Помоги проекту - поделись книгой:
— То-то! — погрозил ему пальцем Кричевский и пошел дальше, оставив раздолбая в недоумении: какой, осел, попался? Ведь этот, как говорит Доктор, весельчак уже, наверное, весь дивизион переловил на свою дурацкую удочку.
На следующий день начались учения. Доктор сказал:
— Было бы удивительно, если бы они не начались, — Чернов знает, когда пропадает.
— Что вы имеете в виду? не понял Ткач. — Давайте ближе к делу. Сразу хочу предупредить: если вчера нам было важно, где он, то сегодня это нас уже не интересует, потому что завтра нас спросят «почему», и это «почему» нам нужно узнать сегодня.
— Одну минуту. Позвольте все по порядку. Вполне естественно, что нам с вами было непонятно, почему Чернов исчез вообще, почему он исчез именно сейчас, а, скажем, не в марте месяце, когда мы сидели трое суток в чистом поле? Помните, мы еще гада ли: для чего эти таинственные маневры? Вы еще заметили, что на военной службе нет никаких тайн, а есть только придурь командования. Нам было смешно — тогда ничего всерьез не принималось. Как Кричевский говорит: какая война? Если мне не изменяет память, какая-то война уже была, и мы, говорят, в ней победили. Ведь только потом, когда вернулись в расположение, нам кое-что рассказали, и мы еще неделю спали в сапогах и занимались какой-то «американской» подготовкой, которую до этого видели только в кино. Нам только тогда стало ясно, как все повернулось и что не сегодня завтра нам предъявят счет за дармовые харчи и сапоги, что мирное время не исключает боевые действия, о чем мы совершенно не подозревали. Но мы к этому быстро привыкли и стали даже забывать, едва кончилась катавасия, а он не смог и, когда почуял новую заваруху, — сбежал (очевидно, те, у кого мышь в голове, обладают даром предвидения).
— Вы хотите сказать, что он чего-то боится?
— Да. Он опасается, что ему придется рассчитываться раньше других. Вы же слышали, какие ходят разговоры.
— Но ведь это же — бред!
— Это для вас — бред, а у него — мышь в голове, — спокойно
ответил Доктор.
— Вам не поверят, Доктор, это не пройдет: нам нужно наверняка.
— Поверят. Со времен римских легионов, которые поддержи вали честь оружия при самых ничтожных императорах, есть один закон: победителей не судят.
— Ха! — рассмеялся Ткач. — Хотел бы я видеть трибунал, который судит побежденных, — они же мертвые!
Солнце закатилось за сопку. Взводные начали пристрелку вооружения с ночными прицелами. Ткач с Доктором поднялись на вышку.
— Командир, — обратился Кричевский, не отрываясь от прибора, — и чего Мацаль не доволен: вон, Метла с первого выстрела разнес стойку. А со второго — вторую снимет. Хотите спорить?
— Кстати, что у вас Метла делал после отбоя?
— Лечился. Вы же знаете, что у него хронический бронхит. Этого только капитан Мацаль не знает и отправляет его три раза в неделю ночевать на губу. У капитана, видно, нет других методов воспитания подчиненных.
— А что бы вы делали на его месте, если вас, ха-ха-ха, посылают три раза в неделю? — ввернул Кричевский, по-прежнему не отрываясь от окуляров.
— Да, — засмеялся Ткач. — Плохи, Мацаль, ваши дела — придется вас определять в академию, подучиться, — грамотного офицера сержанты не посылают.
Комбат хотел еще что-то сказать, но Кричевский закричал:
— Ага! Я выиграл! Иди полюбуйся!—и потащил к прибору, приговаривая: — Ты только посмотри, как стрелять надо! Раз — и повалилась!
Ткач махнул на них рукой.
— Доктор, — сказал он, — пошли отдыхать: сегодня Метла будет стрелять ночное упражнение, вам будет интересно посмотреть.
