Очень часто им становится, к ужасу родителей и воспитателей, отпетый второгодник или уличный хулиган. Для захвата доминантного, положения иногда достаточно стать обладателем какого-нибудь символа исключительности или превосходства игрушки, которой нет и не может быть у других, оружия (пусть даже бездействующего, но не игрушечного), удачно вставляемых рассказов о дальних и экзотических местах, где он был, а другим не бывать, и т. д.
Символы, потенциально достижимые всеми отличник, прекрасный скрипач, начитанный, здесь не – проходят. Всеобщее восхищение символом исключительности переносится и на обладателя этого символа и может начать повышать ранг подростка без усилий с его стороны: вступающие с лидером в конфликт заранее сомневаются в себе, а тот, кто не верит в победу, всегда проигрывает состязание в агрессивности. У счастливчика же от победы к победе уверенность растет.
Этологи любят изучать иерархию на молодых петухах, которые очень агрессивны и быстро образуют иерархию. В одном эксперименте ловили самого жалкого, забитого петушка из группы, приклеивали на голову огромный красный гребень из поролона символ исключительности и Спускали обратно в загон. Петушок не знает, что у него на голове, и поначалу ведет себя по-прежнему забито. Но подбегающие клюнуть его другие петухи видят на нем огромный красный гребень и пасуют. Раз за разом обнаруживая их неуверенность, петушок надувается, поднимает голову, выпячивает грудь и таким образом, без сопротивления, шаг за шагом восходит на вершину иерархической лестницы.
Однако человек иерархичен до старости и, став взрослым, воспринимает в себе эти инстинктивные позывы очень серьезно. Субъективно он придумывает для них массу объяснений и оправданий кто низких, кто бытовых, а кто и очень возвышенных.
Иерархическое построение людских группировок неизбежно для нас. Всякий раз, когда мы хотим навести порядок в группе людей, мы берем за основу принцип соподчинения. Человек, стихийно получивший руководящее положение в группе, если он не только доминантен, но еще и умен, талантлив, порядочен, обеспечивает всей группе большой успех. Но беда в том, что доминантой может стать и человек очень опасный для общества, аморальный и даже психически больной.
Ее воплощали по-разному. В одних случаях сильно выделявшихся людей толпа подвергала остракизму, убивала. В других предлагалось вообще запретить всякое соподчинение как отдельным личностям, так и всей группе, в результате получалась анархия, которая неизбежно приводила к самой максимальной власти грубой силы. Единственно приемлемым оказался путь, на котором неизбежность иерархического построения, как того требует биологическая сущность человека, принимается, но вместо стихийных иерархов ведущее положение занимают люди, выбранные или назначенные группой с учетом качеств их разума и морали.
Некоторые выдающиеся этнографы прошлого века представляли себе первобытное общество как некий золотой век полного равенства. Этот миф и сейчас еще присутствует в школьных учебниках. Но теперь мы знаем, что это не так. Первобытные группы строились по иерархическому принципу и жизнь в них была разной в зависимости от того, какими оказывались иерархи мудрыми, сильными вождями, свирепыми громилами или бесноватыми колдунами.
Это инстинкт. Но разум говорит иное. Потакая агрессивному человеку, мы в дан ной ситуации действительно выручаем себя, так как нападающий, подчиняясь инстинкту, сменит гнев на милость. Но в следующий раз с нами, а также с другими людьми забияка будет еще агрессивнее и, чтобы умиротворить его, потребуется еще большая уступчивость. Разумное поведение заключается в том, чтобы как южно сильнее и всегда давать отпор агрессивной личности. Причем лучшее данном случае оружие то, против которого у агрессора нет врожденной программы: одновременный отпор нескольких людей, каждого из которых он считает слабее себя. В школах, гимназиях, бурсах и тому подобных группах мальчишек-подростков был свой грубый, но очень эффективный метод лечения доминант «темная».
Тогда нам кажется, что нас в чем-то все время ущемляют, недооценивают, недодают. Что с нами ведут себя недостаточно почтительно, не уважают, смеются за спиной, нас это раздражает, злит, и мы хотим постоять за себя. И вскипает гнев, и находит себе объект, и произойдет скандал, в котором мы не уступим, пока не разрядимся.
