. 27, 57, 60) повествуют все евангелисты (Мф. 27, 57–61; Мк. 15, 43–47; Лк. 23, 50–55; Ин. 19, 38–42). Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его; на подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез познание его Он, Праведник, Раб Мой оправдает многих, и грехи их на Себе понесет. Посему Я дам Ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грехи многих, и за преступников сделался Ходатаем (ст. 10–12). Потомство долговечное, которое узрит Страдалец после того, как принесет Себя в умилостивительную жертву за грехи людей, есть Святая Церковь, основанная на земле Иисусом Христом и заключающая в себе верующих в Него, духовно возрожденных (Ин. 3, 3–8. 1 Ин. 3, 9; Еф. 2, 5. Кол. 2, 13) и омытых от грехов кровию Его (Откр. 1, 5). Наконец пророк вводит говорящим Бога, изрекающего Мессии прославление за исполнение воли Своей о спасении людей. Имя Раба Божия усвояется Мессии как приявшему зрак раба (Флп. 2, 7) и в других местах Книги пророка Исайи (42, 1; 52, 13).

Время пришествия Христова с особенною определенностию предсказано в Книге пророка Даниила. Сожалея о своих соотечественниках, томившихся в вавилонском плену, пророк усердно молил Господа помиловать согрешивший народ и сократить ему наказание. В утешение ему явился вестник судеб Божиих – Архангел Гавриил, благовестивший впоследствии Пресвятой Деве о зачатии Господа Иисуса Христа (Лк. 1, 26), и открыл высочайшую тайну – не избавление только народа иудейского от плена, но явление на земле Христа и избавление всего человеческого рода от рабства диавольского. Семьдесят седмин определены для народа твоего и святаго города твоего, чтобы покрыто было преступление, запечатаны были грехи и заглажены беззакония, и чтобы приведена была правда вечная, и запечатаны были видения и Пророк, и помазан был Святый святых (9, 24). В Священном Писании седмина означает иногда только семь дней, а иногда семь лет (Лев. 25, 8); здесь это слово принимается в последнем смысле, так что семьдесят седмин составляют 490 лет, по истечении которых будет помазан Святый святых. «Кто иной сей помазанный Святый святых, – спрашивает святитель Афанасий Александрийский, – если не Христос Сын Бога живого?» Он, «именуясь Святым святых, как источник святыни, по человечеству помазуется Духом Святым» (блж. Феодорит). «Он загладил беззакония уверовавших в Него, истребив еже на нас рукописание (Кол. 2, 14), запечатлел грехи, положив конец жизни подзаконной и даровав благодать Духа, при помощи которой живущие духовно побеждают страсти, а вечная правда в собственном смысле есть Сам Владыка Христос, потому что о Нем говорит блаженный Павел: быстъ нам премудрость от Бога, правда же, и освящение, и избавление (1 Кор. 1, 30)». С пришествием Христовым «положен будет конец всем пророчествам (Рим. 10, 4) и пророчественная благодать отступит наконец от народа иудейского. Если бы Владыка Христос, пришедши, не пострадал и не сотворил того, что предсказали пророки, то не обнаружилась бы истина пророков; посему исполняет и как бы запечатлевает и подтверждает предреченное пророками, совершая и претерпевая ими прореченное» (блж. Феодорит). Итак знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о возстановлении Иерусалима, до Христа Владыки семь седмин и шестьдесят две седмины, и возвратится народ и обстроятся улицы и стены, но в трудныя времена (ст. 25). «Если, – продолжает блаженный Феодорит, – начав считать с явления на Иордане, когда наш Спаситель и Господь начал проповедовать, учить и творить чудеса, поступим вверх, то найдем, что число сие доходит до двадцатого года царствования Артаксеркса, когда Неемия, получив благосклонное соизволение царя, возвращается в отечество, со всем усердием довершает недостовавшее в Божием храме, воздвигает городские стены и, укрепив отовсюду башнями, сооружает врата, и город, не имевший жителей, наполняет обитателями». И по истечении шестидесяти двух седмин предан будет смерти Христос, и не будет; а город и святилище разрушены будут народом вождя, который прийдет, и конец его будет как от наводнения, и до конца войны будут опустошения (ст. 26). Предсказывается конечная гибель Иерусалима и народа иудейского, которая совершится от руки вождя – римского полководца Тита, в наказание за отвержение и убиение Христа. Известно, как точно исполнилось это пророчество (ср. Мф. 24, 2). И утвердит завет для многих одна седмина, а в половине седмины прекратится жертва и приношение, и на криле святилища будет мерзость запустения, и окончательная предопределенная гибель постигнет опустошителя (ст. 27). В первой половине последней седмины, т. е. в течение трех с половиной лет, Господь проповедал Свое учение, а потом принесши Себя в истинную, вседовлеющую жертву на Голгофе, прекратил жертвы подзаконные. По вознесении Его на небо святые апостолы продолжали утверждать и распространять Христово учение, а затем наступило время исполнения грозного суда Божия, каравшего иудейский народ. О мерзости запустения, реченной Даниилом пророком и стоящей на месте святе, как предвестнике окончательного разрушения города и храма, упоминает Сам Спаситель (Мф. 24, 15).

Место рождества Христова предуказано пророком Михеем в следующих словах: и ты Вифлеем Ефрафа, мал ли ты между тысячами иудиными? из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Котораго происхождение из начала, от дней вечных (5, 2). «Не смотри, Вифлеем, на малочисленность жителей, – говорит пророк, – у тебя есть основание к прославлению, какого не имеет ни один город на земле: в тебе родится по плоти прежде век Рожденный от Отца, – тебя, умаленный в тысячах иудиных город, соделовая славным и знаменитым» (блж. Феодорит). Древние иудеи, как видно из Евангельского повествования о пришествии волхвов в Иерусалим, относили это пророчество к Мессии: когда Ирод, собрав первосвященников и книжников, спрашивал у них, где Христос рождается, то они, ссылаясь на пророчество Михея, отвечали: в Вифлееме иудейском (Мф. 2, 4–6). Святые Отцы и учители Церкви так же объясняют это пророчество об Иисусе Христе, как то: святой Иустин мученик, святители Кирилл Иерусалимский, Афанасий Александрийский, Иоанн Златоуст, блаженный Феодорит и др.