Но Доктор остался, он стал смотреть, как Кричевский рисует по трафарету значки и стрелочки. «Чернов сидит где-то здесь, среди цифр и разводов двухверстки: если верить Малькову, они с Курбановым проехали до обеда километров сто по полигону и где только не были, разве что на водопаде, потому что там сейчас нет дороги. Чернова они не нашли. Кстати, где Курбанов, где этот вонючий козел? Может, он тоже здесь? Это же он, он ему сказал про мышеловку, козел!»
— Так-так-так, — бормотал Кричевский. — Подавить, значит, эти огневые точки и выйти на рубеж: высота Блиндажная-Багиш. Так-так-так,..
— Вы что-нибудь понимаете? — спросил он у Доктора, водившего линейкой по карте. — Вам представляется, что так короче?
— Представьте себе!
— Приставьте себе горячую картошку к носу! — передразнил его веселый майор. — Мацаль! — позвал он. — Мацаль, Доктор хо чет отправить твой первый взвод на минное поле. Что ты на это скажешь?
— Ничего не скажу. Посадите Доктора к Метле в самоходку, и пусть они оба угробятся.
— О! Видите, Мацаль и то знает, что туда лучше не соваться: там как-то эти «специалисты» из артполка потеряли штук, наверное, двадцать снарядов — знаете, как у них: метил в ворону, а попал в корову или в .жопу. Вы что, не помните этот скандал? Они же накрыли пост оцепления! Видите, вот будка, вот внизу развилка, им еще повезло, что никого не убило. Они поставили на такое замедленное действие, что половина до сих пор не разорвалась. Там теперь «долина смерти» — минное поле. Говорят, какой-то Литвинов…
— А! Это, наверное, тот Литвинов!
— Ну так! Известное дело — артполк: там каждый второй — Литвинов!
Откуда-то появилось слово «проверяющие», началась суматоха, забухали сапоги, Доктор смотрел на карту и что-то считал в уме.
— Старшина! — орал Мацаль в темноту. — Строи батарею! Где старшина? Сержант Боровиков, стройте батарею! Где Боровиков? Где Гончаров? Задонский! Найти старшину. Как надо отвечать?
— А как? — неохотно отозвался сонный голос.
— Я ему не приказывал, — где-то снаружи загремел Ткач. — Ему тут вообще нечего делать… зачем? Куда? Что значит: никто?.. Наплевать! Мне не нужен такой… я с ним потом разберусь… дайте команду батарее…
Доктор все стоял и глядел в окно. Где-то там, за директрисой, слева от трассы упражнения лежала эта самая «долина смерти». Оттуда тянуло неприятным холодом, в небе угадывалось стремительное движение. «Облака. Дождь будет», — подумал Доктор. Над полигоном взлетали ракеты всех цветов. Ночь наполнялась деятельностью людей и механизмов. Где-то ожили танки, за сопкой выплыли и погасли трассеры, бубухнуло дальнее орудие. Доктор еще раз посмотрел на карту и пошел искать санитарную машину.
— Макарон! Макарон!—доносилось во мраке.
— Чего? — хрипло ответил откуда-то старшина.—Чего орешь?
— Тебя Мацаль ищет… батарею строить…
— Скажи: иду.
«Скоро уже ничего не разберешь в этом грохоте», — подумал Доктор. Он нашел машину, взял сумку с крестом и повернул обратно, туда, где чернели у вышки силуэты с длинными стволами, где взвод Метлы загружал в самоходки черные и серые снаряды с огромными латунными гильзами. Доктор вскочил на броню и заглянул в командирский люк.
— Хочешь, поспорим, — сказал он. – Дай карту
Как стреляет Метла, приезжали смотреть со всей дивизии. Его мать не знала, какой он обладает квалификацией, а то бы она обрадовалась, но он ей ничего не писал. Раньше ей рассказывали соседки на кухне, или, когда шла через двор, мужики почтительно здоровались — мол, здрасьте, Нина Николаевна, ох, у тебя парень! вчера такую штуку из девятки вынул! Таким образом она узнавала, в какой он играет команде (за кого стоит), какой счет и прочее. Помнится, она обрадовалась, что какой-то «Большевик» предложил команде судостроительного завода за ее сына сорок пар бутсов, хотя не знала: мало это или много. А вот то, что от Смагина его забрал себе какой-то Марютин, не произвело на нее никакого впечатления, она только поняла, что он теперь будет играть «на Кирова» в Приморском парке. Она вспомнила: «А, знаю, знаю — туда ходит 33-й трамвай», — и обрадовалась. Она сама не считала себя темной: она всю жизнь строила подводные лодки и была незаменима на своем участке горизонтальных рулей; когда на заводе давали билеты, она охотно ходила в Музкомедию (даже в блокаду), а потом напевала, когда стирала или гладила: «Никто не знает, как мой путь одинок». Он ей никогда ничего не объяснял. Но чего ей было не радоваться — у других, вон, до ночи орут в подворотне: «Приходи ко мне за баню», — только и слышно во дворе — того посадили, того зарезали, а ее — то на игре, то на тренировке, то на сборах. Чего тут плохого: там его и кормят, и одевают, и деньги он приносит, как положено, хотя на завод третий год не показывается.
— Во — лафа! — удивлялись в батарее.—И чего ты, дурак, в армию пошел?
Но Метла и не думал объяснять. Кому объяснять — солдатам? Федотову, который специально прикатил за ним из ЦСКА и схватился за голову: «Ты идиот?!»
Мне нравится стрелять из пушки — так, что ли? Как я могу это… я торчу, тут я… меня тащит… Это тебе не варежку разевать, это тебе не Эрмитаж, дорогая моя паадру-уга! Идите и объясните это ей, той, которая не пропускала ни одной игры, с которой каждый день еще со школы шла война не на жизнь, а на смерть, правда, она всегда одерживала победы. «Если я проиграю, то ты потеряешь ко мне всякий интерес», — говорила она и утешала королевским вареньем из зеленого крыжовника с вишневым листом — тонкие стеклянные вазочки на длинной ножке. Она водила глядеть на статуи и картины. «Обрати внимание: и ведь мы любим друг друга безумно», — говорила она, указывая на сахарный поцелуй Родена. Что ей вообще можно объяснить после этого?
«Почему я должен что-то объяснять?» — рассердился Метла. На исходной он сел на прицел. Подключился к связи, заткнул ларинги, подогнал сиденье, налобник, включил прицел, посмотрел подсветку шкалы, прибавил-убавил, покрутил маховики, проверил электроспуски, пощелкал — остался доволен.
— Хватит пиздеть, — повернулся он к недовольному наводчику. — Что ты, Чика, как баба? Настреляешься, — тебе еще, как медному котелку, служить.
Тот что-то бурчал. За спиной тускло отсвечивали десять штатных артвыстрелов. Из приемника пулемета свисала колючая лента, снаряженная боевыми патронами убийственной силы. Трассер, бронебойная, тяжелая, пэ-зэ и так далее, всего — полторы сотни.
— Заводи.
Метла послушал, как завелись вслед за ним вторая и третья машины. Запросил готовность. Выслушал. Доложил на вышку. Из-за сопки выплыли два огня зеленой ракеты. Включил секундомер.
— Волна, первый, второй, третий — вперед!
— Обшиватель, я — Клиент, — появился в шлемофоне голос Кричевского, — в направлении: высота 412 — высота 327 — контратака танков противника. Как поняли?
— Понял.
Метла высунулся из люка, чтобы сориентироваться. Они должны выскочить на Старую директрису прямо под вышкой. Красный огонь — вот она!
— Волна, танки слева. К бою!
Взвод развернулся в боевую линию и полез влево на склон. Метла плюхнулся на место, стянул зубами перчатки.
— Практическим, — приказал он по внутренней связи. Почувствовал, как въехал в казенник полуторапудовый снаряд, услышал, как щелкнул клин. — Волна, по танкам, с короткой, прицел четырнадцать.
Тогда Метла еще ничего не понимал. А теперь-то знает. На него обижаются, но что он может поделать, если все эти бабские штучки, которые они называют «любовь» или как еще, — говно, просто говно по сравнению с той минутой, когда он почувствовал в казеннике снаряд. «Будет очень некстати, если у меня откажет вооружение», — подумал Метла.
Он стал осторожно опускать ствол.
На следующий день Доктор встретил Метлу на спортгородке. Солнце светило на всю катушку, после дождя отовсюду прямо на глазах вылезала зелень. Метла еще качался спросонья: батарею подняли только перед обедом, чтобы готовились в наряд.
— Пойдем, я тебе кое-что покажу.
В санчасти Доктор приложил палец к губам и осторожно отодвинул на двери занавеску. Метла увидел в солнечном квадрате на полу страшно грязные сапоги, кого-то спящего на койке и на стуле шинель. Метла вздрогнул. Он сразу узнал спящего, не надо было видеть лица, но не это — потрясла шинель: к ней на место погон были приделаны мышеловки.
Доктор ждал, что Метла скажет: «Ох, ни х… себе!» — или что-то в этом роде, но тот спокойно глядел на грязные сапоги и колупал ногтем краску на двери. Доктор не выдержал и задернул занавеску: «Ну?»
— Значит, там был не он, — сказал Метла и сощурился поверх его головы. — Значит, там был кто-то другой.
Теперь уже настал черед Доктора, и он подумал: «Ох, ни х… себе!» — он понял, что этому парню попросту насрать, в кого… , в смысле, кто там был: капитан или майор. Это не имеет для него никакого значения, потому что твердо знает он только одно: он не может промахнуться, а больше ничего уже не имеет значения. Доктор по обыкновению пожал плечами, но было видно у него во взгляде нечто такое, отчего сержант усмехнулся и почесал лоб.
— А вы думали… — начал он, но остановился, и Доктор видел, какая пустота его окружает, и в этой пустоте нет ничего, что бы он мог взять и протянуть на ладони, и это было бы тем словом; Метла мог не продолжать — бросить бесполезные попытки во что-то связать обрывки междометий. Доктор понял, и сержанту это было ясно, но он начал снова.—Нет. Представьте себе…
Он снова замолчал. Это — не то. Это — все равно как объяснить, что он делает, когда резаная плюха летит, скажем, в правую десятину; чего происходит от того момента, когда он засек, куда пошел мяч, до того, когда уже свистят «на угловой». Глухой номер, чего он представит?
— Во! Представьте, что вас оставили там, а какая-то сука сфиздила у вас флягу… — выговорил Метла. Он еще помолчал и добавил: — А вы думали, что я по злобе, что сподлился?
Метла повернулся и вышел. С улицы проник свет, осветил стенку, дверь с занавеской, пол, на котором остались кусочки краски.
– Ладно, – сказал Доктор, – с меня бутылка.
2
Потом началась жара. Все, что недавно еще поражало на сопках диковинными метелками, шевелилось тюльпанами и дикими маками, горело огнем. По ночам ветер приносил горячий дым, и не давали молодым уснуть на посту огненные змеи на близких склонах. Кухонному наряду прибавилось работы — таскать с огорода в столовую зелень и огурцы. В штабе посмеивались над командиром, который зря провертел в кителе дырку: один нашелся, другой потерялся. Курбанова жалели: хорошо еще, говорили, что холостой; гадали, куда ж он делся на ровном месте? Черт его понес, уже скоро два месяца, — бардак!
«Это даже хорошо, что он ничего не понимает», — подумал Доктор, когда машина с дембелями отчалила от КПП, — Метла не подал ему руки. Доктор стоял в стороне и смотрел, как она пылит вниз в долину через кишлак, через артполк. Там шоссе, там уже можно встретить людей, а дальше снова отроги Тянь-Шаня — другие отроги — ослепительный Чимган.
После обеда Доктор взял чей-то «ковровец», чтобы поставить точку во всей этой истории. Он без карты нашел место, помогая сапогами, обжигаясь о раскаленный двигатель, загнал на высотку и увидел дрожащий воздух, волнами текущий из котловины, мертвый зной, только вороны играют в восходящих потоках, слышно, как звучит их железное перо: бу-бу-бу-бум!
