Память о розовой лошади

Кажется, мать не сразу узнала капитана — какое-то время всматривалась ему в лицо, потом удивилась:

— Вот так сюрприз. Как это вы меня нашли?

— Так вот и нашли, — капитан приподнял руку и загадочно перебрал в воздухе пальцами. — Солдатская сметка.

— А все же?.. Очень любопытно.

Он тяжко вздохнул и с шутливой сокрушенностью развел руками:

— Ну вот, все-то надо объяснять. А потом скажут, как просто, прямо-таки элементарно. Никакой тайны. У меня же ваша визитная карточка есть. Нож... С фамилией на клинке. Вот и проявил находчивость — позвонил дежурному в обком партии. Там и дали ваш адрес.

— И верно... Как просто, — засмеялась мать. — Вот и хорошо, что зашли, давно у нас гостей не было.

— А я, как видите, не один, — прищурился капитан. — Вдруг, думаю, у вас еще и сестра такая же интересная есть.

Мать вновь засмеялась:

— Представьте себе — есть.

Капитан, повернувшись к лейтенанту, радостно воскликнул:

— Так будем считать, что ему повезло.

— Товарищ капитан... — лейтенант за его спиной вконец смутился.

Его смущение окончательно развеселило мать, она сказала:

— Только учтите, сестра у меня с характером, — и слегка погрозила лейтенанту пальцем.

— Кстати, надо ведь и представиться, — капитан вытянулся, щелкнул каблуками и наклонил голову. — Рукавишников, Константин Иванович. А это — командир взвода в моей роте.

— Боря... — выступая из-за его спины, проговорил лейтенант.

Хмыкнув, мать сказала с иронией:

— Все ясно — лейтенант Боря. В части вас, конечно, тоже так величают?

Капитан весело захохотал, а лейтенант испуганно поставил, рюкзак на пол, быстро одернул гимнастерку и приложил ладонь к козырьку фуражки:

— Лейтенант Храмцов, — он густо, совсем по-мальчишески покраснел.

В комнате капитан глянул на своего товарища и показал подбородком на стол. Лейтенант развязал рюкзак и стал вынимать оттуда банки с мясными консервами, хлеб, бутылки с водкой.

— А это еще зачем? — спросила мать.

— Как же... Ведь ночь перед боем, — капитан усмехнулся. — Грех не выпить.

И она неожиданно легко согласилась:

— Раз грех... Выпьем.

Из другой комнаты вышла Аля — причесанная, с костяной брошкой на вырезе платья.

— Видишь, — сказала мать, — у нас гости.

Аля кивнула офицерам, но руки не подала: она работала фрезеровщицей, руки у нее были исцарапанными, с мозолями, и это ее смущало.

Открыв буфет, мать носила к столу посуду, и капитан вызвался помогать. Но в своем усердии, помнится, он только мешал матери: все как-то заступал ей дорогу. Раза два они даже сталкивались, и капитан пытался придержать мать за локти, будто боялся, что она упадет; тогда она стала ловко его обходить, увертываться от его рук, протянутых за посудой, и он вроде бы растерялся, смешно замельтешил между столом и буфетом, и со стороны все это скоро стало напоминать игру в жмурки, но с открытыми глазами.

Присев на край кровати, я смотрел на офицеров и завидовал тому, что они скоро будут на фронте. И незаметно размечтался... Хорошо бы спрятаться в эшелоне меж танков и уехать на войну: запастись сухарями, втиснуться в какой-нибудь закуток, а на передовой выбраться и объявиться: вот, мол, я — хочу воевать с фашистами. Не отправят же с передовой назад, домой, не до этого будет: надо идти в бой... Прищурив глаза, сжав зубы, я сидел в танке и смотрел в щель, как бегут, бросая оружие, немцы. Но от танка не убежишь. Стремительно идет он по полю, беспрерывно стреляя из пушки. В смотровую щель видно, как танк догоняет фашиста. Он оглядывается, в ужасе закрывает глаза, а я смотрю на него холодным, непреклонным взглядом... Фашист падает на колени, подымает руки. Поздно, поздно опомнился, танк, взревев мотором, падает на него и мчится дальше, перескакивая через окопы и рвы. Навстречу ему вдруг вывертывается из-за бугра немецкий танк; стрелять уже нет времени, и танки сталкиваются лоб в лоб, совсем как на рисунке в школьном учебнике: цепляются гусеницами, толкают друг друга грудью, поднимаются все выше и выше, уставясь пушками в небо... Моторы ревут, содрогая машины, — еще немного, и тот танк, с черным крестом, не выдержит, упадет, бессильно закрутит в воздухе гусеницами, как перевернутая черепаха лапами...

— Володя, сходи в кухню, набери в графин воды, — окликнула меня мать. — Да похолоднее... Побольше слей из крана, чтобы охладилась.

У меня даже в висках застучало — таким резким был переход от мечты к действительности. Взяв графин за горлышко, я пошел к двери, на ходу размахивая графином, как гранатой, и чуть не ударил им по углу стола.

— Осторожнее, осторожнее. Ты что это? Разобьешь... — прикрикнула Аля.

В кухне я на полную мощность открыл кран. В раковине, не успевая стекать, скоро накопилась вода, тяжелая струя сбивала ее до пены.

За шумом воды я не слышал, как в кухню вошел Яснопольский, и оглянулся, только когда почувствовал, что на меня упала чья-то тень, — Самсон Аверьянович стоял у стола, слегка опираясь на него рукой. Захотелось поскорее уйти из кухни: я давно избегал встреч с ним. Пробуя воду, я сунул руку под кран, но вода все еще шла теплая — на улице-то стояла жара, и я решил не ждать.

Графин быстро наполнился, и вода, булькнув в горлышке, облила руку.

Самсон Аверьянович отступил от стола и как бы случайно встал у двери в прихожую, загораживая мне проход; посмотрел на меня, улыбаясь, с высоты своего роста:

— У вас, я слышу, сегодня весело. Наверно, друзья матери пришли в гости? И то — нельзя же все время только работать... Надо и погулять. Они, я думаю, и винца принесли? А? Чего же не выпить, когда есть, — он благодушно подмигнул мне.

— Они не друзья, а танкисты. Офицеры, — я попытался было обойти соседа, но он так ловко повернулся, что опять оказался на пути.

— А разве офицеры не могут быть друзьями? Уж поверь мне, как раз они-то и бывают друзьями женщин, — Самсон Аверьянович осклабился, и я впервые заметил, какие у него крупные зубы.

Слова его прозвучали как-то неприятно, двусмысленно, и я торопливо пояснил:

— Сегодня на параде мама капитану, который к нам пришел, финский нож подарила.

— А-а... Так он, значит, прямо с парада и к вам? С корабля на бал... А второму что подарили?

— Ничего, — пожал я плечами.

Яснопольский укоризненно покачал головой:

— Ничего... Ай-яй-яй. Но дело, я думаю, поправимое — время еще есть, — он засмеялся. — Чего-нибудь обязательно подарят.

Никак я не мог взять в толк — чего ему от меня надо. И начинал злиться.

На счастье, открылась дверь нашей комнаты и послышался голос Али:

— Володя, ты где там пропадаешь?

Самсон Аверьянович слегка подался в сторону и освободил проход.

Стол уже был накрыт, возле тарелок мать поставила бабушкины хрустальные рюмки, они весело светились, на их резных гранях горели искорки.

Увидев меня, капитан нетерпеливо воскликнул:

— Вот и вода появилась, пора открывать заседание. Чур, мое место рядом с хозяйкой дома. — Он помедлил, ожидая, когда все рассядутся, и налил в рюмки водки. — Я предлагаю выпить за женщин, которые нас всегда провожают.

Но мать подняла руку и помахала над головой:

— Подождите, подождите, Константин Иванович. Нет, нет... Не за это пить надо. Сегодня замечательный день, настоящий для нас праздник. Да, да — большой праздник на нашей улице. Вот вы, Боря, совсем еще молодой офицер и многого, наверное, не знаете. Ну, например, того, что каких-нибудь год-полтора назад у нас таких танков было так мало, что некоторых это приводило в отчаяние. Да что танков — брони для них не было. Так что простите меня за неуместность, может быть, громких слов за столом, но я очень хорошо знаю, что сегодняшний день — большая наша победа... — она неожиданно замолчала и, прикусив нижнюю губу, задумчиво обвела взглядом сидевших за столом. — А знаете, у нас здесь кое-кого не хватает. Подождите меня немного...

Она поставила на стол рюмку и пошла к двери. Капитан с удивлением посмотрел ей вслед и пощипал кончики усов.

Что-то долго она не возвращалась, и все за столом молчали. Когда она вернулась, то капитан оживился:

— Наконец-то!.. — И шутливо воскликнул: — Теперь-то, надеюсь, мы выпьем.

— Выпьем, выпьем, Константин Иванович, — весело ответила мать. — Конечно же, выпьем.

За ней, растерянно моргая, вошел Юрий. Увидев офицеров, он замешкался у порога — гулко так, с бульканьем в горле — и быстро, нервно провел пальцами по пуговицам старой рубашки, как бы проверяя, все ли застегнуты.

И к столу он присел словно робея, сгорбился над тарелкой.

— Теперь можно и выпить, такой уж сегодня день, — подняв рюмку, мать заметила, что капитан оценивающе смотрит на Юрия, точно решает, кто он, и пояснила: — Юрий, можно сказать, сегодня самый главный виновник торжества. Да, да — не удивляйтесь... Чтобы наступил сегодняшний день, он даже спал у станка. Так что первый тост за тебя, Юра.

Давно я не помнил мать такой веселой, не помнил, пожалуй, с довоенной поры, когда в праздники отец весь день был дома, с нами. Она лихо, залпом, выпила водки, но тут же закашляла, замахала у рта рукой, потянулась к графину.

Капитан быстро налил воды в стакан.

— Фу, чуть не задохнулась, — глотнув воды, заулыбалась мать.

После первой рюмки капитан почему-то вдруг отрезвел, лицо у него стало строже. А у Юрия заблестели глаза и порозовели щеки. Ему, должно быть, было приятно, что мать не забыла о нем, сказала за столом о его работе. Он, вроде бы сам удивляясь, припомнил:

— И правда ведь, одно время прямо у станков и спали. В цехе по-над стенкой стояли деревянные топчаны... Вкалываешь без отдыха и вдруг чувствуешь — повело, в глазах туман. Мастер подойдет, скажет: иди-ка, вздремни часок. Он за этим следил, боялся, как бы кто со сна-то руку в станок не сунул, — Юрий покосился на мать. — От усталости иногда на меня что-то такое накатывалось, ну, думаешь — дальше такого не вынесешь...

— Вынес же... — перебила мать.

— Да, вынес. Смотрел я сегодня на танки и удивлялся: неужели все это мы сделали? Чудо просто.

— Это не чудо, а героизм людей, — сказала мать. — Налейте-ка, Константин Иванович, еще по одной.

Взрослые выпили и посидели молча — каждый задумался о чем-то своем. Потом Юрий посмотрел на капитана:

— В начале войны я тоже добровольцем на фронт просился.

Капитан поинтересовался:

— Со здоровьем что-нибудь не в порядке?

— Да нет, здоровье нормальное. Вполне здоров.

— Не взяли, потому что здесь был нужнее, — твердо заявила мать. — Теперь это особенно ясно.

Поставив рюмку на ребро донышка, капитан поигрывал с ней и внимательно посматривал то на мать, то на Юрия.

— Расстраивались, вижу, что в армию вас не взяли? А ведь Ольга Андреевна, пожалуй, права... — задумчиво проговорил он. — Нам есть чем воевать. А это — самое главное.

— Ну конечно же, конечно... — кивнула мать. — Всем это ясно.

Капитан улыбнулся, отставил рюмку и потянулся к бутылке:

— Давайте по последней, а то нам скоро пора идти, — налил всем водки и чокнулся через стол с Юрием. — Спасибо за хорошие машины.

— Да, да... — оживилась мать. — За это и правда стоит еще по одной выпить.

Юрий снова быстро перебрал пальцами пуговицы на рубашке и выпрямился с рюмкой в руке: в этот момент он немного напоминал смущенного именинника.

Словно поторапливая всех, мать приподнято сказала:

— За тех, кто делает лучшие танки. Советские!

Вскоре офицеры поднялись из-за стола, стали прощаться. Надев в прихожей фуражку, на этот раз прямо — по уставу, капитан сказал:

— Вы уж, Ольга Андреевна, меня, пожалуйста, извините.

— Да что вы, Константин Иванович... За что? — мать подала на прощание руку.

Он усмехнулся:

— Да так, знаете... А за нож — большое спасибо. Очень буду его беречь. Напишу как-нибудь вам письмо, если не возражаете. Как воюем, как живем...

— Буду вам благодарна. Крайне любопытно, как поведут себя в бою наши танки, так что обязательно напишите.

— Само собой... — он вытянулся, отдал честь, но тут же улыбнулся и развел руками, смягчая официальность прощания.

На следующий день утром я, едва позавтракав, побежал на железнодорожную станцию — еще раз посмотреть на танки. Втайне надеялся найти вчерашних наших гостей: они-то, конечно, разрешат посидеть в танке, осмотреть все внутри.

Но эшелонов не было. На том месте, где они стояли, только рельсы блестели на солнце.

3

Осенью в городе появились первые пленные немцы, и на окраине, у парка, для них оборудовали лагерь: с вышками для часовых, с высоким забором и с колючей проволокой на этом заборе. Первое время пленных держали в лагере, но зимой все чаще стали выводить на работы. Вначале немцев усиленно охраняли — впереди колонны обязательно ехал верхом офицер, по бокам и позади шли солдаты с винтовками наперевес; те места, где работали пленные, тоже обносились забором, со всех четырех сторон на больших щитах крупно писали: «Запретная зона!» Иногда там угрожающе добавлялось: «Стреляю без предупреждения!»

Весной охрана пленных уменьшилась, а летом и вообще можно было встретить на улицах почти свободно идущие группы немцев с одиноким охранником позади, повесившим на плечо винтовку стволом вниз; да и работали они теперь совсем на виду.

Летом пленные недалеко от нашего дома копали траншеи и ремонтировали водопровод. Они приходили утром, одетые в потрепанную, ядовито-зеленоватую форму со споротыми погонами и петлицами, все, как на подбор, почему-то низкорослые, плотные и тугощекие. Деловито, без суеты, принимались за работу и работали старательно — подгонять их не приходилось; пожилой охранник, тоже в старенькой, выцветшей гимнастерке, все время сидел на скамейке у какого-нибудь дома — винтовку ставил меж колен, равнодушно поглядывал на пленных, а то и подремывал, держась руками за ствол винтовки. От немцев при ветерке веяло странным, каким-то горьковатым чужим запахом.

Из соседних домов поглазеть, как работают пленные, часто выходили женщины и дети. Сначала все вели себя осторожно, близко к пленным не подходили, не то чтобы побаиваясь их, а словно опасаясь запачкаться, но потом кто-то осмелел, дал немцу кусок хлеба, и когда тот в ответ заблестел глазами и стал благодарно кланяться, прижимая к сердцу ладонь с растопыренными короткими пальцами, многие женщины вдруг подались домой за хлебом и картошкой.