В пророческих писаниях, по изъяснению святых писателей Нового Завета и святых Отцов и учителей Церкви, находится много частнейших указаний как на самое Лицо Господа Иисуса Христа, так и на разные обстоятельства совершенного Им дела нашего спасения. По изображению пророков, Спаситель соединит в Себе два естества – Божеское и человеческое – и будет вместе Бог (Ис. 35, 4; 40, 3) и человек (8, 4; 52, 14–15), Сын Божий (Дан. 3, 92) и Сын Человеческий (7, 13–14), по плоти произойдет от племени Давида (Иер. 23, 5–6; 33, 15 и след.; ср. Лк. 1, 32–33; Рим. 11, 26) и будет наречен Иисусом (Ис. 62, 11). Они предсказали как пришествие Иисуса Христа на землю (Ис. 40, 10) для спасения людей (Авв. 3, 13), и именно при существовании второго храма (Агг. 2, 10; Мал. 3, 1), так и то, что Господу будет предшествовать Предтеча, уготовляющий путь Ему (Ис. 40, 3–5; ср. Мф. 3, 3; Лк. 3, 4–6; Мал. 3, 1; ср. Мф. 11, 10; Лк. 7, 27); предсказали и последующие события – бегство Богомладенца в Египет и возвращение в Иудею (Ис. 19, 1–2; Ос. 11, 1), избиение Иродом вифлеемских младенцев (Иер. 31, 15; ср. Мф. 2, 16–18), вселение Господа в Галилее (Ис. 9, 1–2; ср. Мф. 4, 14–16), чудеса Его (Ис. 35, 4–6; ср. Мф. 11,4–5; Лк. 7, 22), проповедь (Ис. 61, 1–2; ср. Лк. 4, 18–19), торжественный вход в Иерусалим (Зах. 9, 9; ср. Мф. 21, 4–5; Ин. 12, 14–15). Но с особенною подробностью представлены у пророков страдания Спасителя, прославление Его и те духовные блага, которые приобретены для верующих искупительною жертвою Его на кресте, а именно: злоумышление иудеев (Ис. 3, 9-10), окаменение сердец их (6, 8-10; ср. Ин. 12, 39–40; Деян. 28, 25–27) и неблагодарность (1, 3–4), предание Господа за тридцать сребренников (Зах. 11, 12–13; Иер. 32, 9; ср. Мф. 27, 7–9), оставление Его всеми, даже учениками (Зах. 13, 7; ср. Мф. 26, 31), поругание, заплевания, заушения и биение (Ис. 50, 6; 63, 1–2; ср. Мф. 26, 67; 27, 28–30; Мк. 14, 65; 15, 17–19; Лк. 22, 63–65; Ин. 19, 2–3), узы (Ис. 3, 10; ср. Ин. 18, 12; Мф. 27, 2; Мк. 15, 1), гвозди (Зах. 13, 6; ср. Ин. 20, 25), крест (Иер. 11, 19), знамения при распятии (Иоил.

2, 31; ср. Лк. 23, 45), тьма (Иоил. 2, 10; Амос. 8, 9; Зах. 14, 6–7; ср. Мк. 15, 33; Лк. 23, 44), воскресение мертвых (Ос. 6, 3; ср. Мф. 27, 52–53), прободение ребра (Зах. 12, 10; ср. Ин. 19, 37), погребение (Ис. 57, 1–2; ср. Мф. 27, 58–61; Мк. 15, 43–47; Лк. 23, 52–53; Ин. 19, 38–42), место гробницы – вертоград (Песн. 4, 12; 6, 10; ср. Ин. 19, 41), погребальная пещера, изсеченная в камне (Ис. 51, 1; Плач. 3, 53; ср. Мф. 27, 60; Мк. 15, 46; Лк. 23, 53), воскресение (Ис. 63, 11; ср. Евр. 13, 20; Ос. 6, 3), время воскресения (Соф.

3, 7; Песн. 2, 11–12), жены-мироносицы (Песн. 3, 1, 3–4; Ис. 27, 11), победа над адом и смертию (Ос. 13, 14; ср. 1 Кор. 15, 55), вознесение на небо (Зах. 14, 4), прославление после уничижения и страданий (Ис. 52, 13–15) по всей земле (Зах. 14, 9) – иудеями (Мал. 3, 3–4) и язычниками (1, 11), отмена Ветхого Завета (Мал. 1, 10–11), установление Нового Завета (Ис. 55, 3–4; 61, 8; Иер. 31, 31–34; ср. Ин. 6, 45; Евр. 8, 8-13), ниспослание Святого Духа на апостолов и верующих (Ис. 44, 3; 59, 21; Иез. 36, 25–27; ср. Ин. 7, 37–39; 2, 28–29; ср. Деян. 2, 17–21), апостольская проповедь (Ис. 2, 3; 52, 7; Наум. 1, 15; ср. Рим. 10, 15), усыновление Богу верующих (Ис. 8, 18; ср. Евр. 2, 13), запустение Иерусалима (Ис. 1, 8; 64, 10–12; Мих. 3, 12), призвание иудеев (Ис. 49, 6; Ос. 3, 5; ср. Евр. 13, 20) и язычников (Ис. 2, 3–4; 45, 14; 54, 1; 65, 1–3; 66, 18; Ос. 1, 10; 2, 23; ср. Рим. 9, 25–26; Амос. 9, 11–12; Зах. 2, 10–11), уничтожение идолопоклонства (Ис. 2, 18–19), духовное Царство Христово мирное (Ис. 2, 4; Мих. 4, 3–4) и вечное (Дан. 2, 44; 3, 100; 7, 13–14), для которого Христос будет непоколебимым основанием (Ис. 28, 16; ср. Мф. 21, 42; Деян. 4, 11; 1 Пет. 2, 6; Рим. 9, 33; Дан. 2, 34–35), всепросвещающим и оживляющим Солнцем Правды (Мал. 4, 2).

Пророки, указывая со всею точностью время пришествия Мессии, сообщали поистине удивительные подробности о рождении Его, жизни и смерти, а также и о том великом перевороте, который служение Его произведет в мире. Они изрекали свои предсказания в разное время и при разных обстоятельствах, так что в пророчествах заметна известная постепенность раскрытия учения о Спасителе. С течением времени они получали большую ясность и полноту, потому что каждый пророк прибавлял какую-либо новую черту к величественному образу Мессии, начертанному прежними пророками. Если соединить вместе все пророческие изображения Мессии, то получается определенное понятие об Искупителе и великом деле, какое Он имел совершить для спасения людей. Мессия-Богочеловек по плоти произойдет из Дома Давида и родится от неискусобрачной Девы для того, чтобы просветить людей светом истины, помочь немощи их в деле спасения, пострадать и умереть за грехи их. В великом служении Его, по мысли пророков, сочетаваются, в высочайшем смысле, достоинства Царя, Первосвященника и Пророка: в этих-то образах, так много говоривших уму и чувству израильтянина, пророки особенно часто представляли Искупителя человеческого рода. Он будет Царем благодатного царства мира и любви, в которое будут призваны не иудеи только, но и язычники, – царства вечного и непреходящего; Он будет Первосвященником Нового Завета, приносящим Самого Себя в умилостивительную жертву Божественному правосудию за грехи людей и приобретающим для верующих вечное искупление и спасение; Он будет Пророком, научающим Боговедению весь человеческий род, водворяющим на земле истину и добродетель, исполняющим на Себе все предсказания и запечатлевающим пророчества. После плена вавилонского и по восстановлении храма и Иерусалима содержание пророчеств представляется до такой степени законченным, что Богу не угодно было более посылать пророков к израильскому народу: все было открыто, что нужно было для приготовления к принятию обетованного Спасителя. Настают времена седмин Данииловых, более и более приближающих человечество к явлению на земле Святая Святых. Лета сии даются сынам Израилевым для того, чтобы они, напечатлев обетование в сердцах своих, воспитали в себе живейшее ожидание утехиЪ1зра.11ля (Лк. 2, 25), – для того, чтобы, испытав собственные силы или, лучше сказать, свое бессилие на пути к спасению, они более восчувствовали нужду в высшей помощи, сильнее возжелали тех благ, которые были обетованы древле патриархам и потом многократно предвозвещены пророками. Самые обстоятельства, в каких находились израильтяне по возвращении из плена вавилонского, содействовали направлению их чаяний к обетованному Мессии. Из этого плена народ иудейский вынес глубокое сознание виновности пред Богом и отвращение к идолам. Для изучения закона были учреждены синагоги или места собраний, куда иудеи стекались слушать чтения Моисея и пророков, обыкновенно, каждую субботу. Слушая священные книги, народ в своей прошедшей истории замечал, с одной стороны, ряд великих благодеяний Божиих, а с другой – непрерывный ряд нарушений Закона Божия и преступлений. Отрадны были воспоминания о славном царствовании Давида и Соломона, но эти светлые времена скрывались за мраком времен последующих. Все это обращало мысль народа на самого себя и побуждало его к скорби и покаянию. Настоящее также не представляло ничего особенно отрадного: храм, воздвигнутый после плена, вызывал слезы жалости (1 Езд. 3, 12–13) при воспоминании о славе и великолепии прежнего святилища; страна, потеряв самостоятельность, была в подчинении соседних языческих государей. Самая независимость Иудеи после времен Маккавеев, была не более, как слабою тенью прежней силы и самобытности. Наконец, и эта тень исчезла пред всесокрушающим владычеством Рима. Что же могло служить утешением Израилю? – Одно только будущее, а в будущем сиял светлый образ Мессии, начертанный пророками. К сему Божественному образу, естественно, должны были обратиться сердца народа, теснимого скорбью настоящего и прошедшего: к Мессии устремились упования, желания и молитвы Израиля.

По премудрому изволению Бога, богатаго в милости (Еф. 2, 4) и всем человеком хотящаго спастися и в разум истины прийти (1 Тим. 2, 4), язычники, не пользуясь непосредственным светом откровения наравне с избранным народом, не были лишены попечения Божия, которым и они были призываемы и постепенно приготовляемы к принятию великой тайны Спасения. Если апостол Павел называет ветхозаветные времена, по отношению к язычникам, временами неведения (Деян. 17, 30), то называет так сравнительно с временами новозаветными, когда Свет Боговедения распространился во все концы мира (Мф. 28, 19; ср. Рим. 10, 18). Творец произвел всех людей от одного Адама и расселил их по всей земле, чтобы они искали Бога, яко недалече от единаго коегождо нас суща (Деян. 17, 24–28); из рассматривания дел Божиих язычники могли познавать, сколько было им возможно, бытие и совершенства Божий (Рим. 1, 19–20) и, следуя внутреннему голосу совести, делать по наставлению самой природы отчасти то, что предписано было для избранного народа Законом Моисеевым (2, 14–15). Но кроме естественных путей Богопознания, они могли пользоваться и Откровением Божиим. Т. к. все народы произошли от одного человека, то и утешительное обетование об Искупителе, бывшее в начале своем общим достоянием всего человечества, могло переходить по преданию от родителей к детям, от одного племени и народа к другому. Впрочем, с течением времени, когда народы размножились и разделились, искра Божественного света, объятая мраком суеверия и нечестия, более и более помрачалась: вот почему во многих языческих верованиях можно заметить только слабые следы истины, заглушаемой и подавляемой различными заблуждениями. После избрания и отделения Авраама из среды народов, преданных суеверию и нечестию, Бог, сохраняя истинное Боговедение в избранном племени и народе, являл Свое промышление и о всем человечестве. От избранного племени и народа Свет Истины различными путями распространялся на другие народы. Родоначальники избранного народа – Авраам, Исаак и Иаков, переходя с места на место и вступая в сношения с разными племенами, без сомнения, производили на них благотворное влияние своею верою и благочестивой жизнию. Потом пребывание евреев в Египте среди многочисленного народа, чудеса Моисея, странствование в пустыне, ознаменованное действиями всемогущества Божия, вступление в обетованную землю, – после того, во времена судей, многократные победы над языческими народами, а также и порабощение ими, – все эти события не могли не оставаться без влияния на язычников (Нав. 2, 9-11; 5, 1). В Священном Писании нередко повествуется о людях, сохранивших вне избранного племени предания о Боге и истинном Богопочтении; таковы, например, Мелхиседек (Быт. 14, 18–20), Иофор, священник Мадиамский (Исх. 2, 16, 21), Иов Авситидийский (Иов. 1,1), Валаам, пророчествовавший о Спасителе (Чис. 24, 2), Руфь Моавитянка, оставившая отечество свое и пришедшая в Вифлеем (Руф. 1, 16).

В последующее время, при царях, сношения евреев с другими народами еще более умножились. По разным случаям – по причине путешествий, мореплавания, войн, торговли – евреи приходили в соприкосновение почти со всеми народами древнего мира, как то: финикиянами, сирийцами, египтянами, халдеями, мидянами, персами, греками, римлянами. Священная история представляет несколько примеров того, как свет откровения посредством избранного народа проникал к другим народам. На основании молитвы, произнесенной Соломоном при освящении храма (3 Цар. 8, 41–42), можно предположить, что уже при этом царе были поклонники истинного Бога вне пределов избранного народа. Савская царица прибыла из далекой страны в Иерусалим, чтобы послушать мудрейшего царя народа Божия (3 Цар. 10, 1-10). Нееман, вельможа сирийского царя, получив исцеление по слову пророка, прославил Бога Израилева (4 Цар. 5, 15). Пророк Иона был послан Богом в нечестивый город Ниневию проповедовать покаяние, и вследствие проповеди его – вероваша мужие ниневийстии Богови, и заповедаша пост, и облекошася во вретища от велика их даже до мала их (Ион. 1, 1; 3, 5). Бог, определив избранному народу местопребывание в средоточии древнего мира между тремя частями света, сделал его царством священников и народом святым (Исх. 19, 6; в русск. перев.), озарявшим лучами света откровенного учения глубокую тьму язычества.

После разделения евреев на два царства – израильское и иудейское – разные обстоятельства содействовали еще более тесным и постоянным сношениям их с языческими народами: плен ассирийский и рассеяние израильтян по отдаленным местам востока; откуда они уже не возвратились в отечество, вавилонский плен иудеев, продолжавшийся 70 лет, новые порабощения и переселения иудеев в разные страны трех частей света, имели следствием то, что верования и чаяния избранного народа распространились далеко за пределами Палестины, сделались известными тем народам, с которыми иудеи приходили в ближайшее соприкосновение. Вместе с другими истинами веры, основанной на Божественном откровении, не могло не сообщиться языческому миру и ожидание Мессии, в Котором иудеи сосредоточивали все свои надежды на лучшую будущность. Плен и переселение иудеев были наказанием за нечестие их, но это наказание в руках Промысла послужило ко благу другой, несравненно большей части человечества. И в самом пленении Бог не оставлял Своим попечением наказуемый народ, показывая Свою силу и славу царям иноплеменным, например, Навуходоносору (Дан. 4, 31); и влагая в сердца их благоволительные намерения относительно народа Своего, как это замечено в Священном Писании о Кире (1 Езд. 1, 1), Дарий (6, 1-12) и Артаксерксе (Есф. 10, 1). Пророк Даниил и три помощника его – Анания, Азария и Мисаил – занимали видное положение в Вавилоне и пользовались полным доверием царя (Дан. 2, 48–49). Неемия был виночерпием при дворе царя персидского (Неем. 2, 1); Мардохей также был отличен милостью царскою, а племянница его Есфирь сделалась даже супругой царя и спасла своих соплеменников от истребления, задуманного злобным Аманом (Есф. 2, 17; 8, 9; 10, 3).

Переселенные иудеи, жившие между языческими народами, назывались иудеями разсеяния (Ин. 7, 35; Иак. 1, 1; 1 Пет. 1, 1). Иудеи, рассеянные за Евфратом, жили в Ассирии, Мидии, Вавилоне и Месопотамии в числе многих тысяч, по замечанию иудейского историка Иосифа Флавия, и пользовались известными правами. Еще большего благосостояния достигли иудеи, выселившиеся в Египет. Александр Великий, основав Александрию, вызвал в этот город значительное число иудеев и уравнял их в правах с греческими обитателями. Птоломей Лаг переселил часть египетских иудеев в соседнюю область Африки – Киринею, а в Египет еще призвал иудеев из Палестины. При Птоломее Филометоре иудеи занимали важные должности, даже в войске, и пользовались особенным доверием; им было дозволено устроить храм в Леонтополе, где они беспрепятственно совершали свои обряды, а на восточной границе царства возник целый город Онион, населенный иудеями. В Александрии, составляя почти половину населения города, они имели много синагог и народоначальника, который был вместе и главным судьею для всей колонии, и несмотря на выгоды, предоставленные им в новом отечестве, не прерывали связи с Иерусалимом, где также имели свою синагогу (Деян. 6, 9). Находясь в сношениях с язычниками, александрийские иудеи приобрели у них славу людей мудрых и, познакомившись с греческою философиею, образовали в Александрии особую философскую школу, которая старалась сблизить иудейское вероучение с учением Платона и верованиями древних восточных народов. Эта школа называлась неоплатоническою, и знаменитейшим представителем ее был Филон, живший около 40 лет по Р.Х.Иудеи, выселившиеся при Селевке Никаторе в Сирию, получили от него права, равные с македонянами; все последующие цари, кроме АнтиохаЕпифана, благоприятствовали им, так что колонии их в Антиохии и Дамаске отличались и многолюдством, и богатством. При Антиохе было переселено до 3000 иудейских семейств из Месопотамии в завоеванные им области Малой Азии – Фригию и Лидию, а из декретов Юлия Кесаря и Августа видно, что в их время иудеи были рассеяны по всем главным городам Малой Азии, – жили в Ефесе, Сардах, Лаодикее, Галикарнасе и проч. Из Малой Азии иудеи легко могли перейти в Македонию и Грецию – в разсеяние еллинское (Ин. 7, 35); они селились преимущественно в приморских и торговых городах, где во время своих путешествий святой апостол Павел нашел у них много синагог и молитвенных домов (Деян. 16,13; 17,1,10,17; 18, 4, 8, 17). В Риме и Италии в первый раз иудеи появились при Помпее как военнопленные: получив свободу и увеличившись в числе соотечественниками, прибывшими в столицу тогдашнего мира из Палестины, Греции и других стран, они населили целую часть города, за рекою Тибром, и при императорах не раз подвергались изгнанию (Деян. 18, 2). Иудеи разсеяния, подобно своим предкам, горько плакавшим в Вавилоне при воспоминании о потерянном отечестве (Пс. 136, 1, 5–6), не забывали своего отечественного города, каждогодно посылали туда денежный вклад в храм (дидрахму, т. е. две драхмы, Мф. 17, 24), по заповеди Моисея (Исх. 30, 13; ср. 2 Пар. 24, 6), а иногда, также по заповеди Моисея (Исх. 23, 14–16; Втор. 16, 16), совершали путешествие в Иерусалим для участия в великих иудейских праздниках пасхи, пятидесятницы и опресноков (Ин. 12, 20; Деян. 2, 5, 9-11). Закон Моисеев, которому научались язычники от живших в рассеянии иудеев, был и для них, в порядке Домостроительства Божия, тем же, чем для самих иудеев, т. е. пестуном, детоводителем ко Христу (Гал. 3, 24), наилучшим приготовлением к христианству (Деян. 13, 48).

Особенным делом промышления Божия о язычниках был перевод священных книг Ветхого Завета с еврейского языка на греческий. Греческий язык был в то время общеупотребительным, так что понимали его и говорили на нем во всех больших городах, расположенных по берегам Средиземного моря. Птоломей Филадельф, египетский царь, отвсюду собирая книги для Александрийской библиотеки, пожелал иметь в ней и святые книги евреев на общепонятном языке греческом. По письму его к первосвященнику Елеазару были присланы из Иерусалима 72 мужа, которые составили перевод Священного Писания Ветхого Завета на язык греческий. Это событие, совершившееся за три века до Р. X., было важно и спасительно не для одних александрийских иудеев, забывших родной язык, но для всего языческого мира, которому святые книги были недоступны в еврейском подлиннике. В переводе 70-ти толковников Откровение Божие, данное иудеям, но сокрытое от язычников под непонятною для них буквою, было передано язычникам теми же иудеями для беспрепятственного чтения и изучения. Таким образом, по словам святителя Иоанна Златоуста, «пока Ветхий Завет относился к одному народу еврейскому, дотоле оставался на еврейском языке, потому что тогда никто не стал бы внимать ему, т. к. остальная часть рода человеческого находилась в крайней грубости. Когда же приближалось время прийти Христу и призвать к Себе всю вселенную не только через апостолов, но и чрез пророков (ибо и эти руководят нас к вере и познанию Христа), тогда наконец пророчества, как бы некоторые входы и пути, прежде загражденные неясностью языка, Бог сделал открытыми со всех сторон посредством перевода, чтобы все, стекаясь отовсюду из язычников и с великим удобством проходя этими путями, могли по ним прийти к Царю Пророков и поклониться Единородному Сыну Божию».

Около времени Рождества Христова иудеи рассеяния распространились по всему известному тогда свету, так что нелегко было найти в римских пределах страну, где бы их не было. В Книге Деяний Апостольских повествуется, что в праздник Пятидесятницы находились в Иерусалиме иудеи, люди набожные, из всякого народа под небесами: там были парфяне, мидяне, еламиты, жители Месопотамии Каппадокии, Понта, Асии, Фригии, Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, пришедшие из Рима, критяне и аравитяне (Деян. 2, 5; 9-11). Около этого времени сами иудеи усиленно старались о распространении своих верований между язычниками. Вследствие такой ревности стало умножаться число прозелитов или обращенных в иудейство язычников в тех странах, где жили иудеи, так что, по выражению одного римского писателя, «побежденные предписывали законы победителям». Фарисеи предпринимали даже нарочитые путешествия для обращения язычников, как свидетельствует Сам Господь, говоря, что они преходят сушу и море сотворити единаго пришельца, т. е. прозелита (Мф. 23, 15). Эти прозелиты (Мф. 23, 15; Деян. 2, 10; 6, 5) были двух родов: назывались прозелитами правды пли завета, другие – прозелитами врат. Первые, принимая обрезание и весь Закон Моисеев, ничем не отличались от совершенных иудеев: они, по замечанию римского поэта, «презрев римские законы, изучали, соблюдали и уважали право, преподанное Моисеем в какой-то тайной книге». Другие, т. е. прозелиты врат, знакомясь с верованиями иудеев, не обязывались принимать обрезание и соблюдать все обряды Моисеева закона. Таким образом, хотя был приготовляем к принятию Спасителя преимущественно народ избранный, но и языческие народы не лишены были промыслительного действия благодати Божией. Израилю, по слову апостола, принадлежали всыновление, и слава, и заветы, и законоположение, и служение, и обетования (Рим. 9, 4); Израиль, по изображению пророка, был как бы виноградником Божиим, к которому приложены были все попечения Домовладыки: Он обнес его оградою Своего закона, очистил от камней суеверия и заблуждений, насадил в нем отборныя виноградныя лозы – потомство Авраама, построил башню посреди его и выкопал в нем точило, т. е. устроил Свой храм и установил прообразовательные жертвы; что еще надлежало бы сделать для виноградника Моего, спрашивает Бог, чего Я не сделал ему"? (Ис. 5, 2, 4; в русск. перев.). Но язычники, для которых не настало еще предопределенное в Домостроительстве Божием время призвания в царство света, довольствовались некоторыми крупицами истины (Мф. 15, 27), видели свет слабый, мерцавший издали, почти всегда окруженный мглою заблуждений, возникавших из поврежденного ума и сердца человеческого, более возбуждавший в душежелание совершеннейшего света, чем насыщавший. Эта неудовлетворенная жажда добра и истины приводила языческие народы к живейшему сознанию нужды в высшей помощи и мало-помалу предрасполагала и приготовляла их к принятию Того, Кого патриархи и пророки Ветхого Завета называли чаянием (Быт. 49, 10) и упованием языков (Ис. 11, 10, 42).

V

Состояние веры и нравственности

в человеческом роде пред пришествием

Спасителя

Бог, создав человека по образу и подобию Своему (Быт. 1, 26–27), вложил в него стремление к Себе, как Первообразу, так что с первым человеком произошла на свет первобытная Церковь. Возвышенный над царством природы человек сознавал, что целью его мог быть только один Бог, в Котором единственно находили завершение и успокоение высшие влечения души его. В первобытном состоянии невинности человек почерпал знание истин веры и нравственности из непосредственного откровения Божия (Быт. 3, 8). Грехопадение удалило человека от Бога, помрачило в падшем образ Божий, расстроило душевные силы его. Человек ниспал в бездну, из которой уже не мог восстать собственными силами и для спасения своего нуждался в высшей помощи Божией. Милосердый Бог предначинает Домостроительство нашего спасения еще в раю обетованием о победном Семени жены, сокрушающем искусителя (Быт. 3, 15), и продолжает во времена ветхозаветные прообразованиями и пророчествами, а также промыслительным попечением о народе, предназначенном для сохранения истинного откровения Божия в мире. Не оставив Себе несвидетелъствованным (Деян. 14, 17) и для прочих народов языческих, Бог попустил, однакоже, им ходити в путех их (ст. 16), и т. к. они измениша славу нетленнаго Бога в подобие образа тленна человека, и птиц, и четвероног, и гад, то предал их в похотех сердец их в нечистоту, – в страсти безчестия, – в неискусен ум творити неподобная (Рим. 1, 23–24, 26, 28). Это были для язычников лета неведения (Деян. 17, 30), данные им с тою целию, чтобы они, познав на опыте свое нравственное бессилие, убедившись в немощи помраченного грехом ума и расстроенной воли, тем глубже и искреннее возжелали помощи свыше и тем охотнее приняли ее – в явлении воплощенного Сына Божия.

Немало времени определено было Богом для приготовления человечества к принятию Спасителя, и когда пришла полнота времени (Гал. 4, 4), совершилось пришествие Его. Оно совершилось вполне благовременно, потому что народы языческие и иудейские были готовы к сретению предвозвещенного Мессии, чем отчасти и объясняется быстрое распространение христианства при самом появлении его в свет. Эту благовременность подтверждает взгляд на состояние веры и нравственности перед пришествием Спасителя, как А) в языческом мире, так Б) в народе иудейском.

А. В откровении Божием, данном прародителям человеческого рода в первобытном их состоянии, скрывается причина того явления, что чем более мы восходим к началу мира, тем чище и яснее верования народов. С течением времени, по мере удаления от первоначального источника истины, эти верования становятся более и более смутными и обезображиваются примесью разных заблуждений. Утратив мысль о единстве и беспредельном величии Бога, язычество обоготворило предметы видимого мира, явления неодушевленной природы, даже самого человека с его слабостями и пороками, и, проникшись чувственностью, считало удовлетворение влечений растленной грехом человеческой природы не только позволенным, но даже одним из средств богоугождения. Эти общие черты равно принадлежат всем видам язычества, несмотря на некоторые особенности, какие оно имело у разных народов в разных местах, – особенности, зависевшие от степени образования, свойств и занятий того или другого народа. Т. к. христианство при своем появлении в языческом мире встретилось с вероучением и нравственностью Греции и Рима, то особенного внимания заслуживает состояние веры и нравственности именно у этих, так называемых, классических народов древности – а) греков и б) римлян. Около времени Рождества Христова эти два народа владычествовали в мире, потому что греки, хотя и были покорены римским оружием, но силою своего гения и образованности, распространившейся вместе с языком по всем странам тогдашнего света оказали могущественное влияние на все стороны жизни своих завоевателей, а римляне военными доблестями создали всемирную империю, в состав которой вошли все известные тогда народы, кроме германцев на западе и парфян на востоке.

а) Божества востока, перешедшие в Грецию, сделались из символических представлений сил и явлений природы поэтическими созданиями, которым творческое воображение придало, так сказать, плоть и кровь, а резец художника – изящный внешний образ. Появились мифы о происхождении богов и действиях их, целые космогонии и феогонии, объяснявшие и развивавшие понятия о богах, которыми грек населил гору Олимп. Но олимпийские боги, окруженные туманом мифов, то неприступные в своем покое, то действующие между людьми по-человечески, были весьма подобны людям по виду, желаниям, склонностям, занятиям, даже по месту происхождения, потому что общим отечеством богов и людей была земля. Они, по сказаниям мифов, отличались от смертных только бессмертием тела, властью над природою, сильнейшими страстями. Это были, по изображению Гомера, те же греки с греческими совершенствами и пороками, а поэтому никак не могли служить примером семейных и домашних добродетелей и вообще чистой и безупречной нравственности. Многие мифы и обряды еллинского язычества были до такой степени безнравственны, что сами греческие мудрецы признавали вред, причиняемый ими общественной нравственности, и измышляли средства устранить соблазн. Платон совершенно изгонял из своего государства составителей мифов – поэтов, а Аристотель советовал не допускать к соблазнительным обрядам, по крайней мере, юношество.

Если впоследствии были сделаны греками попытки придать мифам более благопристойный вид посредством аллегорического изъяснения, то, как замечает святитель Григорий Богослов, умозрительная часть их любомудрия «так далека от предполагаемых ими целей, что скорее все прочее можно связать между собою, скорее можно соединить разделенное самым большим пространством, чем сочетать и привести в согласие их вымыслы, или подумать, чтобы смысл басен и оболочка их были делом одного и того же учителя. Что же сказать, продолжает святой Отец, о нравственной части их любомудрия? Откуда и с чего начать им, и какие употребить побуждения, чтобы научить слушателей добродетели и посредством своихувещаний сделать их лучшими». Удовлетворяя эстетическому вкусу грека смелою игрою воображения и изящным стихотворным изложением, мифы не давали ему никаких нравственных правил для жизни, – они были слишком далеки по своему смыслу от того учения, победившего всю еллинскую мудрость (1 Кор. 1, 22–28), «по которому, по словам того же святого Отца, каждый должен измерять любовь к другим любовию к себе и желать ближним того же, чего самому себе, – по которому поставляется в вину не только делать зло, но и замышлять, и наказывается пожелание, как и самое дело, – по которому должно столько заботиться о целомудрии, чтобы воздерживать и око, и не только руки не допускать до убийства, но и самый грех уцеломудривать, – по которому нарушить клятву или ложно клясться так страшно и нестерпимо, что и самая клятва воспрещена!.. Где им, – восклицает святой Отец, – достигнуть в меру нашей добродетели и нашего учения, когда у нас и то считается злом, если не преуспеваем в добре, не делаемся беспрестанно из ветхих новыми».

Правда, история сохранила и передала потомству память о многих доблестях древних греков, но пока отечество их было независимо и пользовалось политической самостоятельностью, источниками этих гражданских и военных доблестей были любовь к отечеству, сознание гражданского долга, чувство народной чести. С покорением Греции римлянами эти источники патриотизма мало-помалу иссякли – и тогда-то греки почувствовали всю пустоту своей веры и впали в глубокое нравственное расслабление, из которого боги Олимпа уже не могли восстановить их.

Но еще задолго до конца своей независимости греки сознавали неудовлетворительность своей веры. С тех пор, как они сделались менее наивны и более рассудительны, им трудно было удовлетворяться верованиями первых лет. Мифы, принимаемые прежде со слепым доверием, стали казаться легкомысленными рассказами, которыми иные пользовались во вред народной вере. С целью прикрыть пустоту и бессодержательность своей веры греки измыслили так называемые мистерии, при помощи которых пытались в соблазнительных баснях о происхождении и действиях богов найти какую-либо замечательную сторону, имевшую соотношение с нравственностью. Но как они ни углублялись в основание своих мифов, не могли углубиться далее той почвы, на которой эти мифы возникли, т. е. должны были признать, что в мифах сокрыто учение о природе и силах ее, олицетворенных пылким воображением поэтов. Так, Цицерон, разобрав элевсинские и самофракийские мистерии, прямо высказал, что «в них дело идет скорее о природе вещей, чем о природе богов». Допущение к мистериям только лиц избранных, таинственность, окружавшая совершение их, на первое время могли доставить им некоторое уважение со стороны непосвященных, но посвященным, при большем знакомстве с обрядами их, видна была вся внутренняя несостоятельность их, выражавшаяся даже в крайне небрежном совершении; при этом нельзя было и думать о благодетельном влиянии мистерий на общественную жизнь, расшатанную лжеверием и пороками. С утратою таинственности мистерии потеряли и то малое значение, какое имели, и скоро были совсем забыты. Неверие и суеверие – две крайности, легко переходящие одна в другую, – овладели умами: между людьми образованными некоторые сделались окончательно неверующими, иные же нерешительно колебались между неверием и равнодушием, остальные, т. е. большинство, или по робости не осмеливались отказаться от своих прежних верований, или смотрели на веру как на такую силу, без которой государству трудно обойтись, или, наконец, по привычке желали остаться верными обычаям и мнениям, унаследованным от предков. Такому безверию вполне соответствовал крайний упадок нравственности. «У греков, – говорил о своих соотечественниках историк Полибий, – если вы доверите один талант тем, кто заведует общественными суммами, то берите вы хоть десять поручительств, столько же обещаний и вдвое больше свидетелей, вы все-таки не заставите их возвратить вам ваш вклад». Таким образом, до своего падения Греция прошла все степени сомнения и неверия и разом, можно сказать, закончила свое политическое и нравственное существование. Вместе с распространением греческого языка, греческой литературы и самих греков в римских областях, и особенно в Риме, переселилось туда и греческое неверие и своим сильным содействием ускорило падение римского язычества.

При высокой образованности, которою Древняя Греция отличалась между всеми тогдашними народами, неудивительно, что в ней было немало мужей, не довольствовавшихся поверхностными мифами народной веры или темными и пустыми мистериями избранного общества и старавшихся достигнуть самостоятельного, более согласного с истиною понятия о божестве и отношении его к миру. Этим людям обязана своим происхождением философия – порождение греческого гения. Она взялась за разрешение важнейших вопросов мыслящего духа, рассуждала о божестве, мире и человеке, о их взаимном соотношении и, почти всегда расходясь с народною верою, весьма много, со своей стороны, содействовала подрыву еллинского язычества, а чрез то и уготовляла путь христианству. Философия возникла не прямо и непосредственно, но была следствием долговременного размышления и постепенного развития и начала с того, что окружало язычника и составляло предмет его вероучения, именно с природы, и потом уже получила более духовное направление.

Первым вождем духовного направления философии был Сократ, философствовавший не о природе, как прежние мудрецы, а о самом себе, о человеке. «Познай самого себя», – говорил он своим современникам, отуманенным софистикой, и в разговоре с искателями истины, употребляя невинную иронию, представлялся незнающим, хотя скоро давал заметить, что и собеседники его еще далеки от познания. Он предлагал свое учение в вопросах и ответах, рассуждал о бытии и действиях божества, добре и зле, справедливости и долге, правительстве и законе, ответственности человека за жизнь и суде по смерти. Бессмертие души было основанием нравоучения его, и из этого основания он просто и понятно выводил все учение о добродетели. Но что еще замечательнее, наука у него была не только знанием, а выражалась в самой жизни, так что Ксенофонт, ученик его, называл своего учителя «образцом превосходного и счастливого человека».

Платон, также ученик Сократа, с редким талантом изложил мысли своего учителя в своих сочинениях, основав их на идеальном начале. В писаниях Платона веет глубокое чувство бедности и испорченности человеческой природы, заметно искреннее желание найти истину и высказывается предчувствие, что спасение придет с неба. Философия его признает божество существом неизменным и возвышающимся над миром вещественным, высочайшим духом-зиждителем всего. Она также допускает и в человеке существование сверхъестественного и божественного начала, которое делает его способным познавать божество: это, так сказать, луч, указывающий на первобытный свет, от которого он проистекает. С Платоном еллинский дух достиг высшей точки развития и исполнил задачу чисто человеческой мудрости. Аристотель, ученик Платона, ничего не присоединил к философии своего учителя и вообще только привел в порядок то, что говорили прежние философы.

Философия Сократа и Платона служит поворотного точкою в ходе развития древней дохристианской мысли. Как предшественники их стремились к большему совершенству, так следующие за ними мыслители мало-помалу утрачивали духовность и глубокий внутренней смысл, до которых возвысилось учение этих корифеев мудрости. После них философия заметно клонилась к своему упадку и разложению в эпикурействе, стоицизме и скептицизме. Эти учения заслуживают особенного внимания, потому что в последние два века пред Р.Х. они разделяли господство над умами тогдашнего образованного мира.

Две первые системы – эпикурейство и стоицизм – имели одну цель: доставить человечеству счастье, хотя старались достигнуть ее двумя противоположными путями, соответственно двум направлениям человека – телесно-чувственному и духовно-нравственному По учению Эпикура, добро состоит в самонаслаждении и в устранении всего, что беспокоит и угнетает человека; эпикурейская мудрость заботилась об удалении всего неприятного и о постоянно приятном состоянии духа и тела. Эпикуреец избегал даже страстей, чтобы не потерять спокойствия, остерегался затруднительных отношений и обязательств, которые могли бы вовлечь его в разные хлопоты. Ненависть и любовь равно были чужды ему. Для большего спокойствия эпикуреец достигал убеждения, что все сказания о бытии богов, об ответственности и суде по смерти суть вымысел, и что все прекращается смертью, и душа человеческая опять разделяется на те составные частицы, из которых случайно образовалась.

В прямой противоположности этому безотрадному учению выступил стоицизм, приведенный в систему младшим Зеноном. Стоицизм представляет Зевса всеобъемлющим духом: из него истекает и в него же разрешается всякое частное бытие. Все, не исключая богов, подлежит вечному закону кругообращения. Мудрец спокойно смотрит на то, что проходит пред глазами его, и в свою очередь охотно жертвует своим частным существованием, возвращаясь к целому. Стоическая нравственность основана на холодном самоотречении, подавляющем все человеческие чувства. Чтобы быть мудрым и добродетельным, человек должен подчинить чувственные влечения и страсти разуму; в этом случае он делается полным господином себя самого. Самообладание, независимость души от всего внешнего есть цель, к которой вела стоическая мудрость.

Несмотря на единство цели, эпикурейство и стоицизм были весьма различны в своих проявлениях: та и другая система стремилась к счастию, но эпикуреец шел к нему, устраняя от себя все неприятное, а стоик желал достигнуть его, стараясь быть равнодушным к самой неприятности; у того – самая тонкая восприимчивость; у этого – самая холодная бесчувственность. Эпикурейская философия приводила к распадению всех нравственных понятий, а стоическая питала самоудивление, самолюбие и неограниченную гордость. Эпикурейство, порабощая человека чувственности, низводило его на степень животного, а стоицизм, напыщая его, внушал почитать себя наравне с божеством. С теми и другими философами – эпикурейцами и стоиками – святой апостол Павел встретился и состязался в Афинах (Деян. 17, 18–34).

Современник Эпикура и Зенона Пиррон, основатель скептицизма, отверг достоверность всякого знания. Правда, высшим благом у него была добродетель, но мудрецом назывался тот, кто, оставаясь безразличным ко всему окружающему, ничему не удивлялся. Поблажая духовной лености и указывая легкое средство прослыть мудрым чрез постоянное сомнение, скептицизм нашел довольно много приверженцев. В этом учении, лишенном всякого внутреннего содержания, высказалось как бы отчаяние человеческого духа найти истину своими средствами. Всевозможные пути были испытаны, и философия пришла к заключению, что истина для ограниченного человеческого ума неуловима.

Вопрос Пилата: что есть истина"? (Ин. 18, 38) – был искренним воплем человеческой души, видевшей несостоятельность своих естественных сил.

Нельзя представлять, чтобы эти системы строго были разделены в жизни; случалось, что образованные люди по образу мыслей были скептиками, а по нравственным стремлениям эпикурейцами или эклектиками, выбиравшими из разных систем, что приходилось по вкусу; только очень немного было последователей платонической философии, которая могла отчасти удовлетворить искателя мудрости. Напряженные многовековые попытки найти истину и в ней счастье со стороны человека были уже сделаны и оказались напрасными, не достигающими цели. Вместо того, чтобы приблизиться к истине, человеческий ум ослеплялся более и более – и в заключение оставалась потеря всякого нравственного чувства. «Если бы философии принадлежала способность постигать истину, – говорит древний христианский писатель, – то истина, конечно, была бы открыта; поелику же, при всех усилиях ума и в продолжение стольких веков, она не постигнута, то явно – философия не может довести до истинной мудрости».

Главною причиною бесплодности усилий философствующего ума служила естественная ограниченность его, увеличенная грехопадением прародительским, расстроившим духовные силы человека. Эта ограниченность делается непреодолимою преградою при исследовании предметов сверхопытных, недоступных нашему уму в настоящем состоянии. Бог, отношение Его к миру и человеку, назначение человека, бессмертие души, происхождение нравственного зла, – вот о чем рассуждала философия. Но рассуждая о том, что выше меры человеческого разума, она не могла прийти к верному решению непосильной задачи. Понятия философов о божестве были скудны, превратны и ложны.

Многие признавали бытие мира вечным, иные приписывали образование его случаю; существо и состав вещей для всех оставались непонятными, и каждый, допуская известное начало, думал изъяснить из него образование всех вещей; о последней судьбе мира философы ничего не могли представить, кроме темных и разноречивых гаданий. О начале и происхождении человека они не сказали ничего определенного, а о природе и назначении его не имели достойного понятия; о бессмертии души многие умалчивали, а иные не выражали определенного и ясного представления. Происхождение нравственного зла в человеке одни изъясняли из материи, другие относили его к так называемому злому началу, иные, наконец, нравственные несовершенства, заблуждения, болезни и самую смерть почитали необходимым свойством человеческой природы. О нравственном исправлении и усовершенствовании человека, о воспитании его для вечности мало думали древние мудрецы. Тогда как человечество изнемогало под бременем разнообразных зол и бедствий, философы, не обращая внимания на то, что происходило на смятенной земле, терялись в бесплодных гаданиях и предположениях. Мнения их не оказывали и не могли оказать никакого влияния на жизнь по причине крайнего разногласия и противоречий: «что восхитительного, – говорит христианский апологет Тациан, – в собраниях этих людей, которые спорят друг с другом, и что придет на ум, то и говорят? Одни рассуждают, как слепой с глухим, спрашивают: что такое Бог? и не видят того, что у них под ногами; засматриваясь на небо, падают в яму.

Кого слушать между ними? Ты следуешь определениям Платона, но вот против тебя открыто идет софист, эпикуреец; хочешь держаться Аристотеля, но против тебя последователь Демокрита». Притом умозрениям философов не доставало надлежащего авторитета, который побудил бы людей принять их мысли и убеждения; «приближаются иногда к истине и философы, – замечает древний христианский писатель, – но учения их не имеют никакого веса, потому что проистекают от человека и не запечатлены высшим авторитетом, т. е. Божиим; никто в них не верует, ибо всякий чувствует, что учащий такой же человек, как и слушающий».

Замечательно, что лучшие философы сами глубоко чувствовали немощь естественного ума и желали помощи и озарения свыше. Сократ говорил своим ученикам: «Не надейтесь исправить человеческие нравы, доколе сам Бог не благоволит послать особенного мужа для наставления вас самих». Платон, славный ученик его, свидетельствовал: «Если есть какая истина в настоящем бедственном состоянии мира и какова ни есть она, то и сие не может быть иначе, как только чрез особенное посредство Божие»; «исключительно верное и благонадежное руководство к безопасному прохождению сей жизни есть божественное откровение истины». Изучив, подобно Пифагору, предания восточных народов, этот философ смутно понял и падение человека, и бессмертие души, и неизбежность возмездия в жизни загробной, но «чтобы твердо увериться в этом самому и уверить других, необходимо для этого божественное откровение, – только слово Божие может основательно научить нас этому». «Трудно найти Зиждителя и Творца мира и, нашедши, невозможно возвестить о Нем народу», – философ разумел опасности, грозившие провозвестнику нового учения. Несколько раз он повторял в своих сочинениях эту мысль: «Не быть на земле порядку, разве какой-нибудь необыкновенный, божественный случай водворит его между людьми», – «разве только Бог, сокрывшись под образом человека, разъяснит нам и наши отношения к Нему, и наши взаимные обязанности друг к другу».

Таким образом, по замечанию Климента Александрийского, «философия, подобно пестуну, также приводила ко Христу греков, как закон приводил к Нему евреев», т. е. как ветхозаветный закон дробностию своих предписаний возбуждал в иудеях сознание немощи и стремление к благодати Христовой, так и философия, не удовлетворяясь вымыслами язычества и сама тщетно усиливаясь достигнуть истины, приготовляла язычников к принятию истины Христовой. В том крушении мысли и чувства, до которого человек дошел, будучи оставлен самому себе, скрывалась одна из причин, содействовавших быстрому усвоению и распространению в тогдашнем языческом мире христианского учения, удовлетворившего всем высшим требованиям человеческого духа.

б) Древние римляне отличались многими домашними и гражданскими доблестями, любовию к порядку, честностию и умеренностию. При замечательной простоте нравов, они признавали богов – покровителей домашнего очага; вера их состояла исключительно из обрядов, требовала самого точного, мелочного исполнения их, не обращая никакого внимания на душевное расположение, и охотно служила нуждам и пользе своего государства. Но после того, как греческая образованность проникла в Рим и совершилось слияние римских богов с греческими, римская вера должна была измениться. При отсутствии у римлян каких-либо верований, греческим басням не пришлось ничего вытеснять для того, чтобы утвердиться в Риме: они встретили одну пустоту, которую и заняли. Незаметно и без всякого шума они овладели порожним пространством, отыскивая основание обрядов, не имевших, по-видимому, смысла, объясняя старинные обычаи, происхождение которых было утрачено, и соединяя все отдельные божества узами привязанности и родства. Вместе с греческою образованностью, как говорил Цицерон, «проник в Рим не слабый ручей, но широкий поток мыслей и знаний». Этот поток принес из Греции, между прочим, и плоды эллинского сомнения и неверия, которые, мало-помалу распространяясь, овладели умами. В домах богатых и знатных римлян появились греческие философы в качестве друзей и приятных собеседников; литература и язык эллинов привлекли общее внимание, и римляне с особенным любопытством стали читать произведения греков в подлиннике и переводах; многие образованные люди исключительно занялись изучением греческой философии и детей своих для окончания образования отправляли в Афины, продолжавшие славиться своими школами. Энний в своем переводе впервые познакомил римлян с сочинением Евгемера, доказывавшего, что боги только обоготворенные люди, и этот перевод распространился по всему римскому государству. Не только люди образованные потеряли всякую веру, но и простые и необразованные соблазнялись похождениями богов, которых поэты выводили действующими лицами в зрелищных представлениях. Такой упадок веры, хотя и ложной, при тесной связи ее со всем государственным устройством Рима, угрожал важными последствиями. Греческий историк Полибий, долго живший в Риме и вблизи наблюдавший победителей своего отечества, замечает, что, по его мнению, «сила римлян заключается в том, что так не нравится некоторым, именно в страхе богов», который необходим для того, чтобы «сдерживать толпу». Географ Страбон – грек, много путешествовавший и подобно Полибию в самом Риме изучивший римское язычество, говорит о мифах, что они необходимы для людей, не привыкших к философствованию, и в то же время современник его, Дионисий галликарнасский, также грек, пришедший в Рим около 30 г. до Р.Х., считает мифологию частию язычества самою слабою: «толпа, лишенная философского образования, – он говорит, – обыкновенно понимает мифы в самом дурном смысле; выходит одно из двух: или презирают богов за то, что они так худо ведут себя, или же, по примеру их, поступают еще хуже». Эти мнения наблюдателей сторонних и вполне беспристрастных дают чувствовать, что в Риме уже происходило брожение умов, не удовлетворявшихся более баснями, принесенными из Греции: на веру смотрели, как на могущественную политическую силу, а самое существо веры – мифы – приводили мыслящих людей в затруднение: отказаться от них значило, так сказать, оставить одну скорлупу, внешнюю оболочку без внутреннего содержания; удерживать же их – претило несколько развитому уму и чувству.

Впрочем, предусмотрительные политики и философы, несмотря на то, что и сами не принадлежали к числу верующих, старались предотвратить окончательный упадок веры, потрясенной в самом основании своем. Для этой цели Сцевола придумал отделение государственной веры от веры поэтов и философов, а Варрон – троякое учение о богах: мифическое, которым пользуются поэты, естественное, употребляемое философами и гражданское, признаваемое народом. Но эти тонкие разделения, оставшиеся неизвестными простым римлянам, для образованных послужили только поводом думать о богах все, что угодно, при условии соблюдения установленных обрядов, присоединяя к неверию еще крайнее лицемерие.