Отсюда все было прекрасно видно, хотя в апреле дожди и ветры стерли следы: вот там он свернул. «Блестящий маневр!» — сказал на разборе стрельб начальник артиллерии дивизии и объявил командиру первого взвода третьей батареи сержанту Метле благодарность. «За мастерство и находчивость при решении учебной боевой задачи в особых условиях». Доктор тогда этого не видел, только слышал по рации, как Метла управлял огнем взвода. По темпу стрельбы было ясно, что сам он стреляет за наводчика на средней дорожке, и все диву давались, как он успевает крутиться. Даже у Кричевского мелькнул тогда ужас в глазах, и он сел, запустив пальцы под шлемофон. «Это не человек, — сказал он, — это какая-то машина!»
— Вот что значит работать с картой, — сказал он потом Доктору. — Смотри сюда: этот черт послал взвод по дороге, а сам свернул налево по краю минного поля — во-первых, прикрыл, во-вторых, ему же сверху все видно — корректируй! Ты слышал, какие он давал указания? И сам взял в вилку последний «птурс», но ты мне скажи, как он умудрился с такого косогора?
Кричевский и сейчас, наверное, мучается этой загадкой, подумал Доктор, сам-то он знал, что Метла разнес ту фанерину одним снарядом, а предыдущий, поставленный на мгновенное действие, нашел другую цель на тропе в Долине смерти. Это должно быть здесь, только ниже.
Доктор стал спускаться. Под ногами рассыпалась в пепел колючка, поднималась пыль, и пот, капающий с носа, с подбородка, оставлял на земле круглые лунки. Руки чернели от пепла, который забивался в складки и поры, волосы на коже стали толстые, поднялись дыбом, зажегся огнем на щеке порез — след утреннего бритья, которое было где-то неизмеримо далеко, как в прошлой жизни, и было страшно открыть рот. Он почувствовал на себе чей-то взгляд и поднял голову. Желтые гноящиеся глаза смотрели на него. Совсем рядом!
Доктор не поверил: волки — это всегда зима, лунная ночь, вой, свист погони, мороз, Клондайк, или Сетон-Томпсон какой-нибудь, и вдруг — здесь. Мираж?
Нет. Он ясно видел клыки, грязный нос, язык, каждую шерстинку на узкой морде, рыжие свалявшиеся клочья под брюхом, ямки следов и короткую тень за ним, слышал его жесткое дыхание. Ему не было страшно, потому что желтые глаза смотрели спокойно, казалось, зверь хочет подойти и лечь у ног, чтобы хоть на минуту спрятаться от солнца, от которого устал. Он был для него не более чем дерево, не более чем источник тени.
Только потом, когда с него самого полезут клочья, и он будет один посреди бескрайней каменистой пустыни, под черным диском, который как прибитый стоит на одном месте прямо над головой, и ему будет все равно: пот или мозг стекает ему на глаза, — вот тогда он по-настоящему поймет и единственно приятным будет для него то, что он когда-то отстегнул флягу и вылил в какую-то жестянку 750 граммов воды.
Доктор пошел дальше, внимательно глядя под ноги: он искал, он должен был найти и подержать в руке, выхватить частицу из этого дурацкого круговорота — кусок, на мгновение сделавшийся материальным, и тогда может наступить какое-то равновесие.
— Это — не зеленый абажур, это — настоящее.
У него забилось сердце и не отпускало, пока он ходил кругами в мутном пекле, пытаясь собрать, то, что не растащили по норам звери и птицы, что еще не предано земле. Он складывал свои трофеи в пакет.
«Конечно, мгновение… — бормотал он. — Взрыватель был без колпачка. Вот, полюбуйтесь, не понять даже, что откуда, что куда? Это что? А где вторая половина?»
— Этот парень здорово умеет. Он бы и не подошел; ему нет нужды на это все смотреть, он убедился, что не может промахнуться, и все. Ему действительно насрать, кто там, капитан или майор, или кто? Цель, и не более того.
Доктор остановился, поднял глаза и остался стоять, изогнув губы в скорбной улыбке, глядя на зверя, который топчется возле жестянки, приволакивая ногу.
— А тебе как – не все равно?
Полигон. Никто не скажет, как он велик, где его границы. Есть только ржавый шлагбаум и желтый щит: «Проход, проезд запрещен. Стреляют» — и таких шлагбаумов не счесть, но каждый знает только один, через который попадаешь в его владения. И нет такого из нас, кто проехал бы его от и до, и потому представляется, что нет у него конца. Можно неделями колбаситься по бесконечным дорогам, запутанным среди сопок, и не встретить живого человека. Разве выскочит вдруг солдат: «Стой, назад!» — и когда повернешь обратно, за спиной все летит к чертовой матери, все горит, слышишь грохот и вой невидимого оружия. Можешь снова ехать неделю — никого, только следы военной деятельности людей и механизмов, только воронки, окопы, траншеи, загадочные конструкции, остовы аппаратов, изрешеченные муляжи, жестянки, картонки, стреляные гильзы, солярка — таинственное запустение, — иной раз диву даешься: чем то или иное увечье нанесено земле или камню, и ощущаешь себя вне закона. Здесь все определяют наставления по стрельбе, команды капитанов, которые метят в полковники, и жестокие приказы полковников, ползущих в генералы. Однако трава растет, водятся животные — им дела нет до военных приготовлений и всего этого хлама, — они жили тут и будут жить, а всякое барахло рассыплется в прах рано или поздно, потому что эти кретины поубивают друг друга на первых же великих маневрах. Только так: иначе не отдают.
Но есть еще настоящие военные; они не знают ни злобы, ни корысти, им все по херу, они — из стекла, как тот парень, они знают одно: если в тебе что-то шевельнулось и ты поднял оружие — считай себя мертвым; над ними знамена защитного цвета, и там слова первого механика своему командиру: «Юдха арджуна, — сражайся, Арджуна!» И поэтому они непобедимы.
Только к вечеру «долина смерти» отпустила его, и Доктор погнал задыхающийся мотоцикл, не сбавляя скорости на поворотах и косогорах, рискуя свернуть себе шею. Он думал не об этом, он просто гнал, будто желал вырваться, чтобы все осталось позади как длинный шлейф пыли, потому что впереди вставали ослепительные вершины, окрашенные низким солнцем, они становились все выше и выше.
И сейчас, по дороге в Ташкент, так же, как в последние два месяца, Метлу занимало только одно: он силился вспомнить, может, он хотя бы читал о чем-то таком или слышал. Густой воздух долины срывал с машины запах одеколона и гуталина, непонятные узбекам солдатские песни. Спросить было не у кого.
Он вспомнил лишь, что читала ему когда-то та одноклассница, сидя у него на коленях, а он рассеянно шуровал под платьем среди крючков и резинок.
«Боже! — закрывала она лицо книжкой. — Это же Пушкин! А мы, чем мы занимаемся? Ведь это же „Евгений Онегин»! Как же ты не понимаешь?»
Метла хлопнул себя по коленке, чтобы прогнать эти воспоминания.
Пушкин! Пушкин! Мура. Там у него один нормальный мужик — Онегин: надоели ему тюли-тюли, и он свинтил. Это коню понятно!
Ведь сколько можно? Кругом фуфло, как в школе, ничего стоящего. Где оно?
Что, мать со своим сервантом, которая ничего не понимает, кроме подводных лодок? Статуи, которые нельзя потрогать руками, картины, веревкой огороженные, эти, что ли? Футбол? Какой футбол? Одни разборки, все куда-то лезут — говно! Еще маленьким, бывало, услышишь Синявского: «Вратарь падает… и забирает мяч!» — мороз по коже — кайф! А попал туда — где он кайф? — одно блядство!
Поделиться книгой: