Чужой и милый! Ты кипел недолго, Из бака налитый слугою номерным, Но я любил тебя как бы из чувства долга, И ты мне сделался родным. Вздыхали фонари на розовом Арбате, Дымился древний звон, и гулкая метель Напоминала мне о роковой утрате; Ждала холодная постель. С тобой дружил узор на ледяном окошке, И как-то шли к тебе старинные часы, Варенье из дому и в радужной обложке Новорожденные «Весы». Ты вызывал стихи, и странные рыданья, Неразрешенные, вскипали невзначай, Но остывала грудь в напрасном ожиданьи, Как остывал в стакане чай. Те дни изношены, как синяя фуражка, Но все еще поет в окне моем метель, По-прежнему я жду; как прежде, сердцу тяжко, И холодна моя постель. САМОВАР В МОСКВЕ
Люблю я вечером, как смолкнет говор птичий, Порою майскою под монастырь Девичий Отправиться и там, вдоль смертного пути, Жилища вечные неслышно обойти. Вблизи монастыря есть домик трехоконный, Где старый холостяк, в прошедшее влюблённый, Иконы древние развесил на стенах, Где прячутся бюро старинные в углах, Среди вещей и книг, разбросанных не втуне, Чернеются холсты Егорова и Бруни. Там столик мраморный, там люстра, там комод. Бывало, самовар с вечерен запоет И начинаются за чашкой разговоры Про годы прежние, про древние уборы, О благолепии и редкости икон, О славе родины, промчавшейся, как сон, О дивном Пушкине, о грозном Николае. В курантах часовых, в трещотках, в дальнем лае Мерещится тогда дыханье старины, И оживает всё, чем комнаты полны. В картинах, в грудах книг шевелятся их души. Вот маска Гоголя насторожила уши, Вот ожил на стене Кипренского портрет, Нахмурился Толстой, и улыбнулся Фет. И сладостно ловить над пылью кабинетной Былого тайный вздох и отзвук незаметный. САМОВАР В ПЕТЕРБУРГЕ
О, Петербург, о, город чародейный! Я полюбил тебя, фантом туманный, Огни витрин и окон блеск обманный, И сырость вод, и Невский, и Литейный. С тобой, обманщик призрачный и странный, Я полюбил уют мой бессемейный. Здесь чувствуешь себя нечеловеком, Здесь явь как сон, действительность как сказка, И вот уж не лицо на мне, а маска. И всем я равен, принцам и калекам, И льнет беспечность легкая, как ласка, Как поцелуй, к моим тяжелым векам. Здесь после дня, прошедшего без меты, Как на экране кинемо-театра, Развинченной походкой па-де-катра Бреду по Невскому, купив газеты, С коробкой карамели «Клеопатра», И сладки мне душистые конфеты. А дома самовар из красной меди, С соленым маслом, с маковой подковкой. Быть может, гостья с римскою головкой, Холодная и строгая, как леди? Нет никого. Вздыхаю над «Биржевкой», Томлюсь в вечернем петербургском бреде. В САНАТОРИИ
Седых ветвей подборы, Сорочьих лап узоры На голубом снегу. В тиши чужой деревни, Как в келье инок древний, Я сердце берегу. Гуляю по дороге Без дум и без тревоги. Указан срок минут. И тяжкий отдых сладок. Без мыслей, без загадок Пустые дни идут. За мной дымятся трубы. Там город, черный латник, Грозит земле родной, Там оскверняет губы Красавице развратник В постели площадной. Вернувшись в дом постылый, Гость, чуждый и немилый, В окне зари пожар Слежу я равнодушно, И никелевый скучный Не дышит самовар. Но визг стрелы, сурово Пропевшей об отмщенье, Не трогает судьбу: Развратник ищет снова Ночного приключенья, Красавица – в гробу. УМНОЙ ЖЕНЩИНЕ
Не говори мне о Шекспире, Я верю: у тебя талант, И ты на умственном турнире Искуснее самой Жорж-Занд. Но красотой родной и новой Передо мной ты расцвела, Когда остались мы в столовой Вдвоём у чайного стола. И в первый раз за самоваром Тебя узнал и понял я. Как в чайник длительным ударом Звенела и лилась струя! С какою лаской бестревожной Ты поворачивала кран, С какой улыбкой осторожной Передавала мне стакан! От нежных плеч, от милой шеи Дышало счастьем и теплом: Над ними ангел, тихо рея, Влюблённым трепетал крылом. О, если б, покорившись чарам, Забыв о книгах невзначай, Ты здесь, за этим самоваром, Мне вечно наливала чай! МОНАСТЫРСКИЕ МЕЧТЫ
Когда засеребрится Туманом борода И в вечность загорится Предсмертная звезда, Тогда зарей вечерней В душе всплывает Бог И дышится размерней Под колокольный вздох. О, тихая обитель! О, звон монастыря! Веди меня, Хранитель, К ступеням алтаря! Там будет жизнь легка мне, Где благовест дрожит, И гробовые камни Ограда сторожит. Сойду ли в лес, что вырос Над городом гробов, Взойду ль на синий клирос В стенании псалмов, Свечу ль пред Чудотворной Дрожащую зажгу, Я, грустный и покорный, Молиться не могу. Когда ж часы-кукушка Пробьют восьмой удар И принесет мне служка Шумящий самовар, Присев к родному чаю, Молитву сотворю И сердцем повстречаю Бессмертную зарю. Тогда в тиши счастливой, Под схимою росы, В молитве торопливо Задвижутся часы. И будет ночь легка мне, Пока белеет ширь И задевает камни Крылами нетопырь. НОВОГОДНИЙ САМОВАР
В мире сказочного гула Пара мерные струи. Льдом зеркальным затянуло Окна синие мои. Чай с вареньем пьется сладко, Книга ровно шелестит. Не заправлена лампадка: Богородица простит. Вижу: лапы белых елей Кротко смотрятся в окно. За окном былых метелей Серебрится полотно. Стихло сердце. Только горы Голубого хрусталя Рядит в звездные узоры Отрешенная земля. Я забылся, я спокоен Всё узоры, гул и пар. В Новый Год, как отрок строен, Закипай, моя самовар! РАЗОЧАРОВАНИЕ
Полдневный зной настал. Дорога нелегка. Несу с усилием слабеющее тело, Как будто голову мне давят облака, Как будто подо мной земля отяготела. По листьям золотым отцветшая весна К долине сумрачной низводит путь отлогий. Иду, и ни любовь, ни радости вина Не озаряют дум божественной тревогой. Любить? Но женщины ничтожны, как цветы, А наслаждение напрасной длится мукой: В чужих объятиях мгновения пусты, Взлелеянные холодом и скукой. На книги ли взгляну: как скучные пески, Пыль библиотеки, иссохшее болото, Где мысли старые кричат, как кулики, Но валится ружье и тяжела охота. Перегорев душой, я время провожу В уютной праздности; ни весел, ни печален, В пустыне легких дней, как ветер, я брожу, Стучась под окнами чужих счастливых спален. Мой идеал покой. О, если б я встречал Все ночи в комнате, лазоревой и мирной, Где б вечно на столе томился и журчал На львиных лапках самовар ампирный! ПОЛДЕНЬ
1905-1914
ПРИРОДА
НА МЕЛЬНИЦЕ
1 "Лесная мельница меня..."
Лесная мельница меня Встречает говором колесным И манит в бор, к рассвету дня, К золото-синим душным соснам. Дышу в глубокой тишине. Пусть быстролетно время мчалось, Мой детский сон кивает мне: Здесь всё по-прежнему осталось. И через двадцать долгих лет, Как через два коротких года, Здесь те же птицы, и рассвет, И та же вечная природа. Всё те же отклики в лугах, Всё те же ветхие строенья, И речка в тех же берегах Смыкает блещущие звенья. 2 "Возле мельничной запруды..."
Возле мельничной запруды Воды пенятся грядами. Две закинутые уды Заплясали поплавками. Камышей далеких чащи, Ожидающая лодка, Над водой полет дрожащий Голубого зимородка. Жизнь без мыслей, без стремленья. Наслажденье без сознанья, Созерцанье, вдохновенье, Вдохновенье, созерцанье. 3 "Когда застынут берега..."
Когда застынут берега И месяц встанет величавый, Иду в туманные луга, Где никнут млеющие травы, Где бродят трепетные сны, Мелькают призрачные лики, И там, в сиянии луны, Внимаю сов ночные крики. Понятны мне мечты лугов: Они со мной тоскою схожи. О, взор луны! О, крики сов! О, ночь, исполненная дрожи! 1905 <6 июля Пятницкая мельница> "Эта тишь, этот ясный закат..."
Эта тишь, этот ясный закат, Комариный прерывистый писк. Погляжу, обернувшись назад. На серебряный месячный диск. И пойду по тропе меж овса. Грудь восторженным счастьем полна Впереди задышали леса, А кругом тишина, тишина. Вот я крикнул и снова иду. Летним медом дымится трава, Но ответного зова я жду, И на крик отвечает сова. 1905 <3 июня. Щербинка> СОВА
Есть особый пряный запах В лунном оклике совы, В сонных крыльях, в мягких лапах, В буро-серых пестрых крапах, В позе вещей головы. Ночи верная подруга, Я люблю тебя, сова. В грустных криках запах луга, Вздохи счастья, голос друга, Скорбной вечности слова. 1905<15 сентября. Москва> "Печальная сова..."
Печальная сова Одинокая сова Плачет в башне над могилой В час вечерний, в час унылый, В час, когда растет трава. Ослепшие цветы, Помертвелые цветы Дышат грустью погребальной В час вечерний, в час печальный, В час грядущей темноты. Безумные слова, Несказанные слова Рвутся из груди холодной В час вечерний, в час бесплодный, В час, когда кричит сова. 1906 <31 августа. Москва> СОВЕ
Кто сквозь шторы и затворы Мне в лицо кидает взоры, Водит яркий желтый глаз? Кто мне сердце криком точит И рыдает, и хохочет В голубой полночный час? Ты, лесная чародейка, Вдохновенная злодейка, Дева-хищница, сова. Отчего, какою силой, Слыша оклик твой унылый, Всколыхнулась мурава? Отчего шумит дубрава, И налево и направо Побежали облака? Отчего под кручей горной Опрозрачнел омут черный И утихнула река? Близко время, всё готово. Ждать условленного слова Притаился мрак живой, И в удольях ночи тайной, Необычный, неслучайный, Раздается голос твой. Подожди, ночная жрица! Вместе, вещая царица, Будем плакать при луне: В этот час неосторожный Смертью сладкой и тревожной Суждено погибнуть мне. 1913 "На заре охотник, опьянен лугами..."
На заре охотник, опьянен лугами, Дышит изумленно вечером багряным, Восхищенный, вскрикнет вместе с журавлями И опять упьется травным океаном. Входит, очарован, в сумрак перелеска. Под ногой чуть слышно всхлипнуло болотце. Медленно спустилась с неба занавеска. Небо черплет звезды будто из колодца. Поползли обрывки синего тумана, Сбоку сыч пронесся медленно и косо. Замерли громады облачного стана, Лишь бадьи всемирной вертятся колеса. Дали просияли звездной паутиной: Кружево алмазов в почерневшем небе. Опьянен охотник вечною картиной, Позабыл о людях, позабыл о хлебе. 1905 <18 июля. Щербинка> НА РАССВЕТЕ
Сплю и слышу сквозь сон комариное пенье, Вздохи трав, петухов отдаленные крики. Всё летят и летят за мгновеньем мгновенья. Кажут памяти сонной забытые лики. С воспаленной подушки лицо подымая, Вижу в розовых окнах дыханье рассвета: Догорела заря серебристого мая, Разгорается утро огнистого лета. Зажигают его золотистые зори, Зазывают его соловьи да кукушки, И лугов голубое, лиловое море Полусонного манит с горячей подушки. 1906 <21 мая. Щербинка> "Запестрели морем точки"
Запестрели морем точки: Золотой багряный луг. В каждой травке и цветочке Мне смеется старый друг. Утопаю! Нежат тело Душно-влажные ковры. Пляшут тучей опьянелой Над закатом комары. Я как дома в этой сказке, В этом мареве лугов, В этой пьяной звонкой пляске Жизнь поющих комаров. Здесь я в прошлое поверю, Настоящее пойму И грядущую потерю Без роптания приму. От прогалин дышат росы. Снова кончилась весна. Безответные вопросы Задает, круглясь, луна. 1907 <12 июня. Щербинка> ИЮНЬСКИЙ ЗAKAT
1 "Июньский закат преисполнен блаженным покоем..."
Июньский закат преисполнен блаженным покоем. В нем чудятся шепот свиданья и вздохи разлуки. Колышется зарево; словно вожди перед боем К последней мечте простирают багряные руки. Пылают и рдеют, потупясь, стыдливые зори. Румянец их кроток, их робкие вздохи безмолвны. Колышется зарево; словно в пурпурное море, Подняв паруса, устремляются алые челны. Мечты заревые нежней, их роптанье печальней. С трещаньем стрекоз снизошли благодатные росы. Колышется зарево; словно, склонясь над купальней, Багряная дева струит золотистые косы. 2 "После полдня золотого..."
После полдня золотого Солнце ждет на полусклоне, Небо, жемчуг ясно-бледный, Утомленно замирает. Сквозь жемчужные покровы Проступает щит пурпурный. Воздух звонок, в этом звоне Дышит солнцу гимн победный. Красный щит спустился ниже. Склон небесный розовеет, Льется ласковым багрянцем, Манит сердце к вечной дали. Реют мошки легким танцем. Провизжав, стрижи упали И рассыпались над речкой. И темнеет и свежеет. На рубиновом закате Только красное колечко. Где я? В царстве снов и сказок. Шелест лодки по купавам. Речку ивы обступили. Стаи уток, блеск заката. Весла шлепают по травам, Рвут круги болотных лилий. Встали призраки ночные. Тишиной земля объята. Небо крылья осенили. 1906 < I7 июня. Щербинка> ИДИЛЛИЯ
Уж тянулись обозы со скрипами И пылили с блеяньем овечки. А она всё стояла под липами И вертела на пальцах колечки. Нагибаясь, рвала колокольчики, Темно-синий венок заплетала, Целовала заветные кольчики, Имя тайное сладко шептала И смотрела далёко, далёко… Опускалась ночная завеса. С речки песни неслись одиноко До верхушек зубчатого леса. Шныряли летучие мыши, Зарю исчертили зигзагами, А песня дышала всё тише, Дымился туман над оврагами. Стоит она, вертит колечки, Мерцает рассеянным взглядом. Затихла песня на речке, Звезда замигала над садом. 1905 (1909) ИЮЛЬ
Смолк соловей, отцвел жасмин. Темнеет вечер всё заметней. В глуши разросшихся куртин Застрекотал кузнечик летний. Что день, то громче он поет, Как будто песней время мерит Ему ответно сердце бьем И снова счастью верит, верит. В кустах, куда ни погляжу, Чернеет глянец спелых вишен. Весь день по саду я брожу И всюду мне кузнечик слышен. 1911 <30 июля. Щербинки> БАБОЧКА
От жары смеется солнце. Распестрилося оконце, Накалилась лавочка. Мы в сторожке не скучаем: Хороша клубника с чаем. Но смотри: над молочаем Сахарная бабочка. Вьется, плавает, трепещет. Солнце жжется, солнце блещет. Дай твою булавочку. Солнце радуется маю. Тихо шляпу подымаю. Я сейчас тебя поймаю, Сахарную бабочку. Ах, с репейника на кашки, От черемухи к ромашке, В куст, где свищет славочка, Где крестовик сеть мотает, Ах, всё выше улетает И в прозрачном небе тает Сахарная бабочка. 1914 ЛОПУХ
Солнце бродит по забору. Брызжет искрами в лопух. Паутинного узору Разлетался липкий пух. Подступило бабье лето. Видно, солнцу жаль лучей. Звуки флейты и кларнета В дальних жалобах грачей. Больно колется шиповник. Гроздья алые рябин Наклонили на крыжовник За рубинами рубин. Лишь у темного амбара Ярко зелен мой лопух, И на нем сияет пара Изумрудных шпанских мух. 1911 АВГУСТ
Серый, украдкой вздыхая, Август сошел на поля. Радостно ждет, отдыхая В пышном уборе, земля. Август суровый и хмурый, Неумолимый старик, Приподымает понурый И отуманенный лик. Вот он, угрюмый и дикий, Медленно в город несет Кузов с румяной брусникой, Меду янтарного сот. Яблоки рвет молчаливо, Свозит снопы на гумно. Слышишь, как он терпеливо В наше стучится окно. Хворост, согнувшись, волочит, К печке садится, кряхтя. Что он такое бормочет? Не разберу я, дитя. Дай мне холодную руку, Дай отогреть у огня. Август сулит нам разлуку. Ты не забудешь меня? 1911 <7 августа. Щербинка> ДУБ
<Князю А. В. Звенигородскому>
Наряд осенней рощи светел. Воронин крик зловеще-груб. Я рад: опять тебя я встретил, Задумчиво склоненный дуб. Ползет и низится долина, Зияет и грозит овраг И дерзко к трону властелина Предательский заносит шаг. Владыка, удрученный днями! Ты помнишь ли былой простор, Когда над вещими холмами Впервые ветви ты простер? Гнезда орлиного хранитель! Все чаще, мчась из-за реки, Твою спокойную обитель Тревожат хищные гудки. Всё ближе фабрик жадный рокот, В нем тишь лесная умерла, Он заглушает гордый клекот Победоносного орла. 1909 <2 сентября. Щербинка> ПОЛЕТ СОКОЛА
Всего прекрасней сокола полет. Я полюбил следить за ним часами, Когда, дрожа и трепеща крылами, На краткий миг он в воздухе замрет. Горд красотой и вечно одинок, Как молния, сверкающим изломом Он мчится в горы, где ревет поток, Где древний дуб поник, спаленный громом. В изгибе крыл, в прямой стреле хвоста Идея красоты; она проста: В гармонии аккорда нет согласней. Я красоту люблю в стихе, в цветах, В наряде жен, в улыбках, в облаках, Но сокола полет всего прекрасней. 1905 <1 июня. Щербинка> ЛУНЕ
Луна, моя луна! Который раз Любуюсь я тобой в заветный час! Но в эту ночь мы встретились с тобой В стране чужой, прекрасной, но чужой. Над усмиренным морем ты всплыла. Его громада нежно замерла. Неясный вздох чуть бродит в тишине: То тихо, тихо льнет волна к волне. Над этой гладью в темно-голубом Бежит твой свет серебряным столбом И золотит небесные края. О, как прекрасна ты, луна моя! 1908 МОРЕ
Искры, сверкания, блестки и блики. Море то серое, то голубое. Плачутся чаек призывные крики. Брызжет соленая пена прибоя. Вечные моря звучат поцелуи. Вечно им внемлют у белых развалин Узкие, темные, острые туи, Внемлет им лавр, величаво-печален. Резко цикады сон полдня тревожат. Солнце пылает и жжет бесконечно. Волны утесы горячие гложут. Море с землею лобзается вечно. 1908<17 июля. Ореанда> "Над крутизной нависли глыбы..."
Над крутизной нависли глыбы. Тропинка вьется на горе. Под нею пруд: застыли рыбы В его прозрачном серебре. Холодный ключ бежит из дуба, И нежно обвивает плющ Скамью, изваянную грубо, Среди лавровых темных кущ. Вверху, на солнечном просторе, Беседка-башня замерла. Там безграничный ропот моря Приветствует полет орла. Там солнце, пьяное от зноя, Вращает в небе яркий круг, А здесь лишь вечный шум прибоя Да шелест ящериц вокруг. Брожу. Смотрю. Нависли глыбы. Скамью и дуб обвесил плющ. Испуганно сверкнули рыбы, Но тих навес зеленых кущ. Часы, как волны, идут мимо. Шуршанье ящериц вокруг. Полдневный сладкий воздух Крыма Сжигает яркий солнца круг. 1908 <17 июля. Ореанда> МОРСКОЕ КУПАНЬЕ
Плывут лениво дни за днями. И каждый день в урочный час, Хрустя горячими камнями, Я близко вижу, волны, вас. Вот тот же дымчато-зеленый Туманно-мглистых волн простор. Как свеж и чист их вздох соленый, Летящий к высям желтых гор! Светло-зеленые громады, Вспеняясь, рушатся у ног: То от рыдающей Наяды Седых Тритонов гонит бог. И между них качаясь плавно На белопенных бородах, Я сам руки его державной Широкий чувствую размах. 1908 <19 июля. Ореанда> ЛЮБОВЬ ЛЕБЕДЯ
С горы, увенчанной крестом, Есть путь к развалинам забытым. Вдоль белых стен, в саду густом, Льнет дикий плющ к горячим плитам. К пустым чертогам меж колонн Ведут заросшие ступени. Сияет праздный небосклон В полуденной дремотной лени. Цикада скрипнет под кустом И смолкнет вновь в истоме летней, И не шелохнется листом Перед дворцом платан столетний. За ним в тени плотина-мост. Мерцают воды изумрудом. Тревожно чокнул черный дрозд. Вскружились бабочки над прудом. Сюда резвиться над водой В час утра, радостный и смелый, Летал с подругой молодой Прекрасный лебедь, лебедь белый. То опускаясь, то паря, Они вспеняли воды плеском. Кипела за морем заря, Горело море алым блеском. И минул дням счастливым срок: Не стало любящей подруги. Прекрасный лебедь одинок У синих волн, на знойном юге. И неутешен верный друг: Навеки чужд подругам новым, Свершает дней печальный круг Он в одиночестве суровом. Но раз, когда восток вскипел И в море брызнули рубины, Прекрасный лебедь вдруг запел В тоске предсмертной, лебединой. И, взвившись шумно в небеса, С последним криком помертвелый, Раскинул крылья-паруса Прекрасный лебедь, лебедь белый. О лебедь, царственный певец, Любовник смерти величавый, Как мне завиден твой конец, Сияющий бессмертной славой! Как ты, хотел бы я забыть Рассудка голос лицемерный, Как ты, хотел бы я любить, Прекрасный лебедь, лебедь верный! 1908 <20 июля. Ореанда> ЛЮБОВЬ
"В лугах, при колокольном звоне.."
<О. Г. Чубаровой>
В лугах, при колокольном звоне, Я собирал весной цветы. Шел город, празднуя иконе. Сияли ризы и кресты. Неся хоругви, шаг за шагом Шел, колыхаясь, крестный ход, Большой дорогой, над оврагом, Под пенье двигался народ. В руках цветы, – стоял я, глядя, Шепча молитву про себя. Вдруг конский топ, и близко сзади Увидел я верхом тебя. Промчалось ржанье звонко-звонко, И хлыст, и бряканье колец. Храпя, под смелой амазонкой Горячий бился жеребец. А ты, задумавшись, сидела С рукой бесцельной на узде, И помню: пристально глядела Навстречу розовой звезде. Вся жизнь мгновенно промелькнула. Слились в распутье двух дорог Покой молитвенного гула И вихорь жизненных тревог. Толкались мошки над оврагом. Синея, гас зари огонь. Я всё смотрел… Спокойным шагом Шел тихо твой усталый конь. 1907 <19 марта. Москва> "Месяц замер одиноко..."
Месяц замер одиноко Над застывшим морем ржи. С поля видные далёко, Мы гуляем вдоль межи. Близок дом с заросшим садом, С группой мраморных богинь. Через мост идем мы рядом. Ночь прозрачна, воздух синь. Потянуло коноплею С огородов и полей. Рыхлой вспаханной землею Мы проходим в тень аллей. Вот скамья. Потупясь, сели. Неподвижна, как во сне, Взор испуганной газели Ты в лицо вперила мне. Лунный сад, фигуры граций, Мыслей бешеных клочки. С треском падают с акаций Пересохшие стручки. 1906 <23 июня. Тимошкино Казанской губ> "Смотрю и слушаю вокруг..."
Смотрю и слушаю вокруг. Сбежал в овраг. Вздымаюсь бодро. С березы свесился паук, Полет стрижей пророчит вёдро. Где над провалами кусты Взнеслись в огне зари последнем, С лицом Весны мелькнула ты, Зовя к вечерним синим бредням. Орешник чертит небосвод, Кривится в плясе недвижимом; Сгорая, облако плывет И тихо стонет синим дымом. Жуков гуденье, мошек звон. Весенних птиц ночные взмахи, Все на меня со всех сторон. Стою, дрожа в священном страхе. И ты! Опять, повсюду ты! Но явь слилась с дремотной бредней, Лишь искривленные кусты Чертят во мгле зигзаг последний. 1907 <31 мая. Щербинка> "Яблонь белых, белых вишен..."
Яблонь белых, белых вишен Распустились лепестки, Жук вечерний в роще слышен. Облака легки, легки. Ветер ласковый приносит Запах сосен и берез. Сердце мук блаженных просит, Сердце просит прежних грез. Но порхая, вея, вея, Ветер шепчет о другом: Вижу дом, вдали аллея, Садик липовый кругом. В белом платье, на балконе, Профиль тонкий наклоня, В черных косах, как в короне, Ты приветствуешь меня. Вишни белые, черешни, Белых яблонь аромат. Цепенеет ветер вешний. Облака летят, летят. И мечты нездешней властью, Как касатки, мчатся вдаль. Неужели с новой страстью В сердце борется печаль? Неужели утомленный, Задремавший наяву, Я, послушный и влюбленный, Снова жизнь к себе зову? 1907 <26 мая. Щербинка> СВИДАНИЕ
Давно уж тронулся горящий шар с зенита, И тени поползли и ожили в углах. Плывет медовый звон торжественно и слито: То в дальнем городе поют колокола. Там, стрелки двигая на древнем циферблате, С полудня шесть часов невидимо прошло. Застыли облака на золотом закате, И слаще полился напев колоколов. Дубы багряные, дубы сторожевые Внимают журавлей прощальный переклик. Просторы сжатых нив, румяно-огневые, Каймой лиловою туманы облегли. Заветный час настал! Походкой шелестящей По листьям розовым и желто-голубым, Склонясь, идет она прозрачной светлой чащей. Блаженно замерли багряные дубы. 1907 ПИСЬМО
<М.>
Флакон узорчатый духов любимых! Граненый твой хрусталь под лентой пестрой Напомнил мне о снах невозвратимых. Твой нежный вздох, и сладостный и острый, Вернул весенний запах дней любимых. Твоим благоухала ароматом Она в те дни, когда любовь всходила, Когда, не омраченное закатом, Впервые в жизни сердце полюбило И задышало чистым ароматом. Теперь опять над гробом, где истлела Безумно оскверненная святыня, Стон задрожал и роза заалела, И вот восстала прежняя богиня И запылало всё, что в сердце тлело. О, милый вздох! Благоухай, как прежде, Цветок любви, раскрывшийся в разлуке! Твой аромат поет мне о надежде, Зовет отдать мечту и душу в звуки И воскрешает сны, что снились прежде. 1910 <1 февраля. Москва> ЗАРЯ
Цветов коснулась ты устами. Вздохнули розы. Даль светла. Прошелестела над листами Твоя багряная стрела. В дремоте дрогнули Лилеи, Роняя сладкую печаль. Дрожа от счастья, по аллее Рассыпал лепестка миндаль. Благоуханием поющим С кадил небесных вьется дым, Над миром любящим и ждущим Волнуясь облаком седым. Но, краем ризы тронув море, Владеешь ты покорным днем, Чтоб на лазоревом просторе Расплавить золото огнем. Всё чище даль. За лирой лира Поет с воздушной высоты, В сиянии любви и мира Восходит солнце. Солнце – ты. 1910 <27 марта. Одесса> "Царица желтых роз и золотистых пчел..."
<М. Д. Нефедьевой>
Царица желтых роз и золотистых пчел, В лучах полуденных расцветшая под солнцем, Струи медовых кос я сам тебе заплел, Украсив их концы червонцем. Вот подвели коня к высокому крыльцу. Вступаешь медленно ты в стремя золотое. Фата твоя блестит и льется по лицу, Как желтое вино густое. Поводья тронула горячая ладонь. Ты мчишься. Далеко, под тканью золотистой, Как будто розовый колышется огонь, Как будто мед струится чистый. 1910 <24 декабря. Нижний Новгород> "Люблю следить твой шарф волнистый..."
Люблю следить твой шарф волнистый, Прозрачно-веющий, душистый, Под нежно-сбивчивую речь Порхающий с покатых плеч. Люблю твой взор нетерпеливый, То вдохновенный, то стыдливый. Картавя милые слова, Как нежный мальчик, ты резва. Люблю руки твоей пожатье, Твои духи, перчатки, платье, Шуршанье строгое его И даже мужа твоего. 1910 <26 декабря. Нижний Новгород> "Всё не могу забыть твой взгляд..."
Всё не могу забыть твой взгляд, Твой взгляд последний, взгляд прощальный, Наивный, ласково-суровый. На белой шее перлов ряд, На черном платье шарф лиловый. С тобой простился я печальный И навсегда унес твой взгляд. Я кудри целовал твои, Золотопенистые волны, И, опьяненный лихорадкой, Склонялся в пышные струи. Бродили тени над лампадкой, Дрожали радостно-безмолвны Широкие глаза твои. По небу облака летят. Кто гонит их нездешней силой? Зачем твой жалобно-суровый, Наивно-милый, детский взгляд Пророчит мне о жизни новой? Он здесь, мой вестник белокрылый, И сны мои летят, летят. 1911 "Тебя я встретил в блеске бала..."
Тебя я встретил в блеске бала. В калейдоскопе пошлых лиц Лампадой трепетной мерцала Живая тень твоих ресниц. Из пышных перьев опахало, В руках и на груди цветы. Но взоры детские склоняла Так робко и стыдливо ты. Когда же бального потока Запели волны, вальс струя, Как близко вдруг и как далеко С тобою очутился я! Как две задумчивые птицы, Кружили долго мы без слов. Дрожали тонкие ресницы, Был сладок аромат цветов. С тех пор все чаще, в обстановке Постылой жизни холостой, Я вижу тень твоей головки И два узла косы густой. В толпе чужой, в тревоге светской, Среди бесчувственных невежд, Все видится мне профиль детский, Все помнится мерцанье вежд. 1906 "Под дальний бой перепелов..."
Под дальний бой перепелов Мечтаю на скамье вечерней, Слежу за бегством облаков. Забилось сердце суеверней. Опять я счастлив и влюблен, Опять зарею жизнь сгорает. Гляжу на стройный, легкий клен: Он мне ее напоминает, В саду уж смётаны стога. От яблонь тянет диким медом. Заря туманит берега. К ней облака идут походом. Опять коснулась благодать Моей души, немой и черствой. Скиталец сумрачный, опять, Блаженствуя, любви покорствуй И знай: всё счастие твое, Всё упоенье жизни новой – В ее глазах, в устах ее И в золоте косы медовой. 1911 <8 июля. Щербинка> ЖАСМИН
<Н.> Ты как жасмин. Любимый мой цветок, Вздыхающий и вкрадчиво и сладко, Он в сердце льет глухой волшебный ток. В нем нега томности, в нем страсти лихорадка. О, нет, недаром схож жасмин с крестом: Неодолима дышащая сила И в белых лепестках, и в венчике густом, Как золотое папское кропило. Не от него ль, скажи, душистых чистых рос Живые брызги с летних зорь летели, Чтоб золотом чуть видимых волос Вдруг заблестеть на нежном этом теле? Не умертвит его холодный май. Июнь его хранит, ленивый и счастливый. Благоухай, любовь, благоухай! Ты и жасмин, жасмин и ты – мои вы! 1911 <14 июня. Щербинка> "Росистый спит в саду бурьян..."
Росистый спит в саду бурьян. Усталый месяц плакать хочет. Один кузнечик, быстр и рьян, Звенящим криком воздух точит. И слышу я, закрыв глаза, Как, разбежавшись говорливо, Ко мне далекая гроза Торопит шумный бег прилива. И вижу я, закрыв глаза, Сквозь голубое пламя свечек, Как светит моря бирюза. Звенит, звенит ночной кузнечик. В подводном царстве голубом Мой грот синеет тихой урной. В его мерцании рябом, Журча, дрожит хрусталь лазурный. Гляжу, глаза полуоткрыв, На волны бирюзы белесой И жду: не мчит ли мне прилив Русалки золотоволосой. 1911 <24 июля. Щербинка>
