У нас с Галкой каникулы

— Данилка — это еще полбеды, он у нас серьезный, самостоятельный. Со мной хлопот куда больше. Вечером приезжает с работы моя жена Мария Васильевна и до самой ночи волчком крутится. Дочь-то моя с зятем в экспедиции, никак нельзя им было не ехать.

Баба Ната огляделась вокруг, будто поискала кого-то глазами, и спросила, кто же с ними здесь бывает днем, до приезда Марии Васильевны с работы.

— Днем — Алеша,— ответил Дмитрий Иванович.— По­том я вам все объясню.— И он громко крикнул:

— Алеша, где ты там пропадаешь?

Из дома вышел Алеша. Он опять был в своих клетчатых штанах и в белой рубашке от пионерской формы.

— Здравствуйте,— еще издали поздоровался он с нами,— спасибо, что пришли. Я, Дмитрий Иванович, лекарство вам немного подогрел, а то оно озябло в холодильнике.

В одной руке у Алеши был маленький стаканчик с чем-то коричневым, а в другой обыкновенный стакан, наверно, с водой.

— Угощайтесь! — сказал он весело, совсем не так, как говорил в магазине. И глаза у него были другие — веселые, добрые. И еще наша мама правду сказала: не такой уж он был толстый.

Лекарство, наверно, было невкусное, но Дмитрий Иванович даже не поморщился, еще сказал:

— Хорошо, травкой пахнет!

Вдруг мы услышали громкую музыку. Из дома вышел Данилка с транзистором в руках. Транзистор был не очень большой, но Данилка нес его с трудом, даже покраснел. Он поставил транзистор своему деду на колени и тоненько пропел:

— Ля-ля-ля.— И опять сел на траву,

Дмитрий Иванович выключил музыку и спросил Данилку:

— Где это «ля-ля-ля» стояло?

Данилка ничего не ответил, только высоко поднял руку.

— Понятно,— сказал Дмитрий Иванович,— транзистор стоял на полке. Значит, ты залезал на стул?

— Да,— ответил Данилка. Он посмотрел на бабу Нату, на нас с Галкой и опять пропел:

— Ля-ля-ля.

— Все ясно,— сказал Алеша,— ему захотелось угостить наших гостей музыкой. Молодец, Данилка!

Алеша опять ушел в дом. Он все время то входил в дом, то выходил оттуда. Галка складывала с Данилкой кубики и что-то тихонько ему рассказывала. Наверно, сказку, она недавно вдруг начала выдумывать сказки. Я еще по дороге сюда нарвала белой кашки и теперь тоже сидела на траве и плела венок, а у самой были ушки на макушке, уж об очень интересном разговаривали баба Ната с Дмитрием Ивановичем.

Баба Ната не очень-то любила, когда мы слушали раз­говоры взрослых. И теперь я боялась, что она скажет: «По­играла бы с Галей и Данилкой». Но она будто и не замеча­ла, что я тут, рядом. Немножко мешала Галка. Она все заго­варивала с Алешей, когда он выходил в сад.

— Чего ты всё ходишь и ходишь? — спросила она.— По­сидел бы с нами.

— Извините, пожалуйста, не могу, я занят,— ответил он вежливо. Но все равно было видно, что он еще немножко сердит на нас. С бабой Натой он разговаривал совсем по-другому.

— А чем ты занят? — не отставала от Алеши Галка.

— Обед готовлю,— ответил Алеша.

— Ты сам готовишь обед? — удивленно спросила его баба Ната.

Алеша покраснел.

— Очень-очень редко, вообще-то Мария Васильевна по вечерам готовит,— ответил он быстро.

Когда мы возвращались домой, Галка все твердила про Данилку. Мне Данилка тоже понравился, но я думала о Дмитрии Ивановиче, об Алеше, потому что я слышала, о чем говорил Дмитрий Иванович с бабой Натой! Галка ска­зала ей:

— Ну, теперь давай рассказывай. Ты же обещала рас­сказать все после того, как мы навестим Дмитрия Ивано­вича. Вот мы и навестили.

Баба Ната ответила ей, что она выполнит свое обеща­ние, но позже, когда вернется из Москвы дед Володя.

— Правильно,—сказала я.— Деду Володе тоже будет интересно послушать.

— Тем более что я уже в прошлом году рассказывала ему про Дмитрия Ивановича,— сказала баба Ната.

— А про Эдика... То есть про Алешу? — быстро попра­вилась Галка.

Баба Ната внимательно посмотрела на нее, потом на меня.

— Про Алешу я в прошлом году сама почти ничего не знала.

Вечером мы сидели возле наших дверей на скамейках. Они стояли «лицом» друг к другу. У нас в Харькове такие скамейки называются беседками, может, потому, что люди сидят на них и беседуют. Дед откинул голову на спинку беседки и смотрел наверх, будто увидел там что-то очень интересное. Он волновался. Я знаю, какое у моего деда бывает лицо, когда он волнуется. Мама тихонько качала головой, вздыхала, она хорошо умеет слушать, ей всегда так и хочется чего-нибудь рассказать.

А Галка, наверно, дышать забывала и долго даже не пе­ребивала бабу Нату. Я уже слышала разговор бабы Наты с Дмитрием Ивановичем. Дмитрий Иванович немножко го­ворил ей о своей болезни, потому что баба Ната спрашива­ла его о том, как он себя чувствует, что говорят врачи, ка­кими лекарствами они его лечат. Но больше всего он го­ворил про Алешу. Сейчас баба Ната рассказывала и о се­годняшнем разговоре с Дмитрием Ивановичем, и о том, о чем знал один дед Володя. Баба Ната рассказывала обо всем по порядку...

Та ночь была темная, потому что не было на небе ни луны, ни звезд, а фонари в нашем поселке редко попада­ются. Алеша жил на даче с родителями, но в ту ночь его родители остались в Москве, и в доме были только Алеша да хозяйка дачи. И вдруг к ним постучали. Хозяйка спро­сила, кто это стучит.

— Здесь не живет врач? — тоже спросила ее какая-то женщина.

Хозяйка ответила, что не живет.

— А вы не знаете, где живет врач?

Хозяйка ответила, что не знает.

Алеша услышал этот разговор, вышел в коридор, быст­ро открыл дверь и увидел совсем молодую женщину. Это была дочь Дмитрия Ивановича, Данилкина мама. Она ска­зала, что у ее отца плохо с сердцем и она ищет врача.

Алеша тоже не знал, где живет врач, но сказал, что пойдет с ней искать врача. Данилкина мама уже набегалась, она очень устала, и Алеша оставлял ее возле калитки, а сам бежал к дому, стучался в дверь и спрашивал, не жи­вет ли здесь врач. Постучался Алеша и к нам. Тогда мы еще не приехали из Харькова. Баба Ната взяла все, что было нужно, и побежала с ними.

Дмитрий Иванович лежал в комнате у распахнутого ок­на. Он вообще тогда мог только лежать, такая у него была болезнь. Но сердце его врачи хвалили, они говорили, что сердце у него хорошее, что с таким сердцем ему не страш­ны никакие болезни. И вдруг с этим хорошим сердцем ста­до плохо, да еще ночью. «Ничего страшного,— сказала Дмитрию Ивановичу баба Ната,— сейчас мы вам сделаем маленький укольчик...»

Наша баба Ната ласково лечит. Она говорит мне или Галке, когда мы болеем: «Ну-ка покажи свой длинный язык... Вот так, а теперь я тебя угощу капельками, они не больно вкусные, но мы их запьем сладким чаем...» Всё говорит, говорит, тихо так, спокойно, и до того вдруг спать захочется...

После укола Дмитрий Иванович заснул. Но баба Ната все прикладывала трубку к его сердцу, слушала, правиль­но ли оно бьется. А Мария Васильевна и Данилкина мама смотрели на нее и все тихонько спрашивали: «Ну как?»

И вот баба Ната наконец ответила им, что теперь уже совсем все хорошо, но она еще часок-другой побудет у них. Но сидела она не час и не два, а долго, до самого утра. Вот тут-то ей Мария Васильевна и рассказала про своего мужа.

Всю войну Дмитрий Иванович воевал. Почти два года Мария Васильевна не получала от него ни одного письма, даже не знала, жив он или нет. А Дмитрий Иванович был жив и здоров. Он вообще был всегда крепким здоровым-человеком, он даже мог толкнуть одной рукой очень тяже­лую гирю, такую тяжелую, сказала баба Ната, какую нам всей семьей не поднять. Он был настоящим богатырем. А не писал Дмитрий Иванович потому, что был он развед­чиком и выполнял в это время особое задание, трудное, важное и очень секретное, поэтому ни он, ни его товари­щи, никто ничего ей не мог сообщить.

Потом Мария Васильевна узнала, что Дмитрий Иванович лежит в госпитале, что у него была очень тяжелая рана и врачам пришлось сделать ему много операций. Война уже окончилась, а Дмитрия Ивановича все не выпускали и не выпускали из госпиталя. Но наконец-то выпустили, только велели ему еще долго отдыхать, копить силы. А он сказал Марии Васильевне, что ничего ему не надо копить, что сил у него и так хватит на десятерых. И стал он работать, он работал как самый здоровый человек на свете, ведь он был инженером-строителем, а после войны везде люди строили заводы, дома, школы, театры. Он работал много лет и тя­жело заболел, и опять его положили в больницу. Тут он стал очень послушным, принимал все лекарства, которые ему прописывали доктора, хорошо ел. Он сказал бабе На­те, что готов был глотать лягушек, лишь бы скорее выздо­роветь.

И ему стало немного лучше, совсем немного, просто меньше стала болеть голова, а руки и ноги все равно были как не живые. Врачи разрешили ему болеть дома. Мария Васильевна хотела бросить работу, но Дмитрий Иванович сказал, что никогда он на это не согласится, что уж он-то знает, как это тяжело — не работать, особенно человеку, который любит свое дело. А Мария Васильевна очень лю­била свой завод. За Дмитрием Ивановичем присматривала соседка, каждый день его навещали друзья, друзей у него было много. А Данилка жил в яслях, его брали домой толь­ко на выходные дни.

Летом переехали все на дачу. Сначала взяла отпуск Ма­рия Васильевна, потом Данилкина мама, потом Данилкин папа. Все лето около Дмитрия Ивановича кто-нибудь был, заботился о нем. Часто приезжал из Москвы его доктор, и каждый раз он говорил, что Дмитрию Ивановичу лучше И вдруг ночью у него стало плохо с сердцем. Это когда Алеша с Данилкиной мамой прибегали за нашей бабой Натой...

— Очень я тогда испугалась,— сказала баба Ната.— На следующий день приехала я из Москвы на дачу и прямо с вокзала пошла к Дмитрию Ивановичу. Смотрю, а возле его дачи стоит Алеша...

Баба Ната сразу поняла, что Алеше тоже хочется узнать отом, как себя чувствует Дмитрий Иванович, но он стеснялся идти к нему, потому что видел его всего один раз, той ночью. Алеша сказал бабе Нате, что подождет ее здесь, а она сказала, что они пойдут вместе. И они пошли вместе.

Дмитрий Иванович уже лежал на открытой веранде, где было сколько угодно свежего воздуха. Баба Ната, конечно, сразу спросила его, как он себя чувствует, и он ответил:

— Прекрасно, уже давно я не чувствовал себя так хо­рошо!

Потом баба Ната рассказала про то, о чем я уже знала, потому что слышала их разговор с Дмитрием Ивановичем...

Сначала Алеша редко приходил к Дмитрию Ивановичу, он боялся его утомить, а Дмитрий Иванович все вспоминал о нем, все говорил жене или дочери: «Что-то наш добрый молодец давно глаз не кажет».

Но Алешу Дмитрий Иванович никогда не спрашивал о том, почему он редко заходит, даже ни разу не попросил его приходить почаще. Дмитрий Иванович жалел Алешу, он думал, что уж очень это скучное дело для мальчишки: сидеть у постели больного человека. Баба Ната сказала, что, наверно, Дмитрий Иванович забыл то время, когда сам был таким, как Алеша. Алешин отец во время войны был маленьким, про войну он только читал в книжках. И това­рищи Алешиного отца не воевали. А Дмитрий Иванович почти всю войну был разведчиком. А какому мальчишке, сказала баба Ната, не хочется посмотреть на живого раз­ведчика да послушать про его боевые дела!

— Почему это только мальчишкам,— спросила я,— а де­вочкам, думаешь, не хочется? Мы с Галкой уже, наверно, десять раз смотрели «Подвиг разведчика». И еще «Адъю­тант его превосходительства».

Тут баба Ната посмотрела на маму и покачала головой. Мама сразу стала оправдываться.

— Но что я могу сделать! Я ведь часто и по вечерам ухожу в университет. Только я за дверь — они тут же включают телевизор. Хоть говори им, хоть нет.

— А Алеша теперь прямо живет у Дмитрия Иванови­ча?— спросила Галка. Она же не слышала, о чем сегодня говорил бабе Нате Дмитрий Иванович, потому и спросила об этом.

— Прямо живет,— ответила баба Ната и стала расска­зывать дальше.

Алеша еще в конце прошлого лета уже почти каждый день навещал Дмитрия Ивановича. Даже помогал Марии Васильевне. То с Данилкой поиграет, то за молоком в ма­газин сбегает. Читал Дмитрию Ивановичу газеты, книги, сам-то он не может много читать, голова у него очень на­чинает болеть. Зимой Алеша тоже бывал у Дмитрия Ива­новича, потому что они очень подружились. И скучали друг без друга, даже если не виделись всего несколько дней. А потом так получилось, что Данилкиным родителям обяза­тельно надо было на два месяца уехать из Москвы. Мария Васильевна хотела оставить работу, чтобы все время быть возле Дмитрия Ивановича на даче. Алеша должен был по­ехать в пионерский лагерь, потому что его родители, как и Данилкины, тоже отправлялись в экспедицию. Но Алеше хотелось пожить с Дмитрием Ивановичем. Он всех уверял, что вполне справится до приезда Марии Васильевны с ра­боты со всеми делами...

— И Алешины родители согласились,— забежала я впе­ред.

— А наша мама ни за что бы не согласилась,— сердито сказала Галка.— Она бы сказала: «Ни в коем случае!»

— Ну, не забывай, что Алеша на два года старше На­таши,— сказала баба Ната.— А потом ему и дома прихо­дится многое делать. Родители его часто бывают в коман­дировках, и он остается дома со старым дедушкой. Алеша самостоятельный мальчик. И Мария Васильевна подумала-подумала и тоже согласилась. Тем более что через месяц у нее будет отпуск.

Баба Ната рассказывала, а я слушала ее и все думала отом, как бы она удивилась, если бы узнала, что это мы Алешу называли Кабанчиком, что это мы его так с Галкой невзлюбили. И наверное, она очень рассердилась бы на нас. А сердится баба Ната совсем не так, как мама. Наша мама сердится громко, покричит она, покричит на нас и быстро успокоится. А баба Ната молчит, и глаза у нее бы­вают какие-то несчастные. И очень делается ее жалко. Нет, подумала я, уж лучше пусть она ничего не знает, за­чем ее расстраивать!

МЫ ХОЗЯЙНИЧАЕМ

На следующее утро мы встали с Галкой еще раньше деда Володи. Спускается он вниз, смотрит, а мы уже мар­шируем по его любимой дорожке. Я хорошо сажусь на шпагат, перегибаюсь как угодно, будто резиновая. Баба Ната не может этого видеть. Она кричит: «Уберите этот ужас!» А марширую я плохо, все сутулюсь и не знаю куда девать руки. Галка перегибаться не умеет, зато марширует она замечательно, шагает широко, руками размахивает сво­бодно. Прямо как суворовцы на параде.

Дед тоже пошагал за нами. Шагал он и пел негромко, чтоб не разбудить маму с бабой Натой:

Красный барабанщик, Красный барабанщик...

Они с бабой Натой были и пионерами, и комсомольца­ми. Теперь-то они уже давно коммунисты, но очень любят петь старые пионерские и комсомольские песни. И нас научили петь эти песни. Мы стали деду Володе подпевать:

Красный барабанщик, Красный барабанщик...

— Эй, вы, красные барабанщики,— крикнула нам сверху мама.— Чего это вы поднялись в этакую рань?

Мы переглянулись с Галкой и вместе закричали:

— Мы хотим тебя отпустить в Москву!

Мама быстро спустилась вниз.

— Что это вам вздумалось? — спросила она.

— Ты же еще не все книги купила для своих студен­тов,— напомнила я ей.

— И папе давно не звонила,— сказала Галка.— Он, на­верно, думает, уж не случилось ли тут с нами чего-нибудь плохого.

— Все это верно,— согласилась мама.— И книги мне на­до поискать, и отцу вашему позвонить. Только ведь баба Ната сегодня в город едет, как же я вас одних оставлю?

— Так в Харькове же ты нас оставляешь одних,— зата­рахтела Галка.— И здесь, как поедешь в Жуковский за продуктами, так и застрянешь почти что до вечера.

Тут все рассмеялись, потому что мама и в самом деле если уж вырывалась из дома, то надолго.

— Алеша остается один с больным человеком и с Данилкой,— сказала я,— а он меня всего на два года старше. И потом у нас же здесь кругом люди живут.

— Рискни! — сказал дед Володя маме.

Мама повеселела. Она оставила нам деньги на молоко, перечислила, что мы должны за день съесть. Потом она на­дела свое любимое рябенькое платье, чмокнула нас и вме­сте со своими родителями пошла на станцию. Я посчитала, получилось, что вернутся они не раньше, чем через десять часов.

— Ого! — сказала Галка.— За десять часов до Москвы можно пешком дойти.

— Больно ты скорая, до Москвы от нас тридцать девять километров.

— Ну и что! Когда мы с дедом гуляем, мы идем три километра час, а идем мы не очень быстро.

— Тебя не переспоришь,— сказала я.— Давай-ка лучше завтракать. Вообще я сегодня в доме старшая, ты должна меня слушаться. 

— Хорошо,— сразу со­гласилась Галка,— давай сегодня весь день играть в дочки-матери, ты будешь мама, а я дочка.

Мы позавтракали, вы­мыли посуду, подмели пол, даже подмели большой метлой из прутьев главную дорожку, которая бежала от наших дверей до самой калитки. Оставалось толь­ко сходить за молоком. Но тут Галка пропищала:

— Мама, заплети мне косички.— Она все время помнила, что мы играем в дочки-матери.

Я уже немножко умею штопать колготки, умею зашивать не очень большие дырки на платье, да­же вышила маме к жен­скому дню длинный кармашек для расчески. А косы заплетать я еще не научи­лась, это очень трудно. Па­па тоже не умеет запле­тать кос. Зимой мама уеха­ла в командировку прини­мать экзамены у студен­тов-заочников. И тут ока­залось, что наш папа мо­жет сам и котлеты делать, и картошку жарить, а борщ у него даже получается вкуснее маминого. Но надо было еще каждое утро заплетать Галке косы...

В первый день папа долго мучил ее и в конце концов так причесал, что Галка вернулась из школы злая, запла­канная и сказала, что мальчишки ее дразнят Степкой-рас­трепкой. И папа вот что придумал. Он разлохматил тол­стую веревку, немножко расчесал ее и весь вечер учился на этой веревке заплетать косы. Но когда утром запле­тал косы Галке, она все равно визжала на весь дом. И когда мама ее причесывает, Галка тоже все ойкает да пищит.