Субъективно наш разум оценивает сие неверно, он находится во власти рожденной программы. Агрессивному человеку действительно очень трудно, почти невозможно сдержать свой гнев. Хуже того: валимы сдержим его, он переадресуется на другой, еще менее виновный объект.
Прежде всего заставьте себя по-доброму думать о слабом человеке: что он в общем-то хорошо относится к вам, что он когда-то что-то сделал для вас, что у него маленькие дети, больная мать и т. п. А затем вспомните, что вы так и не решились что-то сказать человеку сильнее вас, а пора бы.
И идите, скажите. Прирожденные администраторы высокого класса, подавив гнев на подчиненного, идут к начальнику, чего-то добиваются для подчиненных, и агрессивность снимается. Во-первых, они расходуется на преодоление сопротивления вышестоящего. А во-вторых, превосходство над подчиненным продемонстрировано, но в форме для него не обидной и даже приятной.
В нас, к сожалению, есть еще довольно много неприятных инстинктов, которыми вечно борется общество и всю жизнь каждый из нас.
Вы вольны принимать одну из этих точек зрения, но в любом случае теперь вы не можете не учитывать знаний, полученных этологами.
Этологи обнаружили у животных, как высших, так и низших, большой набор инстинктивных запретов, необходимых и полезных им в общении с сородичами. К. Лоренц пятьдесят с лишним лет назад, открыв первые из них, решился написать «Мораль в мире животных».
Вы не хотите, чтобы она ела без разрешения пищу, которую может найти в доме, пожалуйста, она не ест. Вы не хотите, чтобы она справляла нужду в доме, пожалуйста, она будет терпеть, пока вас нет дома. Вы не хотите, чтобы она запрыгивала на стол, стул или кровать, она не будет этого делать. Нельзя играть игрушками вашего ребенка, такими соблазнительными для нее, она вздохнет и не будет. И главное, она переживает, если нарушила ваш запрет, просит простить ее. Более того, она может сама запрещать то же своим щенкам.
И помимо продуманной нами для нее этики. Мы видим в собаке ее собственную мораль во многом совпадающую с нашей. Нам нельзя бить женщину, ребенка пес не может применять силу к щенку. Нужно выручать друга в беде и наша собака умрет за друга. Нужно защищать своих, свой дом так же поступает и собака. Если друг расстроен, мы чувствуем потребность видеть это, обласкать его и наша собака наделена той же чуткостью. Нельзя лгать, обманывать, скрывать и собаке противен обман. Если обидим, мы извиняемся и собака тоже. Трус презренен для нас обоих, и оба мы уважаем храбрость. И так далее, и так далее. Более того, хороший человек перед хорошей собакой чувствует себя немного виноватым: ее устои кажутся сильнее и бескомпромисснее. «Благородное животное», говорят люди.
«У сильного животного сильна и мораль» говорит К. Лоренц.
«Не убей своего» первый запрет очень многих видов. Для одних «свои» это любые особи собственного вида, для других только члены своей группы, лично знакомые или носящие общий отличительный признак группы. У последних тогда обязательно есть программа «различай всех на своих, к которым запреты применяй абсолютно, и на чужих, к которым применение их не строго обязательно». Человек среди этих видов. Раньше все было просто: свои это наше стадо, а все остальные чужие. Мир человека стал неизмеримо сложнее, а мы все ищем своих и чужих: родные не родные, соседи не соседи, земляки не земляки, одноклассники не одноклассники, соотечественники иностранцы, единоверцы-неверные, и так без конца.
Для соблюдения этого правила у животных существует масса забавных и красивых ритуалов подхода, демонстрации намерений и силы.
Более того, у хорошо вооруженных природой животных есть запреты применять смертоносное оружие или убийственный прием в драке со своим. Волк может убить оленя и даже лося одним ударом, клыками разорвав горло или брюхо. Но в драке с другим волком он этих приемов применять не имеет права. Он бьет сородича-противника открытыми зубами по губам, разбивая их в кровь. Очень больно, достаточно, чтобы выиграть психологически и «по очкам», но не смертельно. Лев, наскочив на быка сбоку, одним ударом лапы ломает позвоночник, а кривыми ножами-когтями делает огромную рану на боку. Но два дерущихся льва не смеют применять этот «коронный удар». Они бьют друг друга когтями по ушам. Тоже очень больно, но тоже не смертельно. Собаке или другому врагу не своего вида кот норовит попасть когтями в глаза и часто достигает успеха. Когда дерутся два кота, удары сыплются градом. Но среди бродячих котов-драчунов почти нет одноглазых. Уши же изодраны в клочья. Олень, защищаясь от хищника, норовит ударить его рогами в бок, и этот удар страшен: несколько копий сразу пронзают тело. Но в драке с оленем же он бьет его по рогам или, сцепив рога, заставляет опустить голову и пятиться. Грохот боя слышен на весь лес, а соперники невредимы.
В стычке один из них устанет и отступит раньше, чем противник его убьет. Поэтому у человека, как и у многих других слабовооруженных животных, почти нет врожденных ограничений для действия в драке. Они были не нужны. Но человек изобрел оружие и оказался редчайшим существом на Земле: он убивает себе подобных. Мы пытаемся компенсировать отсутствие врожденного запрета воспитанием: в драке не хватай в руки что попало, особенно орудие защищаясь, не превышай меры, стыдно вооруженному конфликтовать с безоружным… А оружие все совершенствуется и накапливается, а люди убивают друг друга все в большем и большем количестве… Плохо, оказывается, разуму, когда он не обуздан инстинктом. Будь он у нас сильным, мы бы решали мировые конфликты турнирами.
Как проигравшему остановить распаленного в драке победителя? Отбор нашел блестящее решение: пусть слабый предложит сильному нарушить запрет. И запрет остановит его. Проигравшие волк, лев олень вдруг прыжком отскакивают от противника и встают к нему боком, в положение, самое удобное для нанесения смертельного удара. Но именно этот-то удар противник и не может нанести. Пробравший мальчишка закладывает руки за спину и, подставляя лицо, кричит: «На, бей!» Даже для нас, людей, в которых запрет очень слаб, это действие впечатляюще. Этот мальчишка ничего не слышал Библии, в которой еще несколько тысяч лет назад безвестный психолог написал загадочную фразу: «Если ударят по одной щеке подставь вторую». Зачем? Да чтобы не ударили еще! Тьма комментаторов не могли понять то, что волк объяснил бы нам с ходу.
Животное, защищающее свою территорию, свой дом, свою самку, своих детенышей, обычно выигрывает в конфликте даже с более сильным. И не только потому, что отчаяннее обороняется или нападает, но и потому, что противник заранее ослаблен. Его агрессивность сдерживается запретом тем самым запретом, который когда-то люди сформулировали как «не пожелай ни дома ближнего своего, ни жены его…», а современные юристы называют неприкосновенностью жилища, яичной жизни и имущества. Очень забавно наблюдать, как ссорятся птицы – два самца-соседа на границе своих участков: по очереди проигрывает тот, кто залетит на участок другого.
В некоторых случаях можно предполагать, что это совпадение чисто внешнее. Что моральная норма у человека возникла на разумной основе и случайно оказалась похожей На инстинктивный запрет животного. Но по крайней мере часть наших так называемых общечеловеческих норм морали и этики генетически восходит к врожденным запретам, руководившим поведением наших предков, в том числе и дочеловеческих. И стесняться этого не нужно. Как не нужно, кокетливо считать себя сверхсуществом, забывая не только свое происхождение, но и то, что человек разумное животное.
Семье, правда, легче. Основу благополучного развития своих детей и внуков мы с вами закладываем более или менее правильно, независимо от господствующей идеологии, потому что эта идеология не может лишить нас главного оружия непроизвольной, инстинктивной любви к детям.
Раньше мы могли верить, что «там все в порядке», а теперь? И если вам сейчас что-то «сжало сердце», то это опять инстинктивная программа сработала программа сопереживания.
Недаром древнеримский философ Сенека утверждал, что сопереживание противоречит разуму, что оно иррационально. А раз так от него надо освобождаться. Рационалистически воспитывая в этом духе своего ученика Нерона, Сенека поплатился: ученик, повзрослев и став императором, велел своему воспитателю умереть. Это было далеко не единственное злодеяние рационалистически воспитанного Нерона: за ним числится и убийство собственной матери.
Они нужны учителю и врачу, психологу и социологу без них трудно воспитателю, офицеру, тюремщику, судье, администратору. Очень хотелось бы, чтобы для пользы всего человечества ими обладали политики. Но самое главное они нужны каждому из нас, ведь у всех есть или будут дети, младшие братья, внуки.
Природа наделила их самым долгим среди живых существ детством, чтобы они могли, овладевая своими инстинктами и учась, пройти за полтора десятка лет огромный путь от прачеловека до современного человека. Они способны пройти его сами, без нас, страдая и ошибаясь. Но путь их будет прямее, а результат выше, если мы будем любить и понимать наших детей такими, какими их создала природа, а не такими, какими их рисует наше воображение.
ВСТРЕЧА С БАНДОЙ
Древние египтяне причисляли павиана к священным животным, потому что на заре он поднимается на открытое место и при восходе солнца воздевает к небу руки, громко ревет и кланяется. Священно животное, подобно человеку поклоняющееся солнцу… Все логично. Через тысячелетия этология внесла лишь одну поправку: не павиан поклоняется солнцу, подобно человеку, а человек подобно павиану. Ибо кричать на заре общее свойство приматов. Впрочем, не только приматов, но и некоторых других животных, особенно птиц. («Ночь с ее опасностями миновала! Слышите? Я жив! А вы?» и крики соседей оглашают округу. Вот коммуникативное содержание утренних криков.)
Для жителей Севера гомон леса это птичий гомон. В тропиках же все перекрывает рев обезьян. Это самые шумные млекопитающие. Лес время от времени оглашается групповыми криками потрясающей силы. Обезьяны приходят в возбуждение, трясутся, подпрыгивают, сотрясают деревья. Цель такого демонстративного поведения (как называют его этологи) показать соседним группам мощь и единство своей группы. После участия в демонстративном шуме каждый член группы чувствует себя увереннее, особенно если его группа перекричала соседние.
Одна из них потребность в групповых пошумелках.
В ритмичных грохоте, выкрике, топоте движениях боевой группы мужчин любой без труда узнает ее прародительскую основу. Через ритмический шум до воинов по бессознательному каналу приходит ощущение единства и силы, а до их противников, тоже по бессознательному каналу, смятение и ужас.
Нуждаемся мы и в мирных пошумелках собрались свои, и все говорят друг другом громко, оживленно и не важно чем. Каждый участник чувствует это ему очень нужно, но выразить почему трудно: пошумели, погудели и разошлись. Разуму мало что дало, а вот душе, настроению стало лучше. Это одна из многих доразумных форм общения, речь в ней принимает участие, но не как средство передачи информации, а как средство общения.
Пошумелки на стадионе (с подпрыгиванием, криком, топотом, грохотом, треском трещалок, воем дудок) происходят вообще без речевого общения, в нем не нуждаются. Здесь важно соревнование в шуме своих и чужих. Возбуждение так велико, а чувство единства становится так сильно, что болельщики одной команды (друг с другом незнакомые), бывает, всей массой бросаются на болельщиков другой команды. Так случалось в Древнем Риме, так происходило в современном Лондоне у народов, уважаемых за их разумность и выдержку.
Мы все умеем это делать инстинктивно: вспомните чудо рождения единого ритма из шума аплодисментов в зале или на митинге. Как бы против закона об энтропии тысячи незнакомых людей, не договариваясь, в течение нескольких десятков секунд синхронизируются.
Если согласиться с тем, что ритм первооснова музыки, то мы должны понимать, что способность создавать ритм и эмоционально на него реагировать передалась нам с генами дочеловеческих предков, что в этом мы едины с приматами.
«Музыка» (в такой ее расширенной трактовке) очень важное доречевое средство общения. Ладони, пятки, голос и Подходящие предметы ее инструменты, которые всегда с нами. Ребенок пробует (играть в «ладушки» раньше, чем начинает говорить.
В маленьких детях потребность в пошумелках, попрыгушках очень сильна. Уже в доречевом возрасте они знают, как это делать, и делают точно так же, как все утеныши приматов: топают, кричат, подрыгивают, стучат предметами. Они сходятся по нескольку человечков и устраивают прекрасно ритмизированную пошумелку.
Кто рос в военные и первые послевоенные годы, когда подросткам были недоступны музыкальные инструменты и звуковоспроизводящие устройства, тот может вспомнить проходившие по дворам или улицам ватагу ребят, оглушительно стучавших в старые кастрюльки, листы железа, трещавших палками по заборам, барабанивших по водосточным трубам и ритмично выкрикивавших нечто почти нечленораздельное. Разгонят их в одном месте они соберутся в другом. Или заберутся на жестяную крышу и устроят, стуча по ней, жуткую пошумелку.
А кто рос в еще более давние времена начала пионерии, тот помнит, как привлекательно для ребят было шествие отряда по улицам городка, время от времени нарушавшее его жизнь ревом горна и грохотом барабанов, ритуализированные по шум елки, да еще такие, что взрослые боялись их пресечь. (Я говорю здесь только о бессознательном пласте пионерских шествий. Но и их сознательный девиз дорогу молодым строителям нового мира был, как станет ясно из дальнейшего, в струе мотивации этой формы подросткового поведения.)
Они будут шуметь ими. Просто шуметь? Конечно, нет, они же не обезьяны, многие из них в музыкальной школе учатся. Они будут шуметь музыкой. Отныне их сходки останутся, с одной стороны, пошумелками обязательно громко, обязательно коллективно, обязательно с ритмичными телодвижениями, обязательно участвуют только «свои», обязательно эпатированием взрослых, а с другой стороны, станут музыкальным действом. С особой, собственной музыкой.
Во-первых, они живут не на деревьях, а в наполненном музыкой мире, во-вторых, музыкальные способности, как известно, встречаются часто и проявляются очень рано. Чайковский, например, в шесть лет ночью бегал к роялю сочинять пьесы. Миллионам потенциальных Чайковских нет места в современном обществе. Но они родятся с жаждой творить музыку. И творят. Для кого? Для подростков, для их пошумелок. Взрослым профессиональным композиторам занять эту нишу трудно (не поймешь, чего дети хотят, музыка ли это вообще, да и условия здесь жесткие: не пришелся ко двору отваливай).
Что для пошумелки не обязательно иметь музыкальные инструменты или звуковоспроизводящую технику, но с ними получается пошумелка, воздействующая на подростков во много раз сильнее, чем без них. Что пошумелка механизм бессловесного, внеразумного общения и единения, и она тем сильнее действует, чем громче, чем больше в ней участвует подростков, чем активнее они в ней участвуют и чем на большее число органов чувств она воздействует ритмическим звуком, вибрацией и мельканием.
Текст песен тоже должен быть на до-разумном уровне повторяющиеся слова-знаки для шаблонных понятий, подобие мелькания дорожных знаков, когда едешь автомобиле. Вы, наверное, уже поняли, читатель, что подросток в экстазе пошумелки, с одной стороны, по-прежнему остается современным разумным человеком, а с другой стороны, он охвачен древним инстинктом и извлекает из него первобытное наслаждение.
Кроме того, только во второй половине XX века впервые в истории человечества громкие музыкальные инструменты и средства воспроизведения звука бесконтрольно со стороны взрослых и массово оказались в руках подростков. К тому же средства коммуникации обеспечили им возможность слушать пошумелки не только соседних групп, но и всего мира. При этом неизбежно происходит унификация музыки пошумелок с доминированием самых пошумелистых.
К этому нужно добавить, что вне пошумелки подросток может слушать ту же музыку или иную совсем по-другому, точно так, как люди слушают ее обычно. И талантливые композиторы поп-музыки знают это. Поэтому они стремятся создавать произведения, ориентированные сразу и на пошумелки, и на прослушивание. Отсюда у их музыки много обычных поклонников как среди молодежи, так и среди взрослых.
К разным по-разному. Пошумелки взрослых, даже если они нам мешают, мы пресекать побаиваемся. Нужно быть очень агрессивным соседом, чтобы пойти разогнать чужую свадьбу. Мы выходим из положения тем, что выработали правила где и когда пошумелка допустима, а где и когда она нарушение порядка.
К пошумелкам маленьких детей мы снисходительны. И конечно, мы их нисколько не боимся. Надоели разогнали. Разгон, если надо, детской пошумелки мы ощущаем как наше неотъемлемое право даже долг.
К пошумелкам полувзрослых мы нетерпимы. Наша реакция на них, с одной стороны, как на детские пошумелки: если не нравятся, хочется разогнать. Но с другой стороны, как на взрослые пошумелки: мы их разогнать боимся.
Взрослый человек попадает в состояние раздвоения, чувствует бессилие, и это его раздражает еще больше.
В душе мы чувствуем, что да, но сознаться в этом трудно, да и «ничего такого они не делают». Может, для них самих? О, ну конечно (это оказывается так спасительно!), ведь они же дети. А за детьми нужно следить. Но раз это детские пошумелки и они нам не нравятся, значит, мы должны, обязаны их разогнать. Но дети-то вон какие вымахали. Одному поди разгони.
Заметьте, мы зовем на подмогу, исходя из смутных и противоречивых ощущений. Мы не умеем ответить на вопрос: что грозит и кому? Более того, мы никак не разберемся, что нам не нравится: то ли что они собираются вместе, то ли что слушают музыку, то ли не нравится сама музыка. Кого сечь? Подростков? Музыку? Постыдно было бы высечь музыку, если виноваты подростки. Но если виновата музыка, то сечь подростков злодеяние. А если вообще все померещилось?
Парадокс в том, что действительно угрожают, но осознанных мотивов угроз у них нет. Главное здесь не сваливать все в одну кучу. Попробуем сперва отделить музыку. Их музыка, конечно, не угрожает ни вам, ни им. Если вам не нравится именно музыка, то не переносите свою неприязнь на тех, кому она нравится. Это воздухом мы обязаны дышать одним, а музыку каждый может слушать кому какая нравится.
За чистоту музыки нельзя бороться теми же методами, как за чистоту воздуха. Музыка не может вредить. Ее нельзя сделать тлетворной, как атмосферу. Если же вам не нравится то, что молодежь группируется, то какого типа группы вам не нравятся? Ведь прежде всего молодежь легко объединяется в сознательные движения с целями, идеологией и лидерами. Кроме того, она способна образовывать (часто на полубессознательном уровне) «банды» с неясной целью, лидером и очень жесткой структурой соподчинения членов и, наконец, «клубы» без активных целей, без лидерства и без соподчинения.
Групповые демонстрации не единственная, а одна из многих форм группового поведения животных. Другая норма такого поведения «клубная», как Называют ее этологи. «Клуб» охватывает один слой социальной структуры животных одного вида. Наиболее распространены «клубы» неполовозрелых самцов, «клубы» холостых самцов, но бывают и «клубы» самцов, занимающих высокий ранг в иерархии. Суть «клуба» состоит в том, что несколько, а иногда и очень много особей одного ранга собираются вместе и на время сборища уединяются от других членов животного общества.
В «клубе» ничего явно полезного не делают (разве что чистятся, притом у некоторых видов, в том числе у многих обезьян, взаимно). В «клубах» проводят свободное время: либо отдыхают, либо играют, либо общаются, (каждый вид как умеет), либо просто чинно сидят. У тихих видов «клубы» тихие, у шумных шумные.
В городах можно наблюдать «клубы» воробьев, слетающихся временами в куст и то оживленно чирикающих, то замолкающих, «клубы» ворон на деревьях в парке тоже шумные, но более степенные (не путайте их с коллективными ночевками) и кое-где «клубы» чаек на голой земле, отмели и т. п. Есть еще «клубы» у, собак. К сожалению все это как раз самые неподходящие для примера случаи.
Биологическое значение «клубов» разнообразно. Они являют собой и безопасное место отдыха под коллективным при-. смотром, и место, где реализуется потребность в игровом поведении, и место отдыха от напряженных иерархических отношений доминирования подчинения, и место самоустранения на время из общества пока ему ненужных, «резервных» молодых самцов.
У одних видов «клубы» открыты для всех особей данного слоя, у других есть и закрытые, там все «свои», все знают друг друга. Новичка в такой «клуб» принимают, но прием сопровождается целой церемонией знакомства. Участникам «клуба» нечего делить (ведь здесь не живут, е питаются), не из-за чего ссориться кроме места в «клубе»). Неудивительно, то отношения животных в «клубе» мягче, ем вне его.
Более того, естественный отбор давно закрепил этот статус в форме инстинктивных ограничений на проявление агрессивности и демонстрацию ранга, пока животное находится в «клубе». Кстати, у некоторых живущих поодиночке видов животных, наоборот, имеются места сбора, куда можно явиться, чтобы принять участие в турнирных стычках (внешне очень яростных, эмоциональных, но тоже проходящих по очень мягким правилам). Вы могли наблюдать такие сборища кошек.
– есть известное всем членам уединенное от посторонних место сбора;
– никакой цели, кроме отдыха и развлечения, сборище не имеет;
– посещают его по потребности;
– собираются равные, часто просто ровесники;
Поделиться книгой: