Помоги проекту - поделись книгой:
«Твой вожатый окончил ВГИК, — написал он. — Какое отделение? Боли художественное, то спроси, не согласился бы он работать у нас, на Центральном телевидении?»
«Дорогие папа и мама! — написала Надя через несколько дней. — Вчера был День мира и дружбы с борющимися народами. Я нарисовала много антивоенных плакатов».
«Очень советую тебе хотя бы часть этих плакатов привезти в Москву», — откликнулся отец.
«Антивоенные плакаты привезу, — пообещала Надя и добавила: — Выпустили третий номер газеты. Из одних колыбельных песен. От каждой народности по одной песне. Мне пришлось рисовать флажки. Всем очень понравилась такая газета. Все приходят с блокнотами и переписывают песни других народов. А придумал все это наш вожатый. Он у нас очень хороший. Окончил ВГИК, сценарное отделение. Знает английский, с ним интересно разговаривать. Когда делаем газеты и стенды, не принуждает и не давит».
«Значит, сценарное отделение, тогда я для него ничего не могу сделать, — подумал Николай Николаевич. — Что-то у нее очень много про вожатого и мало про газеты?»
«Хорошо бы и стенгазеты и другие стенды привезти», — написал он Наде.
«Газеты останутся у вожатого, — коротко ответила дочь и добавила: — Выставку мою устроили. На нее больше ходят взрослые. Даже из Гурзуфа и Ялты».
«Это хорошо, — обрадовался отец. — Такое искусство принадлежит не только детям. Главное, работать и работать. Считай себя в творческой командировке на международном слете. Побольше рисуй по наблюдению и с натуры. Портреты, шаржи. Не забывай их украсить автографами и адресами».
«Выдала еще две новые вещи, — «К солнцу» и «Танец дружбы». Мне кажется, получился оригинальный рисунок танца. Вертикальный, примерно 1 м 20 см».
«Прекрасно, — похвалил отец. — Не забывай рисовать пейзажи и архитектуру. Сегодня по радио в «Пионерской зорьке», которую мы с мамочкой слушаем теперь регулярно, передавали голоса Артека. Девочки из Сирии, Египта, Мозамбика. Удастся ли сделать их портреты в национальных костюмах? На полях в удобном для композиции месте получить автографы и адреса, даты и добрые пожелания теми же цветными фломастерами, которыми сделан рисунок? Ни в коем случае не забывай ставить даты, слово «Артек» и свою подпись. Все это скомпонуй хорошенько, а главное, сбереги».
Надя с радостью выполняла советы отца.
«На пресс-конференции с иностранными ребятами рисовала и брала автографы у австралийцев, швейцарцев, австрийцев».
«Очень порадовались, что в День интернациональной дружбы рисовала и брала автографы. А как с восточными народами? Корейцы, монголы, вьетнамцы, японцы, африканцы? Ведь они тебе удались бы больше. И шрифты автографов их необычны и декоративны».
Надя убедилась вскоре, что это так. Автографы арабских мальчишек делали портреты более достоверными, документальными… Красивыми…
«Папа, ты прав. Вчера рисовала и получила автографы у ребят из Египта, Сирии, Монголии, Португальской Гвинеи и у девочек из Палестины. Кое-что из моих рисунков взяли для «Пионерской правды», кое-что должны показать по телику. Пишу на «тихом часе», хочу спать. Пишите. Дочка Надя».
«Конечно, мы понимаем, что лагерный режим и распорядок отнимают массу времени, — посожалел отец, — но зато ты научилась работать в толчее, тесноте, в любых условиях: на собраниях, в поезде, на остановках и даже в постели во время «тихого часа». Это хорошо».
«Сегодня встала в четыре часа утра и пошла вместе с ребятами встречать солнце на Аю-Даг, — сообщала еще об одном событии Надя. — В гору было идти тяжело, я задыхалась, но потом привыкла… Сделала рисунок, как мы сидим на вершине и ждем появления солнца. А вечером судила конкурс инсценированной песни. Ребята хорошо сыграли и спели «Гренаду» Светлова, а я и их нарисовала для альбома Полевой дружины».
«Рисуй и в письмах, — попросил отец, — мы с мамой их бережем. А как обстоит дело в Артеке с фотографиями? Вас фотографируют или нет?»
«Привезу одну большую хорошую фотографию, — ответила Надя. — Несколько дней назад нашу московскую делегацию вместе с вожатыми сфотографировали в Морском лагере».
«А нельзя ли увеличить расходы на фото? — поинтересовался отец. — Пусть будет побольше вариантов и покрупнее. Твои товарищи фотолюбители не фотографировали тебя?»
На этот вопрос Надя не стала отвечать. Она узнала, что в один из последних дней будет вечер, на который можно будет по-взрослому прийти в платье и туфлях. Это событие заслонило все остальное. Она представила, как войдет в зал в туфлях на высоком каблуке, в платье с большими оранжевыми цветами.
«Пришлите платье для вечера и туфли», — написала Надя.
И между строк письма нарисовала одним росчерком силуэтик платья, чтобы было понятно, какое именно она просит.
Отца рассердило это письмо:
«Хорошо было бы, если бы ты перечитывала свои письма прежде, чем их запечатывать. И ошибки проверила бы и уточнила бы свои описания. «Пришлите платье для вечера»… Но какое? По рисунку, что ты набросала в письме, мне непонятно. Карман не с той стороны. И цвет ты не указываешь».
«Как непонятно? — огорчилась Надя. — Сам написал, что карман не с той стороны».
Надя загрустила.
Но на следующий день пришло новое письмо:
«Сегодня утром мама решила, что ты просишь платье с оранжевыми цветами».
«Правильно, — обрадовалась Надя, — я просила белое с оранжевыми круглыми цветами. Мама угадала».
В посылку Наталья Ивановна помимо платья и туфель положила еще браслетик и кулечек кисленьких конфет.
Глава V. Девочка и олень
«Надюша, а как ты проводишь вечера? Ты нам ничего не писала об этом», — поинтересовался Николай Николаевич.
«По вечерам у нас показывают кино, в четверг и воскресенье. Недавно было «Добро пожаловать…» и мультишка чешский «Корова на Луне». Танцы бывают редко. Выучила хали-гали, медисон, лимбо, чайка».
«Не увлекайся танцами на ночь, — посоветовал отец. — А все силы на творчество и наброски. Порисуй и пейзажи и архитектуру».
Вопрос о танцах Надя в ответном письме опустила. Отец опять ее не понял. «Танцы бывают редко», значит, она не может ими увлекаться. Она догадалась, что его беспокоит. Зачем в Артеке белое платье и туфли? Надя не могла написать, что мечтает об артековском бале.
— Надия, синема? Да? — заглянула в пресс-центр Гейла.
— Сейчас письмо допишу, — показала она конверт австралийке.
— Я — будь готов!.. Там!.. Синема!
Полчаса назад стемнело, и все потихоньку тянулись на костровую площадь смотреть старый фильм «Смелые люди». Надя пришла одной из последних. Так уже было не раз. Гейла и Роберт садились в третий ряд и оставляли между собой место для переводчицы. Но сейчас это место было занято. Между ее подшефными сидел Марат Антонович, и Гейла, прильнув к плечу вожатого, заглядывала ему в глаза и громко смеялась. Надя сравнила свои прямые волосы, лицо, закрытое очками, с лицом и роскошными волосами австралийки и подумала, что на месте Марата Антоновича влюбилась бы в Гейлу. Ей стало грустно. Опустив глаза, Надя прошла мимо них к выходу, и когда застрекотал аппарат, она была далеко наверху, в беседке, увитой плющом. Она села так, чтобы видеть море и часть экрана, и вздохнула несколько раз, словно ей вдруг стало недоставать воздуха. Страшно, никогда она раньше не чувствовала, что у нее есть сердце. А сейчас оно болело, и рука сама тянулась, чтобы успокоить его, загородить от неизвестной опасности.
По экрану бегали черно-белые тени и разговаривали на весь лагерь громкими голосами. Даже шепот достигал самых удаленных уголков склона. Иногда раздавался топот копыт, и было интересно видеть плоских стремительных коней, которые вот-вот должны были выскочить из-за кипарисов и почему-то не выскакивали, а исчезали бесследно за «раем экрана, будто отправлялись в полет над морем вместе с другими тенями и облаками.
Неожиданно за спиной зашуршали кусты. Надя настороженно обернулась.
— Кто здесь?
Послышался приглушенный смех, потом кусты раздвинулись и показалось веселое лицо Тофика.
— «Я к вам пришел: чего же боле, что я могу еще сказать», — продекламировал он. — Так сказать, прошу прощения за вторжение в ваше уединение.
Надя вздохнула и отодвинулась на край скамейки, освобождая для него место на другом конце. Но Тофик уселся на перила напротив и поболтал ногами в воздухе, показывая, как ему там удобно.
— Ты почему не в кино? — спросила Надя.
— Нет времени, чаби-чараби. Я хочу сидеть и сочинять для тебя стихи. День кончается, а я тебе не вручил еще оду про природу.
Он достал из-за пазухи листочки, спрыгнул на пол беседки, с поклоном протянул листик Наде. Потом опять взобрался на перила и скрестил на груди руки. На первом листке было всего две строки:
Надя прочла и засмеялась. Тофик тоже засмеялся, радуясь, что она оценила его остроумие.
— Хорошо? Нравится, да? Две строки, а три рифмы: прощенья, вторженье, стихотворенье. Открытие новой формы.
— Нравится, — согласилась Надя. — Только такие стихи и я могу сочинять:
— Как ты сказала? Зачем? — огорчился поэт. — Твоя шутка лучше моей. Ну, ладно, читай дальше, чаби-чараби. Дальше лучше будет. Читай, пожалуйста, увидишь…
Надя склонилась над другим листочком.
— Это про колесницу Большого театра в Москве, — поторопился объяснить Тофик. — А посвящается тебе. Вверху будет написано Н. Р., как под твоими рисунками. Аполлон не сам по себе едет, он тебя везет в колеснице. Хорошо, правда?
В Древней Греции и Риме на колесницах художников не возили. На колесницах участвовали в гонках, в сражениях. Но она не сказала об этом Тофику.
— Хорошие стихи. Спасибо. Мне правда понравились.
— Это не за мои стихи спасибо, за твои рисунки и плакаты. Знаешь, какие у тебя рисунки? Исключительные! Совершенно исключительные.
— Зачем ты это сказал? — испугалась Надя. — Не надо так.
Она встала, чтобы уйти, но Тофик ее задержал.
— Честное слово, чаби-чараби! Я сегодня опять был на твоей выставке. Завтра пойду. Послезавтра тоже пойду. Каждый день буду ходить. А сегодня я придумал прочитать тебе еще одно, ох, такое стихотворение. Хочешь?
— Прочти.
— Только его нужно читать не здесь, а в одном месте. Пойдем, пожалуйста.
— Не хочу я никуда идти.
— Ну, пойдем, пожалуйста, увидишь.
Тофик помог ей спуститься из беседки на тропинку и, когда ступеньки кончились, не отпустил руку, а сжал ее крепче и потащил Надю за собой. Они свернули в аллею, потом по другой тропинке поднялись немного вверх, деревья расступились, и Тофик вывел Надю на небольшую площадь перед лестницей, ведущей в ротонду столовой.
— Все! Пришли!
Лестница заканчивалась скульптурой из белого серебристого металла, изображающей девочку, бегущую рядом с оленем. Постамент был скрыт кустами испанского дрока и синими елями, и казалось, что девочка и олень бегут по верхушкам деревьев.
— Знаешь, что это? — спросил вдохновенно Тофик.
— Диана-охотница?
— А где же колчан и стрелы?
— Или Артемида — покровительница животных.
— Нет, не знаешь, — обрадовался он.
— Ну, тогда скажи сам.
— Скажу, пожалуйста, слушай. Это не Артемида и не Диана-охотница, потому что это самая настоящая артековская девчонка.
— Правильно, — обрадовалась Надя.
Каждый день, поднимаясь по лестнице в столовую, она глядела на скульптурную группу, силясь связать ее с впечатлениями от другой скульптуры или, может, рисунка. Она никак не могла вспомнить, в каком музее или в какой книге видела подобную композицию. Слова Тофика о том, что рядом с оленем бежит простая артековская девчонка, осветили вспышкой молнии вагонное окно, утоптанную босыми ногами дорогу и девчонку, припустившуюся наперегонки с поездом. Надя поняла, что все время сравнивала скульптуру с той девчонкой.
— Она на Ольку похожа, — сказала Надя.
Тофик нетерпеливо махнул рукой.
— При чем тут Олька, чаби-чараби! Это ты бежишь рядом с оленем. Слушай стихи. Внимательно слушай… Про тебя написано, жалко, не я написал. Но ничего, слушай.
Он закончил и азартно выкрикнул:
— Последние слова слышала? Исключительно про тебя. Слава у тебя велика? В журнале «Молодость» печатались твои рисунки.
Он протянул руку в сторону Нади.
— Памятник ржавел века, — махнул рукой в сторону памятника. — И вот ты родилась. Забирай, он твой.
— Да ну тебя, — оказала она и побежала по ступенькам.
Поделиться книгой: