Древний Рим. События. Люди. Идеи.

В Эфесе Митридат издал приказ, согласно которому во всех городах и селениях Малой Азии в один определенный день должны быть умерщвлены все живущие там римские граждане. И снова ненависть к римлянам оказалась настолько велика, что этот беспримерный приказ жители Малой Азии выполнили неукоснительно. В один день было перебито до 80 тысяч (по другим данным, чуть ли не 150 тысяч) римских граждан.

Из Малой Азии Митридат, окрыленный своими успехами, направил войска на Балканский полуостров для захвата Греции. Таким образом, римляне стояли перед вполне реальной угрозой — быть вытесненными из стран эллинистического Востока. Это означало бы полный крах римской политики и даже римского влияния в восточной части Средиземноморья.

Не менее сложным и напряженным оказалось в том же году внутреннее положение Рима. Чрезвычайно обострились отношения между сенатскими кругами и противниками сената. К последним принадлежала значительная часть всадничества и так называемые популяры, т.е. те, кто под лозунгами защиты прав и интересов «народа» выступал против сенатской олигархии. Причем одним из наиболее острых вопросов, вокруг которого и развернулась ожесточенная борьба, оказался вопрос о предстоящей войне с Митридатом. В сохранении восточных владений, конечно, были заинтересованы и сенатские и всаднические круги. Но они были заинтересованы по–разному. Если для сенаторов сохранение влияния и территорий на Востоке было главным образом проблемой престижа Римского государства, то для всадников, выступавших, как известно, в роли ростовщиков и публиканов, дело обстояло проще и конкретнее: речь для них шла об источниках дохода. Перед многими из них вставал страшный призрак нищеты и разорения.

На фоне этих событий совершенно неожиданный поворот, совершенно новый аспект приобрело соперничество между Марием и Суллой, носившее до сих пор сугубо личный характер. Как только что избранный консул и уже зарекомендовавший себя первоклассным полководцем, Сулла оказался главным и наиболее бесспорным кандидатом на пост командующего в войне против Митридата. Но вместе с тем он был уже достаточно известен как безусловный сторонник сената и враг всяких демократических реформ и тенденций. Поэтому его кандидатура не устраивала ни всадников, ни популяров.

Однако противопоставить ему следовало человека с достаточно громким именем. Таким человеком в это время мог быть лишь Гай Марий. Правда, как уже говорилось, его репутация непобедимого полководца в последние годы несколько померкла. Да и его политическая репутация — а он начинал свою карьеру как ставленник римского плебса, римской «демократии» — тоже была сильно подмочена: несколько лет назад, когда его сторонники — народный трибун Сатурнин и претор Главция — возглавили открытое восстание против сената, он изменил им и подавил восстание вооруженной силой. Наконец, помимо всего прочего, Марий был уже стар, ему шел шестьдесят восьмой год, и хотя он ежедневно занимался военными упражнениями на Марсовом поле наряду с римской молодежью, тем не менее его грузность и неповоротливость служили предметом насмешек. Но все же Марий оказался единственной кандидатурой, которую можно было противопоставить Сулле. Таким образом, возник блок всадников и популяров, направленный против сената, а личное соперничество между Марием и Суллой переросло в борьбу марианцев и сулланцев, которая привела в конечном счете к кровопролитной гражданской войне.

Сульпиций Руф, народный трибун 88 г., выступавший в данном случае как глава антисенатской оппозиции, внес в народное собрание ряд законопроектов. Во–первых, предлагалось вернуть всех изгнанных в 100 г. из Рима в связи с движением Сатурнина. Затем — и это был прямой удар по сенату — ставился вопрос об исключении из сената всех, кто имел более 2 тыс. денариев долга (а таких сенаторов было немало!). И, наконец, Сульпиций Руф предлагал всех «новых граждан» т.е. италиков, получивших ныне гражданские права, распределить по всем 35 трибам (а не только по 8, как до сих пор), что, конечно, резко меняло соотношение сил в народном собрании.

Законопроекты Сульпиция Руфа, несмотря на противодействие сената, были приняты. Тогда, опираясь на своих сторонников и на ветеранов Мария, он проводит через комиции новое предложение: Марию присваивается проконсульская власть, и он вместо Суллы назначается командующим в предстоящей войне с Митридатом.

Сулла еще до начала голосования — он, вероятно, предвидел неблагоприятный для себя исход — покинул Рим и спешно отправился в город Нолу, где стояли навербованные им для похода на Восток войска. Вскоре сюда прибыли посланные Сульпицием военные трибуны, которым поручалось принять войско и привести его к Марию.

Однако Сулла сумел их опередить. Войско вовсе не желало перемены командования, тем более что воинам дали понять: новый полководец, несомненно, наберет новых солдат и тем самым лишит их надежд на богатую добычу, которую сулил нетяжелый и безусловно победоносный поход на Восток. Поэтому на бурной солдатской сходке посланцев Сульпиция побили камнями, а от Суллы войско потребовало вести его на Рим. Это было нечто неслыханное, небывалое, многие командиры в ужасе отказались принять участие в братоубийственной войне, но Сулла — хотя и не без некоторых колебаний — двинул армию на Рим.

По дороге его дважды пытались остановить посланцы сената (их направили под давлением Сульпиция и Мария), но Сулла, громогласно заявив, что он выступает против тиранов, продолжал двигаться к Риму. Сульпиций Руф и Марий пытались организовать оборону, последний обратился за помощью даже к рабам, но, как рассказывает Плутарх, к нему присоединилось всего лишь трое. Преодолев сопротивление отдельных отрядов и почти невооруженной толпы, которая только могла осыпать вступающее в Рим войско градом черепицы и камней с крыш домов, Сулла взял город. Впервые за всю свою многовековую историю Рим был взят римскими же войсками!

Сразу же начались жестокие репрессии. Сулла, созвав сенат, осудил на смерть несколько человек, в том числе Мария и Сульпиция Руфа. Сульпиций, преданный своим рабом, был убит, причем Сулла сначала в награду освободил этого раба, а затем приказал сбросить его со скалы за предательство. За голову Мария назначалась особо крупная награда, но ему удалось бежать. Многие марианцы, хотя и не приговоренные к смерти, тоже вынуждены были бежать, опасаясь, не без основания, за жизнь.

Расправившись с главными из своих политических противников, Сулла приступил к государственным реформам. Все законы Сульпиция Руфа были отменены, трибутные комиции — наиболее демократичный вид народных собраний в Риме — отодвинуты на задний план по сравнению с собраниями по центуриям, где, как известно (еще со времен Сервия Туллия!), зажиточные граждане пользовались решающим преимуществом при голосовании. Вообще роль наиболее демократических элементов римского государственного устройства сильно принижалась и ограничивалась: народные трибуны не имели теперь права обращаться со своими законопроектами непосредственно к комициям, а требовалась предварительная санкция сената. Это, конечно, был удар, наносимый одновременно и самостоятельности комиций, и независимости трибуната. Зато, несомненно, усиливалась руководящая роль сената, состав которой увеличивался вдвое и доводился до 600 человек. Само собой разумеется, что новые сенаторы вербовались главным образом из сторонников Суллы.

Проводя все эти реформы, Сулла вынужден был спешить. Ближайшая и неотложная задача, от которой зависело все его будущее, заключалась в другом. Он был обязан в кратчайший срок оплатить вексель, выданный им своим солдатам, — обеспечить удачный поход, победу, богатую добычу. Поэтому он задержался в Риме только до новых консульских выборов.

Однако исход этих выборов был для Суллы не вполне благоприятен. Если одним из консулов он сумел провести своего явного сторонника Гнея Октавия, то на второе место прошел кандидат, для него весьма мало приемлемый, — Луций Корнелий Цинна. И хотя Цинна сразу же и при свидетелях поклялся в верности порядкам, установленным Суллой, тот еще не успел уехать из Рима, как Цинна уже начал — конечно, не своими руками — готовить обвинение и судебное дело против Суллы. Но Сулле было не до того, он больше уже не мог мешкать и потому, как иронически замечает Плутарх, «пожелав и судьям и обвинителям доброго здравия», Сулла отбыл на войну с Митридатом.

Сразу же после его отъезда положение в Риме изменилось самым решительным образом. Цинна, искавший себе опору в «новых гражданах» (а по некоторым данным даже получивший из этих кругов взятку в 300 талантов), внес законопроект, повторявший аннулированный lex Sulpicia, о распределении новых граждан по 35 трибам. Кроме того, предлагалось вернуть в Рим всех тех, кто при Сулле был признан врагом народа и изгнан из города.

Второй консул Гней Октавий и сенат воспротивились проведению этих законопроектов. Народное собрание протекало бурно. Сторонники Цинны заняли форум, имея при себе спрятанные кинжалы, и с криком требовали допущения новых граждан во все трибы. Но и сторонники Октавия тоже явились вооруженными. На форуме произошло настоящее сражение, в результате которого одержали верх сторонники Октавия и сената. Цинна сделал отчаянную попытку собрать и вооружить рабов. Когда из этого ничего не вышло, ему пришлось бежать из города. Сенат принял решение лишить его консульского звания и даже гражданских прав, как человека, который, будучи консулом, оставил город, находившийся в угрожаемом положении, на произвол судьбы и, кроме того, обещал свободу рабам.

Однако все эти события были лишь началом борьбы. Цинна отнюдь не пал духом, но, проявив большую энергию, объезжал италийские города, жители которых недавно получили права гражданства. Здесь он собирал средства и вербовал войска. Римская армия, стоявшая в Капуе, перешла на его сторону. Тем временем вернулся из своего изгнания (из Африки) Марий. Он высадился в Этрурии и, объезжая в свою очередь этрусские города и обещая им также гражданские права, сумел навербовать довольно крупный отряд (до 6 тыс. чел.). После этого Цинна и Марий объединили свои силы, двинулись на Рим и разбили лагерь невдалеке от города.

Так как подвоз продовольствия в Рим был отрезан, население начало голодать. Цинна снова обратился к рабам, обещая им свободу. На сей раз большое число рабов перебежало к нему. Войско, которым располагал Октавий, тоже оказалось не совсем надежным. В этой ситуации сенат принял решение направить посольство к Цинне для переговоров. Однако послы вернулись ни с чем, так как они не знали, что им следует ответить на вопрос Цинны: явились ли они к нему как к консулу или как к частному лицу? Через некоторое время к Цинне было направлено новое посольство, которое обратилось к нему уже как к консулу и просило лишь об одном — чтобы он дал клятву не производить резни.

Переговоры происходили в присутствии Мария. Он стоял возле кресла Цинны и не произнес ни одного слова. Сам Цинна наотрез отказался принести клятву, но сказал, что по своей воле не будет виновен в убийстве хотя бы одного человека. Попутно он добавил, чтобы Октавий не попадался ему на глаза, а то с ним может что–нибудь произойти и помимо воли самого Цинны. Сенат принял все условия и предложил Цинне и Марию вступить в город. Но так как Марий с мрачной иронией заметил, что для изгнанников нет доступа в город, то народные трибуны немедленно аннулировали его изгнание (как и всех прочих, изгнанных в консульство Суллы).

Ближайшие события показали, что опасения сената были не напрасны. Как только войско Цинны и Мария вступило в город, началась страшная резня, сопровождаемая разграблением имущества сулланцев. Солдаты Мария убивали всех, на кого он указывал рукой, и даже тех, на чьи поклоны он не отвечал. Гней Октавий, который, несмотря на зловещее предупреждение Цинны, отказался покинуть город, был убит, и его голова — впервые в истории Рима голова римского консула — была выставлена на форуме перед ораторской трибуной. Цинна также весьма своеобразно отблагодарил тех рабов, которые, по его призыву, перебежали к нему, когда он ещё стоял лагерем у Стен Рима: как–то ночью, когда рабы спали, он окружил их отрядом, состоящим из галлов, и всех перебил. Аппиан, сообщающий об этом факте, с удовлетворением заключает: рабы получили должное возмездие за проявленное ими нарушение верности своим господам.

Резня продолжалась около недели. Затем наступило некоторое затишье, в городе устанавливался порядок. Вскоре прошли консульские выборы. Консулами на 86 г. оказались избраны Марий и Цинна. Для Мария это было седьмое — но и последнее — консульство. Буквально через несколько дней после своего избрания он умер.

Все законы Суллы были отменены. Новые граждане распределялись по 35 трибам. Проводилась частичная кассация долгов, приступили к организации колонии в Капуе, которую еще хотел вывести Гай Гракх. Наконец, было принято решение о том, чтобы лишить Суллу прав командующего и на войну с Митридатом направлялся Луций Валерий Флакк, избранный консулом (на освободившееся место Мария).

Как же развивались за это время события на восточном театре войны? Когда Сулла еще переправлялся со своим войском в Грецию, положение Митридата и его успехи превзошли всякое ожидание. Он владел Вифинией и Каппадокией, отнял провинцию Азию у римлян, один из его сыновей управлял основными владениями в Понте и на Боспоре, другой же сын — Ариарат — с большой армией покорял Фракию и Македонию. Полководец Митридата Архелай подчинил Кикладские острова, Эвбею и оперировал на территории Греции. Афинами управлял фактический ставленник царя — тиран Аристион.

Сулла, высадившись в 87 г. в Эпире, совершил оттуда переход в Беотию. Затем он приступил к осаде Афин. Велись подкопы, строились осадные машины, и так как строительного материала не хватало, Сулла не пощадил священные рощи Академии и Ликея: они были вырублены. Нуждаясь в деньгах, он посылал своих представителей в знаменитейшие храмы и святилища Эллады, с тем чтобы они доставляли ему оттуда накопленные сокровища. Когда один из его посланцев, не рискуя изъять сокровища Дельфийского храма, сообщил Сулле, что в храме сама собой зазвучала кифара и что это следует рассматривать как знак, поданный богами, Сулла насмешливо ответил этому уполномоченному, чтобы он действовал решительнее, ибо таким путем боги выражают отнюдь не гнев, но скорее радость и согласие. Когда делегаты, направленные к Сулле Аристионом, вместо деловых переговоров начали говорить о великом прошлом Афин, о Тесее и о Персидских войнах, то Сулла не менее насмешливо заметил им: «Идите–ка отсюда, милейшие, и все свои россказни прихватите с собой; римляне ведь послали меня в Афины не учиться, а усмирять изменников».

Наконец, когда город был взят и предан Суллой на поток и разграбление, когда кровь погибших, по словам очевидцев, обагрила не только городские области, но даже вытекла за ворота, когда и сам Сулла насытился местью, он произнес несколько слов в похвалу древним афинянам и сказал, что дарует «немногих многим, милуя живых ради мертвых».

Решительное сражение с полководцами Митридата произошло на территории Беотии у города Херонеи (86 г.). Битва была упорной и окончилась победой римлян. Следующую важную победу Сулла одержал при Орхомене, в результате чего остатки войск Митридата вынуждены были полностью очистить территорию Греции.

Эти две победы решили по существу исход войны. Положение Митридата резко ухудшилось. В 86 г. в Греции высадился со своим войском Валерий Флакк. Однако его солдаты начали перебегать к Сулле, и вскоре Флакк был убит. Командование перешло к его легату — Гаю Флавию Фимбрии. Ему удалось вытеснить Митридата из Пергама, и сюда же, в провинцию Азию, двинул свои войска Сулла. Митридату не оставалось ничего другого, как просить о мире. Его личная встреча с Суллой произошла в Дардане. Сулла держал себя весьма высокомерно и, не отвечая на приветствие понтийского царя, сразу поставил вопрос ребром: согласен ли Митридат на условия, переданные ему Суллой при предварительных переговорах? Когда царь отвечал на эти слова молчанием, Сулла заявил: просители должны говорить первыми, молчать могут победители. Митридат был вынужден пойти на условия, предложенные Суллой. Он очищал все захваченные им ранее территории, выплачивал контрибуцию в 3 тыс. талантов и выдавал римлянам часть своего флота.

Условия мира были сравнительно мягкими и компромиссными, поскольку Сулла уже начал готовиться к возвращению в Италию, а кроме того, не исключалось столкновение с Фимбрией. Однако этого не произошло, так как солдаты Фимбрии отказались сражаться с войском Суллы. Фимбрия окончил жизнь самоубийством.

Конец 85 г. и начало 84 г. Сулла провел в Азии. Участники избиения римлян, действовавшие по приказу Митридата, понесли жестокое наказание. На города провинции был наложен огромный штраф в 20 тыс. талантов. Кроме того, каждый домохозяин был обязан брать на постой солдат и офицеров римской армии на самых разорительных условиях. Во второй половине 84 г. Сулла из Эфеса переправился в Пирей. Здесь он, кстати сказать, забрал себе обширную библиотеку, в которой имелись почти все произведения Аристотеля и Теофраста. В Греции Сулла отдыхал и лечился от приступа подагры, а также готовился к походу в Италию, к борьбе с марианцами. Он направил послание сенату, в котором перечислял все свои победы и заслуги перед государством, начиная с Югуртинской войны. В награду за это, писал он, его объявили врагом отечества, дом его разрушен, жене его и детям с трудом удалось спастись. Теперь, победоносно закончив войну с Митридатом, он явится на помощь Риму, восстановит справедливость и отомстит врагам. Что касается всех прочих граждан (в том числе и новых!), Сулла обещал им полную безопасность и прощение.

Но, конечно, и марианцы готовились в свою очередь к войне с Суллой. Цинна и его новый коллега по консульству Карбон объезжали Италию, вербовали войско, всячески возбуждали против Суллы новых граждан. Однако эти действия далеко не всегда были успешны, а на одной из бурных сходок солдаты, не желавшие отправляться на войну с Суллой, возмутились, и Цинна был убит. Тем не менее ряд италийских городов поддерживал марианцев, да и в Риме слишком многие имели основание бояться возвращения Суллы, и потому набор войск продолжался.

Сулла со своей армией высадился в Брундизии весной 83 г. Вскоре на его сторону с крупным отрядом войск перешел проконсул Цецилий Метелл Пий, а затем во главе лично им навербованного легиона явился молодой Гней Помпей, в будущем прославленный полководец, соперник Цезаря.

Гражданская война, развернувшаяся на территории Италии, длилась полтора года и отличалась крайней ожесточенностью. Аппиан, рассказывая о ходе этой войны, предваряет, в соответствии с излюбленным приемом античных историков, свое описание перечислением самых мрачных предзнаменований. Он говорит, что произошло много чудес: так, например, разрешился от бремени мул, какая–то женщина родила вместо ребенка змею, в Риме случилось землетрясение и рухнуло несколько святилищ, а старинный, выстроенный четыреста лет назад храм на Капитолии сгорел, и никто не мог узнать причины пожара.

Из Брундизия, жители которого впустили войско Суллы без боя (за что они в дальнейшем освобождались от каких бы то ни было поборов), Сулла направился к Риму. Произошло несколько упорных и кровопролитных сражений, и, наконец, 1 ноября 82 г. у Коллинских ворот, которые вели в Рим с севера, марианцы были окончательно, наголову разгромлены, а Рим вторично взят с бою римскими войсками под командованием Суллы.

Победа Суллы ознаменовалась на сей раз еще неслыханным террором. Даже привыкшие за эти годы ко многому жители Рима пришли в ужас. Буквально в первый же день после взятия города Сулла созвал заседание сената в храме богини Беллоны. В то же самое время в близлежащий цирк было согнано до 6 тыс. пленников, захваченных в ходе боев. И вот, когда Сулла, обращаясь к сенаторам, начал говорить, специально отряженные им солдаты стали избивать этих людей. Жертвы, которых было так много и которых резали в страшной сутолоке и тесноте, подняли отчаянный крик. Сенаторы были потрясены, пришли в ужас, но державший речь Сулла, ничуть не меняясь в лице, сказал, что требует больше внимания к своим словам, а то, что происходит за стенами храма, его слушателей не касается: там по его приказанию вразумляют кое–кого из негодяев.

Впервые террору придавался организованный и даже планомерный характер. Были объявлены проскрипции, т.е. списки лиц, которые по тем или иным причинам казались Сулле подозрительными. Такие люди объявлялись вне закона: каждый мог их безнаказанно убить или выдать. Имущество их конфисковывалось, и из части его выплачивалась награда доносчику (или убийце). Если доносил раб, он получал свободу. Головы убитых выставлялись на форуме для всеобщего обозрения. За время проскрипций было казнено 90 сенаторов и 2600 всадников. Друзья и сторонники Суллы, пользуясь проскрипциями, сводили личные счеты со своими недругами, и так как имущество погибших продавалось с аукциона, то многие сулланцы — например, Марк Лициний Красс — составили себе на этом огромные состояния.

Сулла щедро наградил солдат. Не говоря уже о военной добыче и о раздачах при триумфе, он вывел в колонии на территорию Этрурии, Лациума и Кампании около 100 тыс. ветеранов, наделив их землей. Для наделов земля конфисковалась в тех городах, которые во время гражданской войны находились на стороне марианцев и оказывали противодействие Сулле. Эти земельные конфискации разорили и привели к пауперизации не один десяток тысяч крестьян в Италии.

Сажая своих ветеранов на землю, Сулла стремился, очевидно, создать всем ему обязанный слой населения, создать определенную опору в масштабе всей Италии. В самом Риме опорой для него стали 10 тыс. так называемых корнелиев — отпущенные им на волю и получившие права римских граждан рабы тех, кто погиб при проскрипциях. Умело используя всех этих людей, Сулла мог оказывать достаточно ощутимое влияние на ход и деятельность комиций.

Сулла был провозглашен диктатором на неограниченный срок и наделен самыми широкими полномочиями по устройству государства и изданию законов. Диктаторы не назначались в Риме со времен второй Пунической войны, т.е. более 120 лет. Кроме того, диктатура, объявлявшаяся в случае крайней военной опасности, всегда ограничивалась полугодичным сроком. Сулла был первым «бессрочным» диктатором. Кроме того, провозглашалось, что он не несет никакой ответственности за все происшедшее, а на будущее получает полную власть карать смертью, лишать имущества, выводить колонии, основывать и разрушать города, отбирать царства и жаловать их, кому пожелает.

Суллой были восстановлены все те новшества и изменения, которые он внес в римское государственное устройство, после того как захватил Рим в первый раз. Еще более увеличивалось значение сената, в частности расширялись его судебные функции. Увеличивалось и общее число магистратов: вместо шести преторов теперь избиралось восемь, вместо восьми квесторов — двадцать. Консулы и преторы по истечении срока (годичного) пребывания в своей должности назначались наместниками провинций. Наряду с этим еще больше ущемлялись права комиций и народных трибунов. Помимо того, что все свои законопроекты трибуны должны были согласовывать с сенатом, теперь объявлялось, что те, кто занимал должность народного трибуна, уже не имеют права домогаться какой–либо другой государственной должности. Таким образом, для людей, стремящихся занять руководящее положение в республике, трибунат обесценивался и даже мог служить препятствием, если иметь в виду дальнейшую карьеру. Такова была неписаная конституция, установившаяся в результате диктатуры Суллы.

Все вышеизложенное дает, на наш взгляд, определенные основания для некоторых выводов о деятельности Суллы, для его оценки как исторической личности. Нам представляется, что основной пружиной всей его деятельности было неуемное, ненасытное стремление к власти, непомерное честолюбие.

Надо сказать, что эти оба понятия — стремление к власти и честолюбие — отождествлялись самими древними авторами. Для римских историков, размышлявших о судьбах своего отечества, о его прошлом и настоящем, о причинах его расцвета и упадка, конечно, были недоступны такие понятия, как классовая борьба, роль народных масс, социально–экономические условия развития общества. Но тем не менее они пытались выяснить причины и суть явлений. Они пытались их найти в своих, кажущихся нам ныне наивными, представлениях о борьбе между «добром» и «злом», между добродетелями (virtutes) и пороками (vitia, flagitia), врожденными как у отдельных людей, так и целых поколений.

Еще Катон Старший провозгласил борьбу против иноземных «гнусностей и пороков» (nova flagitia), за восстановление старых римских добродетелей. Зловреднейшими из всех пороков он считал корыстолюбие и любовь к роскоши (avaritia, luxuria), а также честолюбие, тщеславие (ambitus). Те же пороки фигурируют у Полибия, когда он говорит о нарушении гражданского согласия в обществе. Насколько можно судить по сохранившимся фрагментам исторического труда Посидония, названные пороки играли не последнюю роль и в его теории упадка нравов. Наконец, мы встречаемся с развернутым обоснованием их роли и значения для судеб Римского государства, когда знакомимся с исторической концепцией Саллюстия.

Саллюстий, давая в одном из своих исторических экскурсов краткий обзор истории Рима, говорит сначала о счастливом периоде этой истории, «золотом веке». Однако, когда Римское государство окрепло, соседние племена и народы были подчинены и, наконец, сокрушен наиболее опасный соперник — Карфаген, тогда вдруг «судьба безудержно стала изливать свой гнев и все перемешалось». Именно с этого времени в обществе начали развиваться такие пороки, которые оказались первопричиной всех зол, — страсть к обогащению и жажда власти.

Саллюстий дает развернутое и чрезвычайно любопытное определение, характеристику этих двух основных пороков. Любовь к деньгам, корыстолюбие (avaritia) в корне подорвало верность, правдивость и прочие добрые чувства, научило высокомерию и жестокости, научило все считать продажным. Стремление же к власти или честолюбие (ambitio) — для Саллюстия эти понятия взаимозаменяемы — заставило многих людей стать лжецами и лицемерами, одно втайне держать на уме, а другое высказывать на словах, ценить дружбу и вражду не по существу, а исходя из соображений расчета и выгоды, заботиться лишь о благопристойности внешнего вида, а отнюдь не внутренних качеств. Кстати сказать, Саллюстий считает, что из этих двух пороков честолюбие все же более простительно, или, как он выражается, «ближе стоит к добродетели», алчность же, несомненно, более низкий порок, ведущий к грабежам и разбоям, как это и обнаружилось в полной мере после вторичного захвата власти Суллой.

Безусловно, характеризуя столь детально понятие властолюбия, Саллюстий имел перед глазами какой–то вполне конкретный «образец» (или образцы!), который и позволил ему перечислить столь типичные черты и особенности. Но если это был Сулла, то Саллюстий не смог уловить одной, и, пожалуй, наиболее яркой черты его характера. Сулла, конечно, не первый и не единственный государственный деятель Рима, который стремился к власти. Но властолюбие Суллы оказалось несколько иного типа, вернее, иного качества, чем аналогичное свойство его предшественников, в том числе и его непосредственного соперника Мария. В отличие от них всех, находившихся в плену у старых представлений и традиций, Сулла устремился к власти небывалым еще путем — не считаясь ни с чем, наперекор всем традициям и законам. Если его предшественники как–то сообразовывались с общепринятыми нормами морали, честно соблюдали «правила игры», то он был первым, кто рискнул нарушить их. И он же был первым, кто действовал в соответствии с принципом, провозглашающим, что победителя, героя не судят, что ему — все дозволено.

Не случайно многие из современных историков считают Суллу первым римским императором. Кстати, титул императора существовал в республиканском Риме с давних пор и поначалу не имел никакого монархического оттенка. Это был чисто военный почетный титул, которым обычно сами солдаты награждали победоносного полководца. Его имел и Сулла, и другие римские военачальники. Но, говоря о Сулле как о первом римском императоре, современные историки имеют уже в виду новое и более позднее значение термина, которое связывается с представлением о верховной (и фактически — единоличной) власти в государстве.

С более поздними римскими императорами Суллу сближает и такое специфическое обстоятельство, как опора на армию. Если Тацит в свое время сказал, что тайна империи заключается в армии, то Сулла и был тем государственным деятелем, который впервые разгадал эту тайну и осмелился использовать армию как орудие для вооруженного захвата власти. Более того, на протяжении всей своей деятельности он открыто опирался на армию, не менее открыто презирал народ и, наконец, столь же открыто и цинично делал ставку на террор и коррупцию. Плутарх говорит, что если полководцы стали добиваться первенства не доблестью, а насилием и стали нуждаться в войске для борьбы не против врагов, а против друг друга, что и заставляло их заискивать перед воинами и быть от них в зависимости, то начало этому злу положил Сулла. Он не только всячески угождал своему войску, прощая иногда солдатам крупные провинности (например, убийство одного из своих легатов еще во время Союзнической войны), но часто, желая сманить тех, кто служил под чужой командой, слишком щедро оделял своих солдат и таким образом «он развращал чужих воинов, толкая их на предательство, но так же и своих, делая их людьми безнадежно распущенными». Что же касается террора, то, не приводя слишком много примеров, достаточно вспомнить проскрипции и избиение пленных во время заседания сената в храме Беллоны. Лучшим и наиболее эффективным средством воздействия на массы Сулла считал страх, жестокость, террор. Правда, афоризм «пусть ненавидят, лишь бы боялись» принадлежит не ему, но фактически он поступал в согласии с этим принципом, хотя, очевидно, и считал, что тот, кто внушает страх, скорее импонирует толпе, чем заслуживает ее ненависть. Отсюда его совершенно особое отношение к собственной судьбе и карьере.

Сулла верил в свою счастливую звезду, в расположение к нему богов. Еще в годы Союзнической войны, когда завистники приписывали все успехи Суллы не его умению или опыту, но именно счастью, он не только не обижался на это, но сам раздувал подобные толки, охотно поддерживая версию об удаче и о благосклонности богов. После столь важной для него победы при Херонее он на поставленных им трофеях написал имена Марса, Виктории и Венеры в знак того, как говорит Плутарх, что своим успехом он не менее обязан счастью, чем искусству и силе. А когда он после празднования своего триумфа над Митридатом держал речь в народном собрании, то наряду с подвигами с не меньшей тщательностью отмечал и перечислял свои удачи, а в заключение речи повелел именовать его Счастливым (Felix). При ведении дел и переписке с греками он называл себя Эпафродитом, т.е. любимцем Афродиты. И, наконец, когда его жена Метелла родила двойню, то мальчика он назвал Фавстом, а девочку — Фавстой, поскольку у римлян слово faustum означало: «счастливое», «радостное».

Это была целая концепция. Поскольку Сулла с самого начала своей карьеры упорно и последовательно приписывал все свои успехи и победы счастью, то это не могло быть вызвано простой случайностью. Сулланская концепция счастья звучала, несомненно, вызовом, оказывалась нацеленной против широко распространенного учения о древнеримских добродетелях (virtutes). Сулланская концепция утверждала, что куда важнее обладать не этими обветшавшими добродетелями, но удачей, счастьем и что боги оказывают свою милость и благорасположение вовсе не тем, кто ведет размеренно–добродетельную жизнь, полную всяческих запретов и лишений. А быть любимцем, избранником богов — значит верить в свою исключительность, верить в то, что все дозволено! Кстати сказать, в основе такой концепции «вседозволенности» всегда лежит глубоко скрытая мысль о том, что если личности разрешено все, то тем самым она освобождается от каких бы то ни было обязательств перед обществом.

Каковы же были социальные корни и классовая сущность диктатуры Суллы? Несмотря на некоторые частные различия, мнение современных историков по этому вопросу на редкость единодушно. Еще Моммзен считал Суллу сторонником и защитником сенатской олигархии, человеком «консервативного образа мыслей». Говоря о сулланской политике колонизации и наделения ветеранов землей, он рассматривал ее не только как стремление создать опору новому режиму, но и как попытку Суллы восстановить мелкое и среднее крестьянство, сближая таким образом позиции «умеренных консерваторов» с «партией реформы». Эти мысли Моммзена оказались чрезвычайно «плодотворными»: они достаточно часто и почти без всяких изменений пропагандируются в современной западной историографии. Пожалуй, наиболее своеобразную интерпретацию они получили в известной работе Каркопино, в которой автор приходит к выводу, что Сулла, проводя массовое и насильственное, по отношению к прежним владельцам, наделение ветеранов землей, осуществлял — и к тому же революционными методами! — аграрную реформу популяров. Кстати, с точки зрения Каркопино, это — отнюдь не доказательство демократических симпатий или тенденций в политике Суллы, ибо Сулла никогда не защищал интересов той или иной социальной группировки, той или иной партии, но стоял над всеми партиями и группировками, преследуя лишь одну цель — установление монархического образа правления.

Среди советских историков мы не встретим, конечно, сторонников подобной точки зрения. Классовые позиции Суллы достаточно ясны и определяются вполне четко: он был ярым защитником интересов сенатской аристократии, созданная им конституция, возвращавшая Рим; кстати сказать, к догракханским временам и направленная всем своим острием против демократических установлений, обеспечивала господство олигархии. По существу это была отчаянная — и уже безнадежная! — попытка восстановить мощь и значение обреченного, гибнущего класса. Эта попытка была предпринята новыми для Рима методами (опора на армию, диктатура), но во имя реставрации обветшалых уже норм и обычаев, она была предпринята «сильной личностью», но ради безнадежного дела» Все это предопределяло недолговечность и несовершенство возведенного Суллой здания на том гнилом фундаменте, который уже никак не мог его выдержать.

Что касается стремления некоторых историков найти какие–то элементы демократизма в сулланской «аграрной политике» и сопоставить ее с традициями популяров, то это возможно лишь при весьма поверхностном подходе. На самом же деле следует говорить о глубоком, принципиальном различии и целей, и общего направления аграрного законодательства. Если в традиции популяров — начиная с реформ Гракхов — основной целью было действительно «восстановление» крестьянства и, кстати, в первую очередь, для нужд армии, то теперь первоочередной задачей Суллы (а в дальнейшем и Цезаря!) было устройство демобилизуемой солдатской массы, которую следовало в данный момент как можно скорее распустить и обезопасить.

Несколько перефразируя слова одного историка, можно сказать, что Гракхи своими аграрными законами хотели создать крестьян, дабы иметь солдат; Сулла же, не желая иметь слишком много неудобных и требовательных солдат, пытался создать крестьян.

Завершение политической карьеры Суллы было совершенно неожиданным. Этот человек, который еще своим современникам часто казался непонятным, загадочным, совершил под конец своей жизни поступок, задавший нелегкую задачу всем последующим историкам и до сих пор интерпретируемый ими самым различным образом. В 79 г. Сулла добровольно сложил полномочия диктатора, отрекся от власти.

Отречение было проведено чрезвычайно эффектно. В своей речи перед народом вчерашний самодержец заявил, что слагает с себя все полномочия, удаляется в частную жизнь и готов дать каждому, кто у него потребует, полный отчет в своих действиях. Никто не осмелился задать ему ни одного вопроса. Тогда Сулла, распустив своих ликторов и телохранителей, сошел с трибуны и, пройдя через расступившуюся перед ним в молчании толпу, пешком, в сопровождении лишь нескольких друзей направился домой.

Он прожил немногим более года после своего отречения. Этот последний год он провел в своем куманском поместье, где занимался писанием мемуаров, охотой, рыбной ловлей, а также — по примеру своей молодости — пирами в обществе актеров и мимов.

В 78 г. Сулла умер от какой–то странной болезни, о которой древние авторы сообщают самые фантастические сведения. Похоронные торжества были небывалыми по своим масштабам и пышности. Тело покойного диктатора везли по всей Италии и доставили в Рим. Он покоился на золотом ложе, в царском облачении. За ложем следовала масса трубачей, всадников и прочая толпа пешком. Ветераны, служившие под начальством Суллы, стекались отовсюду; в полном вооружении они пристраивались к похоронной процессии.

Особенно торжественный и пышный характер приобрела процессия, когда она подошла к городским воротам Рима. Было пронесено более 2000 золотых венков — дары от городов и служивших под командою Суллы легионов. Из страха, как говорили сами римляне, перед собравшимся войском тело сопровождали все жрецы и жрицы по отдельным коллегиям, весь сенат, все магистраты с отличительными знаками их власти. Огромное количество трубачей играло похоронные песни и марши. Громкие причитания произносили поочередно сенаторы и всадники, затем войско, а затем и остальной народ, причем некоторые искренне скорбя о Сулле. Траурный костер был разложен на Марсовом поле, где до этого хоронили лишь царей. В заключение нашего описания предоставим слово Плутарху. «День с утра выдался пасмурный, — говорит он, — ждали дождя, и погребальная процессия двинулась только в девятом часу. Но сильный ветер неожиданно раздул костер, вспыхнуло жаркое пламя, которое и охватило труп целиком. Когда костер уже угасал и огня почти не осталось, хлынул ливень, не прекращавшийся до самой ночи, так что счастье, можно сказать, не покинуло Суллу даже на похоронах». Таков был конец первого римского императора — Луция Корнелия Суллы, названного Счастливым.

3. Восстание Спартака.

Восстание рабов под руководством Спартака, или, как называли его современники, «рабская война» (bellum servile), — одно из самых грандиозных движений угнетенных в древности. Пример этого движения оказался настолько ярок и впечатляющ, что отзвуки его дошли вплоть до нашего времени: не говоря уже о том, что Спартак выступает в роли героя ряда литературных произведений (пьес и романов), имя вождя великого восстания присвоила себе в начале текущего столетия организация немецких революционеров–марксистов, порвавшая с социал–демократией (1916 г.) и положившая, как известно, начало Коммунистической партии Германии.

Нам приходилось уже в общих чертах говорить о положении рабов в Риме. Сейчас следует, видимо, подчеркнуть лишь то обстоятельство, что, чем значительнее становилось число рабов и чем глубже проникал рабский труд в различные отрасли римского хозяйства, тем в большей степени рабы превращались в значимую социальную (и политическую) силу. Обостряются противоречия между рабами и их владельцами. Римские историки все чаще упоминают о таких формах борьбы и протеста рабов, как бегство, убийство господ и уничтожение их имущества, как использование рабов в ходе борьбы политических группировок или отдельных политических деятелей. Само собой разумеется, что высшей формой этой борьбы следует считать восстания рабов, их вооруженные выступления.

Сначала это были отдельные и разрозненные вспышки, как, например, заговор рабов во время второй Пунической войны, о котором кратко, без всяких подробностей упоминает Тит Ливий. Более детально тот же Ливий сообщает про заговор рабов в римской колонии Сетии (Лациум). Заговор окончился неудачей в результате того, что нашлось два предателя. Он был раскрыт, подавлен, до 500 его участников казнены (198 г.). Еще более крупное движение рабов возникло в 196 г. в Этрурии, где дело дошло до открытого восстания. Для его подавления римлянам пришлось направить в Этрурию целый легион регулярных войск. И наконец, в 185 г. восстали рабы–пастухи в Апулии. Движение подавлял претор Постумий, который приговорил к смерти 7 тыс. человек, но казнить всех не смог по той лишь причине, что «многие бежали». Все эти, несомненно, разраставшиеся движения носили все же еще местный, «локальный» характер, пока не вспыхнул грандиозный пожар первой «рабской войны», охватившей территорию всей Сицилии.

Восстание началось, видимо, в 138 г. (или в 136 г.) и продолжалось вплоть до 132 г. Сицилия (наряду с Африкой) давно считалась житницей Италии. Она поставляла главным образом зерновой хлеб, на который население италийских городов, и в первую очередь Рима, предъявляло большой спрос. Кроме того, Сицилия уже в самой древности считалась классической страной рабовладения. Основной источник наших сведений по сицилийским восстаниям — Диодор — говорил, что в Сицилии было такое количество рабов, которое даже знавшим об этом казалось невероятным и преувеличенным.

Движение в Сицилии началось с заговора, возникшего в имении крупного рабовладельца Дамофила, известного крайне жестоким обращением со своими рабами. Вначале число восставших было невелико — около 400 чел., но затем, когда рабы внезапно ворвались в город Энну и овладели им, восстание начало быстро разрастаться. Во главе восставших оказался талантливый организатор — раб–сириец Евн, который был под именем Антиоха провозглашен царем. Вскоре возник второй крупный очаг восстания в районе Агригента. Здесь выдвинулся другой вождь — бывший киликийский пастух и пират Клеон. Он добровольно признал главенство Евна, и по мере роста движения оба очага объединились. Число участников восстания дошло до 200 тыс. Впервые в истории возникло царство, созданное рабами, которое, — поскольку в нем численно преобладали рабы–сирийцы, — было названо Новосирийским царством.

Римским властям пришлось приложить немало усилий для ликвидации движения. Несколько крупных отрядов римских войск не смогли справиться с этой задачей и потерпели полное поражение. Только когда против восставших были направлены консульские армии, движение — с большим трудом и крупными потерями — удалось подавить. Отзвуки восстания прокатились по всему греко–римскому миру; древние авторы упоминают об отдельных вспышках и выступлениях рабов в ряде городов Италии (Рим, Минтурны, Синуесса), а также в Аттике и на Делосе.

По свидетельству того же Диодора, через неполных тридцать лет после разгрома Новосирийского царства в Сицилии вспыхнуло новое восстание рабов (104—101 гг.). В разных частях острова образовалось несколько очагов движения. Из них наиболее важным оказался восточный, где выступил на сцену энергичный и даровитый вождь рабов Сальвий. Он был избран царем и принял имя Трифона.

Второй крупный очаг движения возник в западной части острова, около города Лилибея. Здесь выдвинулся другой вождь рабов — киликиец Афинион. Оба вождя движения объединили свои силы, и снова почти вся Сицилия оказалась под властью рабов. Их борьба с римскими войсками была долгой и упорной, и только консулу Манию Аквилию, опытному полководцу, коллеге Мария, удалось добиться решительного перелома. Армия восставших была разбита в большом сражении, а Афинион пал (Трифон умер раньше) якобы в единоборстве с самим Аквилием.

Таков был исход и этого второго восстания рабов в Сицилии. Давно уже замечено, что оно чрезвычайно похоже на первое. Это обстоятельство дало основание ряду исследователей предположить, что рассказ о нем лишь искусственно дублирует и варьирует события более раннего восстания. Прием удвоения событий для античной историографии, конечно, не нов, он мог быть применен и в данном случае. Однако если считать, как это принято многими исследователями, что сведения, сообщаемые нам Диодором, восходят к Посидонию (который продолжил исторический труд Полибия), то предположение, что рассказ о втором сицилийском восстании есть лишь литературная реминисценция, представляется маловероятным: Посидоний был современником описываемых им событий.

Все упомянутые выше выступления рабов следует, конечно, рассматривать лишь как некую прелюдию к тому великому восстанию, которое советские историки давно и справедливо считают наиболее ярким проявлением классовой борьбы в древности, — к восстанию рабов под руководством Спартака. Но прежде чем перейти непосредственно к этому сюжету, следует оговориться: в данном случае нас будет интересовать не только самый факт восстания, но не в меньшей, если только не в большей, степени оценка этого исторического факта в современной историографии. Дело в том, что восстание Спартака долгое время — и это вполне закономерно — находилось в центре внимания советских историков древности. Был высказан ряд оценок и выводов. Однако эти выводы в свою очередь находились в прямой зависимости от более общего тезиса о «революции рабов». Поэтому они нуждаются в объективном научном пересмотре. Однако едва ли следует начинать с выводов и итогов — остановимся сначала, хотя бы в общих чертах, на фактической стороне событий.

Восстание Спартака датируется обычно 75 (или 73) — 71 гг. Оно возникло — как и многие движения этого рода — из заговора сравнительно небольшой группы рабов. В городе Капуе, в одной из гладиаторских школ, принадлежавшей некоему Лентулу Батиату, составился заговор, в котором приняло участие до 200 рабов–гладиаторов. Заговор был раскрыт, но небольшой группе из 78 человек удалось бежать из города. Они обосновались на горе Везувий и избрали из своей среды трех вождей: Спартака, Крикса, Эномая.

О последних двух вождях восстания нам ничего не известно, кроме предположения, что они были галло–германцами. О Спартаке кое–какие биографические данные сохранились. Он происходил, видимо, из Фракии, служил когда–то в римских войсках, но затем бежал, был схвачен и отдан в гладиаторы. За свою храбрость он получил свободу, после чего был принят в гладиаторскую школу Батиата преподавателем фехтования.

Спартак, несомненно, был наиболее выдающимся из этих трех вождей восстания. Он обладал блестящими способностями организатора и военачальника. Эти его качества вынуждены были отмечать еще древние авторы. Плутарх говорил, что Спартак отличался не только отвагой и физической силой, но по уму и мягкости характера «более походил на образованного эллина, чем на человека его племени». Саллюстий характеризовал Спартака как человека «выдающегося и физическими силами, и духом». Что касается историков более близкого к нам времени, то известна пользовавшаяся долгое время довольно широким признанием гипотеза Моммзена, согласно которой вождь восстания рабов происходил из царского рода Спартокидов. И наконец, чрезвычайно интересен отзыв о Спартаке К. Маркса (в одном из его писем к Ф. Энгельсу): «Великий генерал…, благородный характер, истинный представитель античного пролетариата».

Вначале в Риме не придали большого значения заговору и бегству гладиаторов, тем более что в это время шла новая (так называемая третья) война с Митридатом. Но силы Спартака быстро росли. К нему стали присоединяться другие гладиаторы, рабы и разорившиеся крестьяне. В скором времени Спартаку удалось собрать и вооружить довольно большое войско. Тогда против восставших был послан претор Клодий (по другим сведениям, некто Вариний Глабр) с трехтысячным отрядом. Римляне заняли единственный спуск с горы, и путь рабам, казалось, был отрезан. Но тут впервые проявился в полном блеске военный гений Спартака. (По его приказу рабы сплели канаты из виноградных лоз и лестницы из ивовых прутьев и с их помощью спустились ночью в тыл врага. Захваченный врасплох отряд Клодия был разгромлен, а вскоре Спартак разбил войска другого претора — Вариния, взяв в плен его ликторов и захватив его коня. Теперь Спартак, по выражению Плутарха, «стал уже великой и грозной силой». Движение продолжало разрастаться. На сторону восставших начали перебегать даже солдаты. Армия Спартака насчитывала теперь несколько тысяч человек. Вскоре вся Южная Италия была охвачена восстанием.

Однако в это время среди восставших начались разногласия. Причины их нам не известны. Сами древние историки объясняли их тем, что в армии Спартака были рабы из разных племен — фракийцы, греки, галлы, германцы. Моммзен в свое время присоединился к этой точке зрения, хотя считал, что еще опаснее для движения, чем племенная рознь, было отсутствие определенного плана и цели. В советской историографии разногласия между восставшими объяснялись в первую очередь разнородностью социального состава и интересов восставших. Но все это — лишь предположения историков как старых, так и новых. Как бы то ни было, нам известно, что значительная часть восставших во главе со Спартаком направилась к северу Италии, с тем чтобы, перейдя Альпы, вернуться на свою родину — в Галлию и Фракию. Однако от этой основной массы откололись отряды Крикса и Эномая; эти вожди, видимо, хотели остаться в богатой Италии и даже помышляли о походе на Рим.

В 72 г. сенат выслал против восставших армии обоих консулов. Одному из них удалось в Апулии, около горы Гарган, разбить десятитысячный отряд Крикса, причем сам Крикс пал в бою. Судьба Эномая нам точно не известна; вероятно, он погиб при сходных обстоятельствах (причем раньше, чем Крикс). Спартак же продолжал победоносно продвигаться к северу Италии. Около североитальянского города Мутины он одержал блестящую победу над Кассием, бывшим в то время наместником Галлии.

Весьма возможно, что в связи с этими успехами Спартак отказался от первоначального плана. И хотя после победы при Мутине дорога через Альпы лежала открытой, он со своим войском повернул обратно в Италию. Однако и на сей раз причины изменения первоначального плана похода нам в точности не известны.

Это был момент наивысших успехов Спартака. Его армия выросла, как уверяют некоторые древние авторы, до 120 тыс. человек. Внутри нее царила довольно строгая дисциплина: военная добыча делилась поровну, по распоряжению Спартака, в армии запрещалось употребление золота и серебра. Победы над отборными римскими легионами, несомненно, воодушевляли восставших. Тем более, что, когда Спартак после Мутины направился в Среднюю Италию, ему удалось в Пицене поочередно разбить армии обоих консулов.

В Риме началась настоящая паника. Пожалуй, такого страха там не испытывали со времен нашествия Ганнибала. Сенат наделил чрезвычайными полномочиями и направил на борьбу против Спартака известного римского богача Марка Лициния Красса, поставив его во главе шести легионов.

Красс был вынужден сразу же прибегнуть к чрезвычайным мерам. Дело в том, что посланный им в обход войск Спартака крупный отряд ввязался вопреки его приказу в бой и потерпел чувствительное поражение. Часть воинов спаслась позорным бегством, побросав оружие. Тогда отряд был подвергнут старинному и жестокому наказанию, так называемой децимации. Весь отряд был построен, и каждый десятый воин по фронту подвергнут казни на глазах своих товарищей. Но и эти решительные меры не очень помогли, и дела Красса вначале шли настолько неудачно, что он сам просил сенат прислать ему на помощь прославленных полководцев — Лукулла и Помпея.

Спартак тем временем, минуя Рим, двигался снова в Южную Италию. Теперь у него возник план переправы в Сицилию, где, как известно, сравнительно недавно также бушевала «рабская война» и где сам Спартак и его армия могли надеяться на поддержку. Но переправа в Сицилию не удалась. Пираты, обещавшие Спартаку доставить флот, не выполнили своего обещания, а плоты, построенные самими рабами, разбило и разметало бурей. Положение Спартака становилось тяжелым, тем более что сюда подоспел со своей армией Красс, стремившийся запереть Спартака на южной оконечности полуострова. Для достижения этой цели Красс велел прорыть глубокий ров через весь перешеек — от моря до моря. Армия Спартака, таким образом, оказалась отрезанной.

Но здесь снова проявились в полном блеске военные таланты и находчивость Спартака. В одну темную и бурную ночь, заполнив какой–то участок рва землей, хворостом, трупами лошадей и телами убитых римлян, Спартак перевел через ров свою армию и направился к Брундизию, из гавани которого было легче всего переправиться на Балканский полуостров. В этот напряженный момент среди восставших опять начались разногласия. От армии откололся довольно крупный отряд, избравший своими руководителями Ганника и Каста. Однако, как и в начале восстания, отколовшийся отряд в скором времени был разгромлен римлянами.

Предстояло решающее сражение. На помощь Крассу уже двигались Лукулл и Помпей. Воспрянувший духом Красс сам теперь стремился к битве, дабы не делить чести победы над Спартаком с другими полководцами. Он сожалел о том, что просил сенат выслать их на помощь. Со своей стороны и Спартак тоже предпочитал помериться силами с Крассом, пока к тому еще не подоспели подкрепления.

Последнее крупное сражение произошло в Апулии в 71 г. Как рассказывает Плутарх, перед началом боя Спартаку подвели коня, но он, выхватив меч, убил его и сказал, что в случае победы у него не будет недостатка в самых лучших конях, а в случае поражения ему вообще не понадобится никакой конь. В упорной и кровопролитной битве армия Спартака потерпела поражение; сам Спартак, геройски сражаясь, пал на поле боя. Одному из больших отрядов рабов удалось прорваться к северу, но здесь его встретил и разгромил Помпей, который затем похвалялся, что вырвал таким путем самый корень «рабской войны». Шесть тысяч рабов в знак мести и торжества победителей распяли на крестах, расставленных по дороге, ведущей из Капуи — города, где началось восстание, — до Рима. Восстание было подавлено, потоплено в крови, но отдельные отряды и группы восставших рабов бродили по Италии еще несколько лет.

Таков итог движения. Восстание рабов под руководством Спартака, как и предшествующие ему выступления в Сицилии или других частях Римской державы, окончилось полным поражением. Это, конечно, не было случайным явлением. Вот почему у историка, который стоит перед неизбежностью оценок, возникает целый ряд вопросов, требующих предварительного разъяснения. Могли ли выступления рабов иметь какие–то объективные шансы на успех? Носили ли эти движения чисто стихийный характер? Были ли рабы революционным элементом римского общества? И наконец, каково историческое значение восстаний рабов в древности?

Для ответа на эти вопросы остановимся на тех оценках движения Спартака, которые существовали в советской историографии. Для этого придется вернуться к понятию «революция рабов». Под гипнозом данной формулы советские историки древности упорно искали эту революцию либо в рабских движениях II—I вв. до н. э. (т. е. в первую очередь именно в восстании Спартака), либо в событиях, связанных с падением Западной Римской империи. Но в обоих случаях они оказывались в чрезвычайно затруднительном положении: те, кто говорил о революции рабов во II—I вв. до н. э., не могли удовлетворительно объяснить дальнейшее существование Римской державы и вынуждены были уверять, что вся история Римской империи есть история сплошного, затянувшегося более чем на пять веков кризиса. Те же, кто говорил о революции рабов в V в. н. э., были в не меньшем затруднении, ибо никаких революционных выступлений рабов в это время не происходило (даже если учитывать такие события, как движение багаудов, агонистиков и т. п.).

В поисках выхода из создавшегося затруднительного положения была сделана попытка синтезировать обе точки зрения. Таким образом возникла концепция двухэтапной революции, которую наиболее полно развивал в свое время С. И. Ковалев.

«Мы можем установить, — писал он, — две фазы революции рабов. Первая — это гражданские войны II—I вв. до н. э. Они падают на столетие между 136 и 36 гг. до н. э. В 136 г. началось первое сицилийское восстание рабов, а в 36 г. было разрушено государство рабов и пиратов Секста Помпея. Борьба Октавиана и Антония, закончившаяся в 30 г. гибелью этого последнего, была только несущественным заключительным эпизодом. После этого наступает период относительной стабилизации, так как рабовладельцам удалось разгромить революцию. Но так как процессы экономического распада рабовладельческого общества и обострения всех его социальных противоречий продолжались, то с конца II в. н. э. начинается новый взрыв революции. Она (продолжается до самого V в., прерываясь короткими периодами весьма относительной стабилизации; такие периоды делаются все короче и короче, и, в конце концов, римское общество гибнет под совместными ударами революции и «варварского» завоевания, которое являлось только обратной стороной революции».

Далее С. И. Ковалев указывает на то, что длительность периода, на который растянулась революция рабов, объясняется общим характером рабовладельческого общества и самой революции. Если, например, буржуазная революция во Франции продолжалась чуть ли не сто лет, то нет ничего удивительного в том, что революция рабов растянулась на несколько столетий.

Указанные две фазы «революции рабов» различаются между собою. Во время первой фазы еще не было достигнуто объединение рабов и свободной бедноты, тогда как ко времени второй фазы образовался «единый фронт» революционных сил римского общества — некий блок рабов, колонов и «варваров». Попутно с этим С. И. Ковалев намечает три линии социальных противоречий: между рабами и рабовладельцами, внутри класса рабовладельцев и между гражданами и негражданами. Три линии противоречий соответствуют, по его мнению, трем линиям развития революции.

В дальнейшем С. И. Ковалев отошел от своей концепции двухэтапной революции. В более поздних работах он уже утверждает, что гражданские войны в Риме во II—I вв. до н. э. не могут считаться революцией, ибо истинное, марксистско–ленинское понимание этого термина включает в себя следующие моменты: вооруженное восстание, захват политической власти, смена способа производства. Кроме того, революция, подчеркивает С. И. Ковалев, не может происходить в том случае, если общественный строй, против которого она направлена, переживает период роста, расцвета.

Именно из–за отсутствия этого последнего признака все движения II—I вв. до н. э. не могут считаться революцией. Это были революционные выступления — и восстания рабов, и движение италиков, но в подлинную революцию они не переросли и перерасти не могли. Подобное перерастание осуществилось лишь в эпоху поздней империи, когда, наконец, и произошла революция рабов и колонов, которая вместе с варварским завоеванием положила конец античному обществу.

Поиски несуществующей революции рабов приводили не только к искусственным схемам и натяжкам, но и к явной модернизации. Так, А. В. Мишулин, специально занимавшийся изучением восстания Спартака, тоже фактически признавал две фазы революции рабов. Он писал: «Спартаковская революция как первая фаза революции рабов потерпела поражение, но огромные последствия ее сказались решающим образом на дальнейшем развитии Римской республики. Спартаковская революция вызвала контрреволюцию Цезаря, которая определила переход от республиканского строя к монархии. Рабовладельческий класс, господство которого было надломлено революцией, был вынужден для сохранения власти перейти к военной диктатуре. Это привело позднее к новому обострению классовой борьбы, к новой революции рабов и крестьянства, которая в IV—V вв. окончательно ликвидирует рабовладельческую систему хозяйства».

А. В. Мишулин вообще чрезвычайно модернизировал и переоценивал задачи, цели и сознательно–революционные моменты восстания Спартака. Например, он считал, что «выступление Спартака за освобождение рабов означало борьбу за разрушение рабства и, следовательно, рабовладельческой собственности». А несколько ниже он утверждал: «По разрешении этой задачи рабы становились пролетариями, и создавались предпосылки для более высокой стадии классовой борьбы, ставящей своей задачей уничтожение всякой частной собственности, ликвидацию капиталистического строя. Революция рабов была необходимым историческим звеном в борьбе за окончательную ликвидацию эксплуатации человека человеком».

Исходя из этих своих общих воззрений на революцию рабов, А. В. Мишулин невольно «подкрашивал» римских рабов под современный пролетариат. Он неоднократно говорит о рабах как о классе–гегемоне, выдвигает проблему «союза» между рабами и беднейшим крестьянством.

Эта проблема в построении А. В. Мишулина играет немалую роль — при ее помощи объясняются причины поражения революции. Спартаковская революция, по мнению А. В. Мишулина, должна была удовлетворить интересы и восставших рабов, и крестьянства. Однако эти интересы не совпадали: рабы стремились освободиться от рабства, а по утверждению, высказанному выше, даже от рабовладельческой системы как таковой; крестьяне же были заинтересованы лишь в возвращении экспроприированной у них земельной собственности, в переделе земли. Различие двух задач движения, непонимание крестьянством того факта, что «разрешение всех вопросов крестьянской революции неотделимо от задачи ликвидации рабовладельческой системы хозяйства, ликвидации рабства», предопределило разногласия и раскол в движении Спартака, а в конечном счете и неудачу самого движения. «Именно это обстоятельство и не обеспечивало надлежащих условий для надежных и крепких форм смычки восстания рабов с аграрной революцией крестьянства». Или в другом месте: «Движению стала угрожать гибель именно потому, что не было смычки этих двух эксплуатируемых классов древнего Рима».

Таковы были попытки марксистской (как считалось в то время!) интерпретации римской истории с позиций «революции рабов». Наиболее парадоксальным в этих рассуждениях оказывалось то, что они находились в явном противоречии с высказываниями классиков марксизма–ленинизма относительно роли рабов. Мы имеем в виду известное указание К. Маркса о том, что классовая борьба в Риме происходила внутри привилегированного меньшинства, а рабы были лишь «пассивным пьедесталом» этой борьбы, и развитие данной мысли В. И. Лениным в его лекции «О государстве».

Справедливость требует, однако, отметить, что уже во «Всемирной истории» восстание Спартака подвергалось более объективной, а потому имеющей более серьезные научные основания оценке. Было отмечено значение восстания для дальнейшего хода римской истории, причем как в его позитивном, так и в негативном аспекте. Например, говорилось, что, «с одной стороны, это восстание показало, что рабы не были еще в состоянии освободиться даже путем наивысшего напряжения сил». Не могли они также выработать четкую революционную программу и стремились не к отмене рабства вообще, но лишь к личному освобождению. С другой стороны, восстание наглядно доказало крайнее обострение классовых противоречий в римском обществе.

Каков же должен быть общий вывод относительно исторического значения движений рабов, и в частности восстания под руководством Спартака?

Само собой разумеется, что тезис о революции рабов не может выдержать серьезной критики. Что касается косвенно вытекающих из этого тезиса рассуждений о рабах как о классе–гегемоне, о союзе с беднейшим крестьянством, то все это не что иное, как явная и ничем не оправданная модернизация. Вопрос о классе–гегемоне, о классах ведущих и ведомых может встать, на наш взгляд, только в определенной исторической обстановке и только на соответствующем уровне развития классовой борьбы.

Поэтому не следует, как это делалось раньше под гипнозом формулы о революции рабов, переоценивать революционность и политическую сознательность рабов как класса или, например, считать, что переход от республики к империи чуть ли не целиком обусловлен восстанием Спартака.