Падение царского режима. Том 4

[Сообщение о 50.000 руб., сделанное Протопоповым А. Ф. Керенскому при аресте. Письмо Мануйлова к Штюрмеру с проектом устройства особой разведки. Разговоры с Распутиным о политических событиях. Подготовка назначения Щегловитова председателем государственного совета. Просьба Маркова 2 об увеличении субсидии. Разговор с ним о равноправии евреев. Поездка С. Г. Лунц в Копенгаген. Уплата ей жалованья. Просьбы евреев о разрешении им права жительства в столице. Дело о продаже С. Г. Лианозову прав на каменноугольные земли. Шифлер. (16 августа)]

1) 27 февраля с. г. я пришел в Государственную Думу, где был арестован А. Ф. Керенским. Я передал ему ключ от ящика от рабочего письменного стола в кабинете министерского дома и сказал, что в ящике лежит ключ от несгораемого шкафа, в котором находится военный шифр и 50.000 руб., принадлежащие В. С. Татищеву. Тогда я не подозревал, что Татищев, может быть, дал мне фальшивые деньги; при этом я оговорился, — следовало сказать: «которые я занял у Татищева», теперь, когда это подозрение у меня явилось, я считаю себя обязанным на свою оговорку обратить внимание г.г. членов Следственной Комиссии. Деньги, которые передал мне Татищев, были завернуты в газетную бумагу и перевязаны веревочкой, я их не развертывал и не считал. Судя по величине пакета, он мне принес 50 тысяч руб. не крупными ассигнациями.

2) Разбирая бумаги, оставшиеся после А. А. Хвостова, я нашел в правом ящике рабочего письменного стола, в кабинете, письмо Мануйлова к Б. В. Штюрмеру и проект Мануйлова об устройстве особой разведки. В своем письме Мануйлов говорит, что Штюрмеру, как председателю совета министров, необходимо быть широко осведомленным во всем происходящем. Предлагает ему для этого устроить при председателе совета министров особую постоянную разведку, состоящую всецело в его распоряжении. Проект устройства таковой он предлагает на усмотрение Штюрмера; говорит о своей ему преданности, указывая, что представленный проект является следствием таковой. Самого проекта я не читал, письмо же прочел без особого внимания. И. Я. Гурлянд мне говорил, что Мануйлов представил Б. В. Штюрмеру проект особой при нем разведки, надеясь сам ею заведовать. Подробностей я не расспрашивал. Гурлянд бранил Мануйлова, называл его взяточником и мошенником, осуждал Штюрмера за его близость к Мануйлову. Проект Мануйлова и его письмо к Штюрмеру я оставил в правом ящике стола, где они находились все время, пока я был в министерстве. Я получил от Мануйлова письмо, в котором он просил меня во время следствия по его делу запретить печати бранить его. Письмо я оставил без ответа. Просьбу его не исполнил. Письмо положил в правый ящик стола.

3) Е. В. Сухомлинова обратилась ко мне по телефону с аналогичною просьбою. Я обратил внимание сенатора Н. В. Плеве, ведавшего вопросами цензуры, на нежелательность бранных газетных заметок про В. А. Сухомлинова.

4) Я часто высказывал Распутину свое мнение по поводу происходящих политических событий. Я желал, чтобы через него мои слова доходили до царя и царицы. От Распутина я знал об их настроении, предстоящих переменах в составе правительства, получал и другие сведения, которые меня интересовали. В начале декабря я говорил ему про оппозиционное настроение в государственном совете. Около 10 декабря 1916 г. я слышал от Распутина, что И. Г. Щегловитов будет назначен председателем совета министров вместо А. Ф. Трепова, которого уволят. Я поехал к Щегловитову и сказал ему, что он скоро получит предложение быть либо председателем совета министров, либо председателем государственного совета. Спросил его, какое из двух назначений он бы предпочел? Поступил я так, чтобы знать, какой доклад сделать царю о Щегловитове и чтобы сблизиться с ним заранее, до его назначения. Щегловитов мне сказал, что в председатели совета министров он не пошел бы, но что быть председателем государственного совета — его мечта; что это будет его последняя служба царю и родине; указал на трудность предстоящей работы в виду охватившего совет либерального настроения, что для создания вновь правого большинства надо, по крайней мере, 15 голосов; я высказал ему надежду, что он получит желаемое им назначение. Дня через три Распутин говорил со Щегловитовым по телефону. Разговор, как мне сказал Щегловитов, касался его назначения. При докладе царю я сказал, что необходимо восстановить правое большинство в государственном совете, для чего правым надо прибавить 15 голосов; что блок большинства Государственной Думы и государственного совета фактически создаст однопалатную систему, что Куломзин болен и не умеет остановить резких выступлений некоторых членов в совете, что в переживаемое время нужны такие люди, как И. Г. Щегловитов. Царь ответил, что он уже думал о Щегловитове, который стал в последнее время мягче, чем был. Я сказал, что я тоже это заметил. Царице, которой я часто вкратце рассказывал свои доклады царю и полученные указания, я тоже сказал о Щегловитове. К январю 1917 г. он был назначен председателем государственного совета. Я советовал ему представиться царице и получить ее доверие, говорил, что он оценит ее ум и характер и ее влияние на царя, говорил, что она опора правых. Щегловитов моему совету последовал, царица отнеслась к нему хорошо. Я говорил ему, что надо бывать у Вырубовой. Был ли он у нее — не знаю. По моей просьбе, Щегловитов провел Куколь-Яснопольского в члены государственного совета. Куколь назвал Щегловитова головою «правого» дела, а про меня говорил, что я стал «сердцем» этого дела. Царь однажды спросил меня, с кем я чаще всего советуюсь о делах? Я ответил, что со Щегловитовым. Царь сказал: «Это хорошо, он человек опытный и большой государственной мудрости».

5) Н. Е. Марков, говоря мне о недостаточности получаемой им субсидии, просил сказать царю, пусть он возьмет 500 тысяч из военного фонда, тогда можно будет что-нибудь сделать. Я отказался передавать царю этот совет. Увеличить субсидию я тоже сказал, что не могу. То, что дается, должно поддержать кадры монархического союза, а когда придет время и надо будет бросить деньги сразу в то или иное место, тогда посмотрим, — можно будет испросить новую ассигновку, даже в миллион рублей. Я сказал Маркову, что ни он, ни я прежде не думали, что настанет время, когда мы будем единомышленниками. Серьезно ни об ассигновке в миллион рублей, ни о своей крайней правизне я не думал, — сказал это, чтобы сказать Маркову приятное.

Марков говорил, что правых беспокоит мое желание дать евреям равноправие. Я ему сказал, что беспокоиться нечего, что я хочу сделать это постепенно, что пускать их теперь в деревню не считаю возможным, но что пересмотр еврейских законов считаю нужным, что дать им некоторые льготы тоже необходимо.

6) К показанию своему о С. Г. Лунц должен добавить, что весною 1916 г. она обратилась к В. В. Лысогорскому с просьбой разрешить ей выезд заграницу. Она хотела ехать к своему мужу в Копенгаген, где он служил в коммерческой конторе (названия не знаю), разрешение ей дано не было. Она просила меня поддержать ее просьбу. Я это сделал. Лысогорский мне сказал, что он и сам думал выдать ей заграничный паспорт, а после моей просьбы сделает это с удовольствием. В марте или апреле С. Г. Лунц выехала заграницу. Она вернулась осенью вместе с мужем. Г-жа Лунц была знакома с Д. Л. Рубинштейном. Я познакомил ее с Карауловым, который, по моей просьбе, два раза отвозил ей по 250 руб. жалованья, которое я ей платил, как агентше по общественной разведке, хотя еще о своем намерении дать это поручение я ей не говорил. Говорил ли ей об этом П. Г. Курлов — я не знаю.

7) Около 20 февраля с. г. В. В. Лысогорский мне сказал, что, получая прошения евреев о разрешении им права жительства в Петрограде с моею надписью «разрешить», он им дает просимое разрешение, не сообщая, как он выразился: «туда». Я тогда же понял, что он намекает либо на особый отдел генерального штаба, либо на контр-разведку; точно не знаю и теперь, куда надо было сообщить, но ничего ему не сказал и не спросил объяснений.

8) К своему показанию по делу продажи мною С. Г. Лианозову прав на каменноугольные земли, арендованные кн. М. М. Мышецким и Ко, я должен добавить следующее: А. Н. Кодзаев[*] был мною назначен начальником отделения в департамент духовных дел. Раньше он был директором реального училища в гор. Никольске, Вологодской губ. Он пять лет имеет мою доверенность и вел за меня переговоры по продаже дела кн. Мышецкого и Ко Лианозову. Дело это предполагалось акционизировать, я обещал Лианозову участвовать в деле и после его акционизации. Приняв назначение, я вышел из дела Мышецкого-Лианозова, поручив все расчеты за меня Кодзаеву. В декабре дело было куплено Лианозовым. Кн. Мышецкий и Ко получил с Лианозова 100.000 руб. Мою часть из этой суммы — около 28 тысяч — Кодзаев передал мне в декабре 1916 г. и январе с. г. Никаких договоров с Лианозовым у меня не заключено, и о моем отказе участвовать в деле Лианозов поставлен в известность через Кодзаева. Что сделано после получения мною своей части прибыли от продажи, — я не знаю. Судьба дела мне неизвестна. В том же показании я говорю о Шифлере, выступившем комиссионером в деле продажи прав на аренду кн. Мышецкого и Ко Лианозову. В. П. Носович мне сказал, когда в июле 1916 г. увидел Шифлера у меня, что он подозревается в шпионаже и причастен к делу В. А. Сухомлинова; советовал мне не быть с Шифлером в общении. Не желая расстроить дела, я все же допустил Шифлера комиссионерствовать. Видел его четыре или пять раз по этому делу. Будучи уже в министерстве внутренних дел, я видел у бывшего министра юстиции Н. А. Добровольского картограмму лиц, окружавших В. А. Сухомлинова и заподозренных в шпионстве. В их числе был и Шифлер.

А. Протопопов.

XIII.

Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.

Дополнительное показание.

[Возвращение из заграницы в 1916 г. и планы о занятии административного поста. Хлопоты перед Штюрмером. Собрания и беседы у Бадмаева. Вопрос о выборе в Гос. Думу. Совет Бадмаева Распутину провести Протопопова и Курлова в члены правительства. Первая аудиенция Протопопова у б. царя в Могилеве. Благоприятное впечатление, произведенное Протопоповым, и царская благодарность Распутину за рекомендацию Протопопова. Переговоры Протопопова с Курловым в ожидании назначения. Участие Распутина, его деловые советы в продовольственных вопросах. Знакомство с Андрониковым. Ежемесячные платежи денег Распутину. Беседа со Штюрмером о назначении Протопопова и подборе товарищей министра. Посещение Гос. Думы. Приказ о назначении Протопопова управляющим министерством внутренних дел. Отношение М. В. Родзянки к назначению Протопопова. Климович. Васильев. Вступление в управление министерством и начало работы Протопопова. Телеграмма по поводу реквизиций и секвестров. Ознакомление Протопопова с составом и задачами министерства внутренних дел. Земства. Положение губернаторов. Повышенное настроение населения. Заботы по поднятию значения министерства внутренних дел. Продовольственное дело и вопрос о передаче его в министерство внутренних дел. Содействие Распутина. Доклад Протопопова царю о вступлении в должность. Первый доклад у б. царя. Забота об укреплении власти губернаторов. Протопопову поручено заниматься продовольственным делом. Курлов. Растрата А. Н. Хвостова. Вопрос царя о Распутине. Знакомство с б. наследником. План А. Н. Хвостова об отравлении Распутина. Протопопов у Штюрмера по возвращении из ставки. Записка Протопопова об укреплении власти губернаторов. Циркуляр о правах губернаторов и о привлечении к ответственности за допущение и произнесение речей оппозиционного характера. (21 августа.)]

В начале июля 1916 г., после моего возвращения из заграницы, где я был в качестве члена делегации законодательных учреждений, посетившей союзные страны, я стал надеяться, что мое желание быть назначенным на административный пост близится к своему осуществлению. Я знал, что наши послы: в Лондоне — гр. Бенкендорф, в Париже — А. П. Извольский, в Риме — М. Н. Гирс — сообщают министру внутренних дел все подробности о пребывании делегации заграницей; не сомневался, что они упоминают о моей деятельности, которую, как они мне говорили, они считали полезной. Я надеялся, что благоприятные обо мне сведения дойдут и до царя, и тогда Распутину легче будет исполнить свое обещание провести меня в члены правительства. В возможности быть назначенным на пост председателя совета министров я очень сомневался, хотя Распутин и говорил, что он «постарается» этого «добиться»; надеялся, что может быть мне предложат министерство торговли, хотя я принял бы и должность товарища министра, если бы получил такое предложение. В Государственной Думе давно ходили слухи о том, что кн. Шаховской будет уволен и, как о кандидате на место Шаховского, М. В. Родзянко говорил царю обо мне. Генерал Шуваев также отозвался царю с похвалою о моей деятельности по комитету суконной промышленности. Я надеялся, что Б. В. Штюрмер согласится представить мою кандидатуру на пост министра торговли и хотел заручиться его расположением. Старался это сделать через И. Ф. Мануйлова и И. Я. Гурлянда, близость которых к Штюрмеру была мне известна. От Мануйлова я слышал, что Штюрмер не доволен кн. В. И. Шаховским[*] и думает обо мне, как о его заместителе. Я просил И. Ф. Мануйлова поддержать меня перед Б. В. Штюрмером и сообщить мне результат. Гурлянд не отрицал намерения Штюрмера провести меня в министры торговли, но не очень меня обнадеживал. Е. В. Штюрмер лично мне сказала: «Почему бы вам не быть министром торговли?» Я ей ответил: «Протекции у меня нет, может быть вы пожелаете мне помочь». Хотя она не продолжала разговора, но я подумал, что она сказала это по поручению своего мужа, чтобы узнать мой ответ. Я говорил Распутину о своем желании быть министром торговли, но заметил, что это ему не особенно нравится, позже я узнал об его дружбе с кн. Шаховским.

У Бадмаева обыкновенно собирались П. Г. Курлов, Распутин и я. Иногда приезжали с его мызы и члены семьи П. А. Бадмаева. Разговор часто касался дороговизны и продовольственного кризиса, как причин растущего недовольства населения. Я высказывал свое мнение, что к борьбе с дороговизной и продовольственным кризисом должны быть призваны торговые люди и банки, что чрезмерный рост цен есть следствие малой производительности русской промышленности и отсутствия конкуренции, а не самостоятельное явление, находил вредным для дела применяемую в широких размерах и в отношении многих предметов торговли и промышленности систему реквизиции, секвестров и запрещений вывоза, которая убивает частную инициативу и озлобляет производителя и торговца. Разговор иногда касался и предстоящих выборов в Государственную Думу. Все высказывались за необходимость достигнуть выбора возможно наиболее благонадежного (консервативного) большинства Государственной Думы. Я находил, что в Государственной Думе и в государственном совете почти нет представителей торговли и промышленности и банков, что этот класс должен готовиться к предстоящим выборам и должен провести в законодательные учреждения человек 50–80 своих представителей, для этой цели я предполагал возможным устроить «центральное выборное бюро» в Петрограде, которое могло бы войти в переговоры и заключить соглашение с правительством. На расходы по выборам банки и торгово-промышленный класс могли бы предоставить в распоряжение бюро от 2-х до 3-х милл. руб. В точности назначения этих сумм я себе не представлял, думая о расходах на печать, агитацию, разъезды агентов, устройство собраний, покупку цензов, может быть на подготовку голосов. Опорными выборными ячейками служили бы отделения частных банков в провинции; их число, помнится, около 1.200; их сила — частный кредит и учетная вексельная операция. Представители купечества и банков могли бы заменить в Государственной Думе часть представителей от духовенства; я находил их число слишком значительным и думал, что его следует уменьшить.

Бадмаев очень советовал Распутину провести меня и Курлова в члены правительства; говорил, что «это будет польза царю, хорошо и ему», что ему надо иметь в правительстве людей, которые его любят, как я и Курлов. Распутин ответил: «я это понимаю; как-нибудь устроим». Бадмаев также указывал, что царь не сделает ошибки, если назначит меня председателем совета министров; что моя привычка вести собрания и мой характер дадут мне возможность объединить совет; участие в будущей газете создаст опору в прессе, а звание члена Государственной Думы — возможность совместной с нею работы; что за мною пойдут коммерческий мир и банки, и я сумею правильно направить борьбу с продовольственным кризисом и дороговизною. Распутин соглашался. Я говорил Бадмаеву, что все же не верю в возможность своего назначения на пост председателя совета министров. Бадмаев ответил, что верит в силу и влияние Распутина на царицу и царя и раз он этого желает, то и добьется. Распутин все наши разговоры передавал царице и царю, — что нам и говорил.

19 июля 1916 г. я был первый раз принят царем в особой аудиенции, которая была мне испрошена С. Д. Сазоновым и Б. В. Штюрмером. Я представлялся царю в г. Могилеве, в царской ставке. Доложил ему про прием, оказанный делегации от законодательных учреждений в Англии, Франции и Италии, а также свой разговор в Стокгольме с Варбургом и общее впечатление о настроении и силах наших союзников. Доклад длился около 2-х часов. После доклада царь пригласил меня к обеду. Я чувствовал, что он остался доволен моим докладом. После моего возвращения из Могилева я был у Бадмаева, которому рассказал про ласковый прием, оказанный мне царем. Он мне сказал, что уже знает это от Распутина, что царь сообщил царице о благоприятном впечатлении, которое я на него произвел; говорит, что я вовсе не октябрист, а свой — правый, и приказал царице благодарить Распутина за то, что он меня рекомендовал. Распутин говорил также и мне, что теперь я скоро получу назначение, что сразу председателем совета министров я не буду, что временно я получу министерство, — какое он мне сказать не мог. Я предполагал, что получу министерство торговли или земледелия или министерство внутренних дел. Говоря об этом с П. Г. Курловым, я высказал нежелание итти в министерство внутр. дел. Он ответил: «Напрасно, почему бы тебе отказываться». Я сказал, что чувствую себя неподготовленным, и пойду только, если он будет моим товарищем и обещает мне помогать. Он ответил согласием, добавив, что его желание быть командиром отдельного корпуса жандармов, который также имеет права товарища министра. Я обещал Курлову устроить его назначение, если буду иметь возможность. Курлов говорил, и я тоже думал, что председатель совета министров должен одновременно быть и министром внутренних дел или иметь на этом месте своего друга, иначе положение председателя совета министров будет непрочно. Я говорил Курлову, что, если я не пройду в председатели совета министров, то проведу его в министры внутренних дел. Я предвидел, что назначение Курлова будет встречено враждебно Государственной Думой, понимал это и Курлов, однако мы оба надеялись, что Дума примирится с ним, когда ближе его узнает и увидит, что он честно и усердно работает. В конце августа я уехал из Петрограда, прося Курлова: «побереги мои интересы, которые стали близки и тебе». Курлов понял, что я прошу его продолжать хлопоты, через Бадмаева и Распутина, о моем назначении, в котором мы оба стали заинтересованы. Я просил Курлова известить меня, если мне надо будет приехать. В начале сентября я получил две телеграммы: одну от Курлова П. Г. — «приезжай скорее», другую от кн. М. М. Мышецкой — «будешь назначен, не на торговлю, а внутренние дела». Приехав в Петроград, я узнал, что Курлов послал мне телеграмму по поручению Распутина, а кн. Мышецкая предположение о моем назначении узнала от кн. Тархановой; думаю, что последней сообщил Симонович[*], который вел дела Распутина и часто бывал у него. Распутин мне сказал, что министр внутренних дел А. А. Хвостов уходит и что я буду назначен на его место, что я должен обратить особое внимание на продовольственный вопрос, главное в Петрограде, где народ волнуется; что я должен успокоить царя, сказать ему, что постараюсь это дело исправить. Я поблагодарил Распутина за то, что он для меня сделал, сказал, что для Петрограда надо достать большое количество продуктов, о чем я войду в переговоры с банками и хлеботорговцами, и обещал подумать, как улучшить способы распределения продуктов. Распутин сказал, что надо принять меры к уменьшению «хвостов» перед лавками, т.-е. достичь уменьшения количества людей, ожидающих очереди, советовал устроить в лавках сквозные проходы и заранее развешивать и подготовлять продукты для отпуска покупателям. Я сказал, что эти распоряжения надо будет сделать, что это лежит на обязанности градоначальника, — кн. Оболенский же мало распорядителен. Ко мне приехал С. П. Белецкий, чтобы поздравить с ожидаемым назначением. Он просил позволения прислать ко мне кн. М. М. Андроникова, который желает со мною познакомиться; советовал принять его; говорил, что если я его обижу отказом, Андроников непременно сделает мне вред: «наклевещет в Царском»; если же немного приласкать его, он может быть «очень полезен». Я просил Белецкого передать Андроникову, что я буду ожидать его посещения. Он был у меня на следующий день. Говорил о своих добрых отношениях к А. А. Макарову и другим министрам, о том, что пишет царю письмо, доводя до его сведения то, что ему другие не скажут; посылает ему свою газету (кажется: «Русский Гражданин»), в которой пишет правду про министров и сильных мира сего, ничуть не стесняясь, что он ничего не ищет и ни от кого не зависит. Просил позволения, после моего назначения, поднести мне икону, как он делает, обыкновенно, при назначении министров. (После моего назначения, он мне прислал икону спасителя.) Андроников производил впечатление человека умного, очень приятного собеседника, но чувствовалось его желание ослепить, запугать, забрать в руки. Он пробыл у меня часа два. Уехал очень довольный. Позднее, уже будучи министром, я, по просьбе Андроникова, дал ему свою фотографию с надписью; пометил ее: «15 сентября 1916 г.», сделав это из боязни отказать Андроникову в его просьбе и, в то же время, не желая показывать свое знакомство с ним, которое я вел после своего назначения. Я поехал к С. П. Белецкому и спросил его, сколько он платил Распутину, когда был товарищем министра внутренних дел. Белецкий мне ответил, что платил 1.000 р. ежемесячно. Кажется, я сказал Белецкому, что буду платить столько же. Через несколько дней, я сказал Распутину, что буду давать ему 1.000 р. в месяц на его расходы. Он мне ответил: «Ну, это все равно; это неважно». 1-го и 15-го числа каждого месяца я платил ему по 500 р., либо лично, либо посылал со своим служащим Павлом Савельевым. Всего я дал Распутину 3.500 р. из собственных моих средств.

Кажется, 16 сентября, Б. В. Штюрмер, приехав из ставки, пригласил меня вечером к себе. Он сказал мне, что в числе кандидатов на пост министра внутренних дел он назвал и мою фамилию, что государь на ней остановился, затем Штюрмер спросил меня, согласен ли я принять назначение. Я ответил, что ослушаться царя не могу, но опасаюсь, сумею ли справиться с делом; спросил Б. В. Штюрмера, будет ли он помогать мне и имеет ли он ко мне доверие. Штюрмер ответил, что, конечно, всегда готов помочь мне и дать совет, что питает ко мне доверие и что к делу я привыкну; надо только подобрать хороших товарищей, так как ни кн. Волконский, ни Степанов не годны. Первый годен лишь для представительства, второму же верить нельзя — подведет, а кроме того выпивает. Штюрмер очень советовал мне его заменить: рекомендовал на его место кн. Оболенского (бывшего харьковского губернатора, назначенного мною позже в Ярославль; затем он заведывал делами «совещания о дороговизне» при Б. В. Штюрмере), говорил, что я, вероятно, слышал, как Климович и Степанов его подвели, даже не предупредив с арестом Мануйлова, что Климовича, как совершенно не терпимого человека, он уже убрал, при чем настоятельно советовал заменить и Степанова. Я понял слова Б. В. Штюрмера так, что если я не уволю Степанова, то Штюрмер сам примет меры. Я ответил, что очень ценю его советы, послушаюсь, но прошу меня не торопить, раз он имеет ко мне доверие, — выбор ближайших сотрудников просил предоставить мне, на что Штюрмер не возражал. Я сказал ему, что, по примеру А. Н. Хвостова, я желал бы сохранить звание члена Гос. Думы. Штюрмер нехотя согласился. Он кончил разговор, сказав мне, что о моем согласии принять назначение он донесет царю и что, если я буду назначен, то сначала управляющим министерством, о чем на-днях, вероятно, получу приказ.

Я был после своего разговора со Штюрмером в Государственной Думе; слух о моем назначении там уже был известен и некоторые члены Думы поздравляли меня; поздравил и М. В. Родзянко, другие смотрели на меня вопросительно; я был доволен, но все же мне было неловко. В. М. Пуришкевич спросил меня: «Зачем вы идете, все равно вылетите через месяц». Я ответил: «Что же, в движении — жизнь».

18 сентября я получил приказ о своем назначении управляющим министерством внутренних дел. Когда приказ мне был только что подан, М. В. Родзянко по телефону мне сказал: «Что вы делаете, одумайтесь». Я спросил: «Почему вы так говорите?» — «Вы погибнете, идите в какое хотите другое министерство, только не в министерство внутренних дел». Я ответил М. В. Родзянко, что уже поздно отказываться, что приказ о назначении лежит у меня на столе. «Ну, делайте, как хотите», — сказал М. В. Родзянко и положил трубку. Я думал тогда, что его слова вызваны завистью. В тот же день у меня был Е. К. Климович. Он назначался в сенат и оставлял службу по министерству внутренних дел. Мне было жаль, что он уходит; я знал его еще, когда он был московским градоначальником, и был хорошего о нем мнения. Все же удержать Е. К. Климовича я, против желания Штюрмера, не решался; я спросил его, знаком ли он с Распутиным. У меня была мысль: нельзя ли хоть временно удержать его; заручившись поддержкою Распутина, которого Штюрмер послушается. Не помню, что мне ответил Климович; кажется, сказал, что он только что познакомился с Распутиным, или, что он собирается в этот день у него быть. Я отказался от мысли защищать Е. К. Климовича и вследствие слов П. Г. Курлова, — он мне сказал, что просил П. А. Столыпина назначить Е. К. Климовича (бывшего в то время, кажется, начальником охранного отделения департамента полиции[*]) градоначальником, в Керчь, в виду того, что он «не любит подчиненных умнее себя». Курлов высказал также свое мнение о том, что Е. К. Климович «заведет провокацию». На мой вопрос, кто бы мог заменить уходящего Климовича, Курлов указал мне на А. Т. Васильева, сказав, что при А. Т. Васильеве он будет все знать и будет руководить Васильевым, как я его просил; что самостоятельно Васильев не справился бы с делом директора департамента полиции, но что под руководством Курлова он может быть терпим. Позднее я узнал А. Т. Васильева лично, любил его, считаю честным человеком и очень верил ему. Свое вступление в управление министерством я решил начать с распоряжения, которое было бы популярно и вызвало бы чувство удовлетворения в обществе и печати. Я знал, сколько людей недовольно реквизициями и секвестрами, часто налагаемыми на принадлежащие им товары и продукты. Особенно стеснительными являлись запрещения вывоза из губерний хозяйственных продуктов и скота. Я пригласил к себе В. В. Ковалевского и поручил ему составить телеграмму губернаторам и уполномоченным председателя совещания по продовольствию, в которой указывалось бы: 1) на необходимость руководствоваться впредь точным смыслом закона 17-го августа 1915 г., который применение принудительных к продаже мер в каждом отдельном случае ставит в зависимость от утверждения председателя совещания по продовольствию и 2) делалось бы распоряжение о снятии не по закону наложенных принудительных мер. Телеграмма была составлена. Я ее подписал и свез к графу А. А. Бобринскому, который обещал мне тоже подписать телеграмму и ее отослать. О согласии Бобринского я сообщил В. В. Ковалевскому. Через несколько часов В. В. Ковалевский мне сказал, что А. А. Бобринский уехал в Ставку с докладом к царю и что за министра остался его товарищ А. Н. Неверов, который нашу телеграмму задержал, возражая против ее содержания. Я просил В. В. Ковалевского и А. Н. Неверова приехать ко мне — сговориться. После переговоров я согласился на предложение Неверова оставить за уполномоченными председателя совещания по продовольствию право, по их усмотрению, в необходимых случаях налагать реквизицию и секвестры. Запрещения вывоза, наложенные ими без утверждения председателя совещания по продовольствию, снимались, и впредь указывалось налагать их не иначе, как руководствуясь точным смыслом закона 17 августа 1915 года. Кажется, в депеше упоминалось и о снятии тех наложенных до получения ее реквизиций и секвестров, которые оказалось бы возможным снять без особого ущерба делу. В такой редакции депеша была послана за подписью моей и А. Н. Неверова. Распоряжение это было встречено с удовольствием. К сожалению, оно не было осуществлено, несмотря на мои неоднократные о том напоминания.

Приняв управление министерством, я ознакомился самым поверхностным образом с его личным составом, с перечнем входящих в него учреждений и с кругом их деятельности. Я узнал, что за последние годы многие части, прежде входившие в его состав, от министерства теперь отошли. Так, министерство финансов держало в своих руках распоряжение банковским и земельным фондом; выбор покупщиков принадлежал крестьянскому банку, следовательно, он распоряжался фактически распределением земли крестьянам; вновь образованное главное управление здравоохранения отстраняло министерство внутренних дел от обязанности заботиться о врачебном и санитарном благополучии населения; в министерство путей сообщения отошел общеимперский дорожный капитал, распределяя доходы с которого министерство внутренних дел прежде могло итти навстречу требованиям земств в деле улучшения грунтовых дорог; к министерству земледелия отошла работа по земельному устройству крестьян, причем это министерство имело в своем распоряжении крупные суммы, специально назначенные на дела улучшения крестьянского хозяйства и обработки земли, и могло удовлетворять ходатайства земских собраний, направленные к этой цели. Влияние этого министерства на население и земства быстро росло. Передача ему продовольственного дела давала ему особую силу и ставила в ближайшее соприкосновение с земством и населением. Политика министра земледелия в этом деле влияла на настроение всей страны. Одновременно, многие земства вошли в земский союз и встали на путь оппозиционной политики, которая не умерялась министерством земледелия. Положение губернаторов тоже очень изменилось; они перестали быть хозяевами в своих губерниях и не могли отвечать за настроение в них. Уполномоченные совещаний по продовольствию и топливу принимали меры по порученному им делу и часто даже без ведома губернаторов. Действия военных чинов, присылаемых в губернии с большими полномочиями от совещания по обороне, особенно часто не подходили к местным условиям и шли вразрез мнению губернаторов, которые были бессильны что-либо сделать. Влияние министерства внутренних дел на местную жизнь очень упало, между тем обстоятельства времени требовали его влияния; самостоятельно министерство оказать его не могло и, лишь путем сношений с другими министерствами, достигало иногда нужных результатов. Вследствие получаемых от губернаторов телеграмм с жалобами на неудачные распоряжения уполномоченных по топливу или продовольствию, или чинов военного ведомства и на результаты этих распоряжений, мне приходилось ежедневно сноситься с подлежащими министрами и часто безрезультатно. О повышенном вследствие тягот войны настроении населения министерство было осведомлено сетью чинов губернской и уездной администрации, но влиять на это настроение, регулировать его министерство не имело средств. Министерство внутренних дел было на пути к превращению в министерство полиции. Я это считал недопустимым. Мне хотелось вернуть ему хоть часть прежнего влияния на местную жизнь и, главное, — земства. Заботу о правильной постановке дела продовольствия армии и населения и проведение консервативной политики в этом деле я считал важным и хотел вернуть их в министерство внутренних дел. Это вновь и быстро поставило бы министра и его сотрудников в контакт с земством и населением. Распределение же значительных средств, которых требовало это дело, давало бы возможность бороться с объединением земств в общеземский союз, политику которого во время войны я считал опасной. В. В. Ковалевский, который мне объяснял существующую постановку продовольственного дела, с которым я постоянно занимался и готовился к своим докладам у царя, был горячим сторонником передачи продовольственной заботы министерству внутренних дел. Я имел в виду, в случае если эта передача состоится, поручить Ковалевскому ведение дела, самому же быть только в его курсе; доклады царю я бы иногда тоже поручал Ковалевскому. Я говорил Распутину о своем намерении взять продовольственное дело из министерства земледелия, он, повидимому, прежде думал, что я буду влиять на это дело, как председатель совета министров, через министров земледелия и внутренних дел, хотя вряд ли отдавал себе отчет, насколько это исполнимо. Распутин против моего предложения не возражал, напротив, позже старался, чтобы дело было мне всецело передано. Я хотел хоть немного освоиться в новом для меня положении управляющего министерством и не спешил представиться царю по случаю своего назначения. Я лишь донес ему письменно о вступлении в должность. Царь мне вернул донесение, положив резолюцию: «Дай бог, в час добрый».

26 сентября я получил от царя записку: «Желаю вас видеть, прошу приехать в ставку 29 сентября в 6 час. дня». В назначенное время я был у царя и сделал ему свой первый доклад. Я сказал, что считаю продовольственный кризис главною причиной возможных волнений, — если бы удалось поставить правильно снабжение армии и населения продовольствием, и бог послал победу, то за спокойствие во время войны можно было бы поручиться, так как недовольство растет на почве явлений характера экономического. Царь сказал, что это совершенно верно. Я доложил царю, что, хотя на губернаторах лежит обязанность всеми мерами не допускать возникновения беспорядков в губерниях, они лишены возможности это исполнить. Они перестали быть хозяевами в губерниях. Их ставит в затруднение получение от разных министров распоряжений, часто противоречащих одно другому. Уполномоченные председателей совещаний по топливу и продовольствию принимают меры по собственному усмотрению, не только без согласия, но даже без ведома губернаторов. Я предложил царю привлечь губернаторов к непременному участию в обсуждении мер, принимаемых уполномоченными председателей совещаний по топливу и продовольствию, дать возможность губернаторам проводить в губернии, по всем отраслям управления, свою единообразную политику, вернуть губернаторам их прежнее положение, укрепить их власть. Тогда они будут иметь возможность отвечать за спокойствие в губернии, а министерство будет вправе, в случае возникновения беспорядков, привлекать губернаторов к ответу, требовать от них объяснений. Царь поручил мне принять меры, чтобы укрепить власть губернаторов. Я выразил сожаление, что продовольственное дело находится не в министерстве внутренних дел, царь сказал с неудовольствием: «Да, оно передано в министерство земледелия при Кривошеине». Спросил меня, — надеюсь ли я справиться с этим делом. После моего ответа, что я сделаю все, что сумею для пользы дела, царь поручил мне усердно заниматься вопросом продовольствия, сказав, что он намерен поручить мне это дело. Я просил у царя разрешения прикомандировать П. Г. Курлова к себе для особых поручений. Царь согласился, сказав: «Хорошо, я на него сердился два года за Столыпина, теперь перестал». Я ответил, что ген. Курлов ему верный слуга. В конце доклада, кажется, я сказал царю, что А. Н. Хвостов, будучи министром, произвел растрату свыше миллиона рубл. Царь сделал гримасу и сказал: «Какая гадость». Смотрел на меня вопросительно. Я ответил, что это, действительно, гадость, но что теперь вряд ли время заводить скандальный процесс; что старик А. А. Хвостов очень огорчен поступком племянника и что от царя зависит махнуть рукою на это дело. Царь согласился дела не поднимать. Тогда я предложил назначить за А. Н. Хвостовым негласный надзор. Царь ответил: «Хорошо, назначьте». О кулуарных слухах о том, что А. Н. Хвостов показывал в Государственной Думе портреты Распутина, имеет письмо А. А. Вырубовой, передавшей ему «повеление», и говорил о существовании письма царицы к принцу Генриху Прусскому, — я царю не докладывал. Возвращаясь в Петроград, в вагоне, в присутствии полковника Пиринга[*] и секретаря министра внутренних дел Граве, я говорил про эти кулуарные слухи. Во время доклада царь спросил меня, знаю ли я Распутина. Я ответил, что знаю, что я был сначала против него, теперь же привык. Царь сказал: «Это хорошо, часто знакомства, которые начинаются со ссоры, бывают прочнее»; говорил, что он не понимает, почему сделали из Распутина «притчу во языцех». Я сказал царю, что Распутин ему предан; пожалел, что он бывает невоздержан (выпивает). Не помню, ответил ли на это царь.

С царем в ставке был и наследник. Царь позволял сыну играть в саду с кадетами, которые туда приходили, и держать себя просто. Царь так его и воспитывал. Когда я шел к царю с докладом, я услышал детский хохот и сквозь стеклянную дверь увидел, что большого роста матрос уносит на подносе чайный прибор и остатки молока в стакане. Одной ногой он перешагнул порог двери, по ту сторону двери, за другую ногу его держал наследник и хохотал. Матрос старался не уронить поднос и полусерьезно говорил: «Алеша, оставь, не шали!» Наследник в это время увидел меня, перестал хохотать и отпустил матроса. В конце доклада в кабинет вбежал наследник; царь сказал сыну, чтобы он поздоровался со мною, что он и сделал, и вышел из комнаты, после слов отца: «Ну, Алеша, иди!» Я сказал царю: «Какой большой стал наследник, и какой красивый мальчик!». «Уж очень шалун», — ответил царь и рассказал мне, что наследник долго был болен вследствие того, что, стоя на бильярде одной ногой, другой шагнул на пол и растянул связку, причем лопнул кровеносный сосуд. Ногу свело. Болезнь длилась долго. Сведенная нога выпрямлялась не сразу. Теперь все прошло. Помолчав немного, царь сказал: «Вы можете себе представить, какое здесь для меня утешение этот мальчик; я так не хочу отпускать его туда». Я понял, что царь намекнул про Царское Село; в голосе его была слышна грусть; будто он чего-то не досказал, предоставив мне догадаться.

Мне рассказывал С. П. Белецкий, что одно время А. Н. Хвостов думал отравить Распутина, достал яду и пробовал его действие на кошках: отравил одну или две, смотрел, как они умирали, и смеялся. С. П. Белецкий назвал А. Н. Хвостова дегенератом. Убийству, задуманному Хвостовым, он не сочувствовал, говорил: «правительство не может становиться на путь маффии». Вернувшись после своего доклада царю в Петроград, я был у Штюрмера. О доложенном мною царю я передал Штюрмеру лишь в общих чертах и сказал ему, что царь поручил мне изучать положение продовольственного дела и намерен мне его передать. Я не сказал Штюрмеру, что доложил царю про растрату А. Н. Хвостова, что это дело царь согласился не поднимать и что за А. Н. Хвостова назначен негласный надзор.[*] Я слышал, будто Штюрмер сам прежде пользовался казенными деньгами, и не знал, верить этому или нет, но все же стеснялся говорить ему о растрате А. Н. Хвостова. О прикосновенности Б. В. Штюрмера к этому делу я тогда не знал.

Я, кажется, сказал Штюрмеру, что доложил царю о необходимости укрепить власть губернаторов и что получил приказание принять нужные для этого меры. Это приказание царя, а также и некоторые его указания — какие именно, теперь не помню, — я изложил в памятной записке, которую передал Штюрмеру перед заседанием совета министров. В конце заседания Штюрмер огласил мою записку. Я почувствовал, что сделал неловкость, так как следовало до доклада царю представить свои предположения совету министров. Записка произвела неблагоприятное впечатление. Никаких мер, направленных к осуществлению своего предположения об укреплении власти губернаторов, я не указал. Штюрмер, чтобы выйти из неловкого положения, предложил мне войти в сношение с министрами и просить их, не сочтут ли они возможным извещать меня о своих распоряжениях губернаторам. Вопрос остался нерешенным. Сношения с министрами я не делал. Мер к укреплению власти губернаторов не вырабатывал.

Позже я разослал губернаторам циркуляр с указанием, что ст. 102, т. 3-й учр. губ. не отменена, и с предложением пользоваться всеми правами, которые она им предоставляет, при этом выразил надежду, что они примут все меры, чтобы не допустить возможного влияния[*] в губерниях. Обещал, в случаях затруднений, свое содействие. Я думал, что ст. 102, т. 3-й учр. губ. по своему смыслу дает губернаторам положение хозяина губернии. Кажется, в этом же циркуляре я предлагал губернаторам привлекать к ответственности председателей земских собраний и собраний городских дум, допустивших произнесение речей оппозиционного характера, и самих ораторов.

А. Протопопов.

XIV.

Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.

Дополнительное показание.

[Подготовка передачи продовольственного дела в министерство внутренних дел. Предположения о привлечении к делу банков и торговых фирм. Роль земств в организации дела на местах. Опасение оппозиционных настроений земских работников. Собрание представителей банков и хлебных фирм. План Протопопова о постановке продовольственного дела. План организации дела, выработанный В. В. Ковалевским, и обсуждение его в совете министров. Посещение собраний думского прогрессивного блока представителями совещания по продовольствию и возмущение Протопопова по этому поводу. Взгляд бюджетной комиссии Гос. Думы на передачу продовольственного дела в министерство внутренних дел. Голосование этого вопроса в совете министров. Протопопов у Бадмаева и телеграмма Распутина царю. Угроза роспуска Гос. Думы. Проект учреждения совещания для надзора за продовольственным делом. Совет Протопопова Штюрмеру «заболеть». Совещание Протопопова с Распутиным. Доклад б. царице и б. царю. Боязнь Протопопова принимать продовольственное дело перед началом думской сессии. Оставление этого дела в ведении министерства земледелия. Местные продовольственные комитеты. Открытие сессии Гос. Думы. Речь Милюкова. Выступления Шуваева и Григоровича. Протопопов желает ухода Шуваева. Беляев. Заботы Протопопова о материальном положении полиции и увеличение ее штатов. (28 августа.)]

После выраженного царем во время моего доклада намерения поручить мне продовольственное дело я считал, что вопрос о передаче этого дела из министерства земледелия в министерство внутренних дел почти решон. Я сообщил это В. В. Ковалевскому. Мы оба были довольны. Я думал, что делаю первый серьезный шаг к возвращению министерству внутренних дел его почти утраченного влияния на земства. Заведуя продовольственным делом, министерство могло начать борьбу с возрастающем влиянием земского союза на земства и на местную жизнь. Я считал, что министерство земледелия поставило продовольственное дело неправильно. Мне казалось необходимым к закупке и доставке хлеба и других продуктов привлечь банки и торговые фирмы. Их опытность в деле торгового оборота и имеющиеся у них готовые организации для закупок обеспечивали бы скорую и успешную работу. Министерство земледелия вело дело почти исключительно при помощи своей организации и мало привлекало к делу торговые фирмы и банки. Это казалось мне ошибкою. Я слышал, что у банков есть запасы хлеба, продуктов и товаров; предполагал, что есть таковые и у крупных торговых фирм. Поставить их в такое положение, при котором они по доброй воле выпустили бы эти запасы на рынок, мне казалось полезным. Я думал, что их помощь наиболее нужна в деле снабжения товарами и продовольствием городов и, в особенности, Петрограда.

Закупку, прием, хранение и отправку хлебов и продуктов в губерниях я считал правильным поручить земствам. Они завели бы нужную на местах организацию; средства давало бы им министерство внутренних дел. Я считал нужным надзор за ходом всей операции в губерниях возложить на губернаторов. Параллельно с земством, в помощь ему, даже под его контролем, я думал образовать торговые товарищества, которые, закупив продукты, могли бы сдавать их земству или лицу, назначенному губернатором. Я хотел поручить продовольственное дело в губерниях земствам еще и потому, что эта серьезная работа отвлекала бы земских деятелей от политики. Я был противником объединения земств в союз. Находил, что земский союз и союз городов захватили слишком много власти, оставив правительству второстепенную роль, и ведут агитацию, направленную против правительства. Министерство земледелия не препятствовало земствам, которым оно поручило продовольственное дело, входить в земский союз. В таких земствах служащие по найму тоже были из оппозиционно-настроенных людей. Местные продовольственные комитеты, в состав которых вошли местные оппозиционные элементы, могли начать агитацию в деревне. Таким образом, организация продовольственного дела министерством земледелия в губерниях, вошедших в союз земств, сливалась с организацией союза. Я считал, что для правительственной организации это недопустимо. По желанию распорядителей союза или по собственному почину, мелкие служащие на местах (приказчики, ключники, подрядчики извоза, весовщики на железных дорогах и др.) могли забастовать. Тогда министерство земледелия было бы поставлено в невозможность снабдить армию и население продовольствием; произошли бы беспорядки, за которыми последовала бы перемена, может быть, строя, но уж наверное — перемена правительства и исполнение требования оппозиции о назначении нового состава правительства из лиц, пользующихся общественным доверием (забастовка мелких служащих начиналась в феврале, перед революцией; об этом говорил мне А. А. Риттих, который назвал эту забастовку «бисерной»).

Вскоре после моего приезда из ставки я пригласил к себе представителей банков и торговых хлебных фирм. Я хотел узнать их настроение; считал это собрание предварительным. Приехали представители: Международного банка — Е. Г. Шайкевич, А. А. Блок[*], К. И. Савич[*]; Азиатского — А. И. Путилов; Азовско-донского — Б. А. Каменка; Русского торгово-промышленного банка — В. И. Коншин[*]; представители хлеботорговцев были от фирм Бугрова, Башкирова, кажется, Дрейфуса; кто был еще — не помню. Я сказал приехавшим, что продовольственное дело переходит в мои руки; просил их помощи; сказал, что хотелось бы скорее достичь облегчения существующего положения, хотя бы в Петрограде. Они не отрицали возможности помочь делу, но определенно не высказывались; говорили, что надо подумать; я видел все же, что дело их интересует; высказал, что считаю полезным привлечь банки и торговые фирмы в помощь мне; спросил, как это сделать. К. И. Савич вызвался составить по этому вопросу записку, которую мне и принес. Я ее не читал. Собраний тоже не делал более. Не нашел свободного времени, а главное, по мере того, как выяснялось, что дело продовольствия мне передано не будет, интерес у меня к этому вопросу падал.

Я ежедневно видел В. В. Ковалевского. Он мне объяснял продовольственное дело; говорил про его постановку министерством земледелия; критиковал ее, делая предположения о постановке этого дела, когда оно перейдет в наши руки. Я обменивался взглядами и с другими лицами: А. Ф. Треповым, А. А. Макаровым, Н. А. Маклаковым, А. Т. Васильевым, Куколь-Яснопольским и др. У меня сложилось предположение поставить дело следующим образом: количество хлеба, потребное для армии, городов и населения губерний потребляющих, т.-е. таких, где урожай не покрывал нужды населения и хлеб надо было привозить, было исчислено министерством земледелия. Для того, чтобы собрать это количество хлеба, я предполагал ввести хлебную повинность, т.-е. обязать каждого хозяина продать министерству по твердой цене известную часть своего урожая. Твердая цена определялась совещанием по продовольствию. Все количество хлеба, которое надо было купить, я думал разложить по губерниям, пропорционально урожаю в каждой, и купить в губернии то количество хлеба, которое на нее приходится по раскладке. Сведения об урожае имелись в статистической части министерства внутренних дел. Покупку хлеба я думал возложить на губернаторов. Они должны были бы отвечать за ход дела в губернии перед министерством. Губернатор поручал бы дело покупки земству, если оно не входит в земский союз; если земство входило в союз, он старался бы убедить земское собрание выйти из союза; в случае неудачи он поручал бы покупку губернскому присутствию. Я предполагал дать губернаторам право образовывать по своему усмотрению товарищества хлеботорговцев и давать им те поручения по покупке хлеба которые они найдут полезными для дела.

Свои предположения я изложил В. В. Ковалевскому. Он с ними не согласился. Выработал другую организацию, которую я и доложил в начале октября совету министров. Я предлагал вернуть заведывание продовольствием министерству внутренних дел, потому что это министерство имеет уже готовую организацию, дважды проводившую продовольственную помощь населению в голодные годы, имеет опыт в этом деле, заведует земством, на котором лежит главная работа, а также чинами губернской и уездной администрации, которых обяжет помогать земству в его работе. Я предлагал, к количеству хлебов, нужному для армии, прибавить запас в 100 милл. пудов; все это количество разложить по губерниям производящим, т.-е. таким, где урожай хлебов превышает потребности населения, пропорционально свободному остатку хлебов в этих губерниях. Губернские земства должны были разложить количество хлебов, падающее на губернию, по уездам. Распоряжением уездных земств производилась бы раскладка количества хлебов, которое надо собрать с уезда, по волостям. Оно распорядилось бы покупкою по твердой цене хлебов у владельцев и крестьян, приемом, хранением и отправкою хлебов. Когда все количество хлебов, назначенное к раскладке, было бы куплено, я думал твердые цены уничтожить и допустить свободную торговлю хлебами по вольной цене, сняв запрещения вывоза хлебов из губерний. 100 милл. пуд. хлеба, собранного по раскладке, и 60 милл. пуд. хлеба, засыпанного в крестьянских хлебных магазинах, образовали бы в руках правительства запас на случай чрезмерного роста цен. Вся организация на местах, существовавшая при министерстве земледелия, перешла бы в ведение земств. В предположенной В. В. Ковалевским организации продовольственного дела, которую я докладывал совету министров, о праве губернатора иметь надзор за ходом продовольственного дела не упоминалось. Совет министров, по предложению А. Ф. Трепова, мне указал на это, как на пропуск. Совет министров всеми голосами против графа П. Н. Игнатьева (граф А. А. Бобринский не голосовал) признал передачу продовольственного дела из министерства земледелия в министерство внутренних дел принципиально желательною, но окончательное решение предложено было принять, после представления мною письменного доклада о предположенной организации. О голосовании совета я доложил царю, который этим голосованием был доволен.

Я узнал, что главноуполномоченный председателя совещания по продовольствию А. Н. Неверов и его помощник Гаврилов ездят в Гос. Думу на собрания прогрессивного блока давать объяснения и получать указания по продовольственному делу. Я считал это недопустимым. Сказал об этом Б. В. Штюрмеру и гр. А. А. Бобринскому. А. А. Бобринский мне ответил, что это случилось всего один раз и с его ведома; он был смущен. О поездках в собрания прогрессивного блока А. Н. Неверова и Гаврилова я доложил царю и предложил Гаврилова уволить, а А. Н. Неверова уволить из товарищей министра, с назначением его сенатором. Царь согласился. Я передал приказание царя Б. В. Штюрмеру и А. А. Бобринскому, который испросил срок на приискание заместителя А. Н. Неверову. Кажется, А. Н. Неверов оставался товарищем министра до половины января 1917 г. и, по представлению А. А. Риттиха, сменившего гр. А. А. Бобринского, был назначен в сенат. Около 15 октября я давал объяснения в бюджетной комиссии Государственной Думы при рассмотрении сметы министерства земледелия; комиссия уже знала о предположенной передаче продовольственного дела из министерства земледелия в министерство внутренних дел. Она высказалась против этой передачи. После голосования бюджетной комиссии и совет министров изменил свое решение, и за передачу, по рассмотрении представленного мною доклада, высказалось всего 6 голосов, а против передачи — 8 голосов. Я был опечален. Б. В. Штюрмер, голосовавший за передачу, высказывал уверенность, что царь согласится с меньшинством. Я поехал к П. А. Бадмаеву, где были П. Г. Курлов и Распутин. Сообщил им о голосовании в бюджетной комиссии и совете министров; указал, что передача продовольственного дела в министерство внутренних дел затягивается в совете министров, что журналы совета умышленно долго не составляются, высказал опасения, что если передача не состоится до открытия занятий в Государственной Думе, то продовольственное дело останется в министерстве земледелия, что хотя я знаю, насколько трудно будет вести дело при создавшемся настроении, но отказываться от него не хочу; просил Распутина ускорить передачу. Распутин обещал помочь; я написал, под его диктовку, телеграмму царю. Она начиналась: «Все вместе ласково беседуем» и конец был: «Дай скорее Калинину власть, ему мешают, он накормит народ, все будет хорошо» (всей телеграммы не помню). Телеграмму я послал В. Б. Похвисневу для отправки в ставку. Я думал, что А. Ф. Трепов считал меня неспособным вести продовольственное дело; он не верил также и В. В. Ковалевскому, которого я хотел назначить главноуполномоченным. Некоторые другие министры тоже были против передачи дела в министерство внутренних дел. Для того, чтобы эта передача состоялась, мне пришла мысль образовать для надзора за ведением дела и решения общих вопросов после передачи дела министерству внутренних дел совещание из нескольких министров, под председательством А. Ф. Трепова, по примеру существовавшего под председательством Б. В. Штюрмера совещания по дороговизне. Свою мысль я сообщил А. Ф. Трепову. Он ее одобрил. Сказал мне, что о пользе такого совещания он уже говорил с Б. В. Штюрмером, который с ним согласен. Я передал А. Ф. Трепову сведения, полученные мною от правых членов Государственной Думы и департамента полиции о том, что крестьянские депутаты и священники боятся роспуска Думы и могут уговорить других членов Гос. Думы прекратить всякую критику правительства и выпады против «темных сил», что не следует обнаруживать решение правительства прибегнуть в случае, если повышенное настроение Думы будет продолжаться, лишь к перерыву занятий Гос. Думы, а пригрозить ее роспуском. Кажется, А. Ф. Трепов мне сказал, что имеет те же сведения.

После своего разговора, с А. Ф. Треповым я составил проект совещания для надзора за продовольственным делом, о котором с ним говорил. Я предполагал совещание из трех министров: путей сообщения, торговли и внутренних дел. Председатель, в случае надобности, приглашал бы и других министров. Я считал необходимым иметь в составе совещания министра торговли, предполагая привлечь к делу крупные торговые фирмы и банки. Я решил представить этот проект царю. Б. В. Штюрмеру, одобрившему, по словам А. Ф. Трепова, мысль о совещании, о своем проекте я не говорил. В день своего разговора с А. Ф. Треповым я видел Распутина; передал ему сведения, полученные мною от департамента полиции, о настроении в Государственной Думе; сказал, что распустить ее нельзя, — надо постараться ее успокоить; что удаление Б. В. Штюрмера могло бы внести некоторое успокоение, но не советую давать ему отставку, которая была бы истолкована Думою, как уступка ее требованиям; советовал Б. В. Штюрмеру «заболеть» и уехать на юг месяца на три; эта «болезнь» будет истолкована Думою, как шаг к его отставке; наступит успокоение, достигнутое без уступок Государственной Думе. (Я сообщил бы членам Думы, что способствовал удалению Б. В. Штюрмера; тогда они еще не настойчиво требовали моей отставки; я надеялся, что со мною примирятся.) Распутин внимательно меня выслушал; посоветовал мне рассказать это царице; позвонил по телефону А. А. Вырубовой; что он ей говорил, я не слышал. На следующий день я был приглашен к царице в 6 ч. вечера. Зная, что царица расположена к Штюрмеру, я, желая узнать, одобрит ли она мой план, решил, до своего разговора с царем, рассказать ей свои соображения. К назначенному часу я был у царицы; свой проект о совещании министров для надзора за продовольствием я взял с собою; хотел просить царицу передать мой проект царю; думал, что, может быть, и я его случайно увижу и тогда передам проект лично. Я рассказал царице про настроение Государственной Думы, про опасность ее роспуска; подробно передал свои соображения о необходимости Б. В. Штюрмеру «заболеть». Царица выслушала меня внимательно; она не отклоняла моего совета, но жалела Б. В. Штюрмера; назвала его «добрым стариком». В это время пришел царь. Я повторил ему доклад, сделанный царице, и добавил, что А. Ф. Трепов, как заместитель председателя совета министров, а Нератов, как старший товарищ министра иностранные дел, временно заменят Штюрмера и что это даст возможность царю спокойно обдумать положение. Царь смотрел на царицу немного смущенно; несколько раз улыбнулся. Она молчала и казалась не совсем довольною. Решения принято не было, все же я чувствовал, что слова мои будут приняты в соображение. Затем я представил царю свой проект, сказал, что без помощи министра путей сообщения и торговли я не могу справиться с продовольственным делом, и просил утвердить мое предположение. Царь несколько удивился моей просьбе. Объяснения мои были неясны, я тогда же заметил, что мало вдумался в проект совещания. Я сказал царю, что А. Ф. Трепов и Б. В. Штюрмер находят такое совещание полезным. После короткого колебания царь надписал на проекте: «Согласен». Проект с подписью царя я передал Б. В. Штюрмеру, который упрекнул меня за то, что я сделал этот доклад царю, не посоветовавшись с ним. Я ответил Б. В. Штюрмеру, что его согласие на мой проект я слышал от А. Ф. Трепова и не ожидал его упрека. Штюрмер сказал, что про этот проект он слышит впервые и о предположенном в нем совещании не говорил с А. Ф. Треповым.

Вскоре я видел Распутина, который мне сказал, что царь и царица моею нерешительностью недовольны, что я не должен, уже заявив царю о своем согласии вести продовольственное дело, выказывать колебание. Журнал совета министров с мнением большинства о нежелательности передачи продовольственного дела в министерство внутренних дел был послан царю в ставку. 30-го октября я узнал, что царь согласился с меньшинством. Сессия Государственной Думы началась 1-го ноября, принять продовольственное дело по закону, проведенному по 87 ст., несмотря на голосование бюджетной комиссии, и перед самым началом занятий Думы я считал невозможным, поэтому я составил телеграмму царю, прося разрешения отсрочить исполнение утвержденного им постановления совета министров. Телеграмму я передал царице с просьбою отослать ее царю. Царица мне сказала: «Было трудно заставить государя решиться, не следует его сбивать, раз он принял решение». Она была недовольна. Все же мою просьбу исполнила. Б. В. Штюрмер обещал передать продовольственное дело министерству внутренних дел в ближайший перерыв занятий Государственной Думы. Во время этого перерыва (кажется 6-го ноября) он был уволен. Председателем совета министров был назначен А. Ф. Трепов. По его представлению, уволенного гр. А. А. Бобринского заменил А. А. Риттих; считая Риттиха более способным вести продовольственное дело, чем меня, А. Ф. Трепов оставил это дело в министерстве земледелия. Вспоминая теперь свое намерение взяться за продовольственное дело, я должен признаться, что недостаточно обдумал это дело и ознакомился с ним. В статистической части министерства внутренних дел я даже не был, и какие есть данные, касающиеся продовольствия населения, — я не знаю; не знаю также, как исчисляется количество продовольствия для армии, хотя тогда думал, что это количество было исчислено неправильно и преувеличено. Пользы делу я бы не принес.

В начале ноября я обратил внимание Б. В. Штюрмера на ст. 20–21 инструкции, составленной совещанием по продовольствию и утвержденной гр. А. А. Бобринским. Эти статьи содержали перечень лиц, входящих в состав местных продовольственных комитетов (или попечительств — не помню названия). Инструкция напечатана в № 283 собр. расп. правит. (кажется, 14 октября 1916 г.). Я находил, что в состав комитетов входят слишком оппозиционные элементы; думал, что на местах они сорганизуются в революционные ячейки и поведут агитацию в населении. Б. В. Штюрмер пригласил министров на частное совещание; прочел ст. 20 и 21 инструкции; сказал, что я не нахожу возможным разрешить комитетам действовать, и поддержал мое мнение. А. А. Макаров признался, что он этой инструкции не читал. После обмена мнений по этому вопросу гр. А. А. Бобринский заявил, что он приостановит организацию местных комитетов. Царю я это дело, кажется, докладывал. Первого ноября 1916 г. началась сессия Государственной Думы. При своем открытии Дума сразу обнаружила отрицательное отношение к правительству; ораторы в своих речах резко критиковали его действия. Член Думы П. Н. Милюков в своей речи допустил выпад личного характера против председателя совета министров. Б. В. Штюрмер считал что, при создавшемся настроении в Думе совместная работа правительства и Думы едва ли возможна. Он собрал совет министров, сказал, что считает себя лично оскорбленным речью П. Н. Милюкова, будет искать защиты суда, о случившемся доложит царю. Он говорил, что стесняется поднимать вопрос о роспуске Государственной Думы, не желая давать повода к упреку за то, что возбуждает этот вопрос из личных чувств; предложил обсудить положение. Мысль о роспуске была отклонена. Тогда Штюрмер предложил сделать попытку склонить Думу к более спокойному настроению и уверить ее, что правительство искренно желает работать совместно с нею. Сделать такое заявление в Думе от имени правительства было поручено военному и морскому министрам (кажется, по мысли А. Ф. Трепова). Совету министров казалось, что Д. С. Шуваев и И. К. Григорович скорее других затронут патриотические чувства членов Государственной Думы и достигнут желаемого результата. Военный и морской министры произнесли в Государственной Думе речи, в которых указывали, что они считают себя обязанными, особенно в переживаемую войну, работать совместно с Думой. Их речи имели успех, и им была устроена овация. Член Думы П. Н. Милюков после речи Д. С. Шуваева жал ему руку и обратился к нему с просьбой: «Убедите скорее Штюрмера». Говорят, будто Шуваев ему ответил: «А вы берегите военного министра». К сожалению, Д. С. Шуваев упомянул лишь вскользь, а И. К. Григорович вовсе не упомянул о том, что они говорят от имени всего правительства, и создалось впечатление, что они говорят по собственному почину, даже, как будто отделились от прочих членов правительства, которые по принятому заранее решению в Государственной Думе не присутствовали (кроме, кажется, гр. П. Н. Игнатьева и кн. Шаховского). Правая фракция Думы поняла их выступление, как заявление, сделанное главами военного и морского министерств, о солидарности их личной и ведомственной с оппозиционной политикой Думы, в противоположность прочим членам совета министров, которые являлись почти все противниками этой политики. Эти выступления военного и морского министров цели своей не достигли, настроение Думы не упало, и, наоборот, речи ораторов в последующих заседаниях указали, что рознь между правительством и Государственной Думой стала еще глубже. Некоторые члены совета министров, в том числе и я, склонны были в этом настроении винить военного и отчасти морского министров, которые своими речами как будто бы обещали, от имени войска и флота, оказать поддержку думской оппозиции.

О выступлении военного и морского министров в Государственной Думе я говорил царице и царю. Царю я особенно подчеркнул ошибку Д. С. Шуваева, — его ответ П. Н. Милюкову. Царице я сказал, что следовало бы скорее заменить Шуваева и назвал ей М. А. Беляева, которого знал и Распутин. Царица была подготовлена, не возражала, сказала: «Да, знаю». Я хотел скорейшего ухода Шуваева, с которым не ладил. В ставке, во время завтрака в офицерском собрании, я говорил с М. А. Беляевым о своем желании вместе работать и о надежде его видеть военным министром. По странной случайности, М. А. Беляева и меня доставили первого марта в Петропавловскую крепость вместе в автомобиле.

Вскоре после моего назначения градоначальник кн. Оболенский мне говорил, что в Петрограде большой некомплект городовых. В Москве они бастовали вследствие недостаточности получаемого ими жалования. П. Г. Курлов и А. Т. Васильев мне говорили, что материальное положение чинов полиции неудовлетворительно, и надо его улучшить, что это привлечет на службу более высокий, по своему уровню, элемент и что проведение закона об увеличении штата полиции, которым увеличивалось бы также и получаемое полицейскими чинами содержание, является необходимою мерою для поддержания спокойствия во всей стране. Я согласился с ними; считал этот закон нужным и спешным; знал, что по 86 ст. он в Государственной Думе либо вовсе не пройдет, либо пройдет очень урезанным; во всяком случае, на его проведение через Думу потребуется много времени. Внес его по 87 ст. в совет министров. После принятия мною поправок, предложенных министром финансов, законопроект был принят единогласно, он стоил бы казначейству около 50 милл. рублей ежегодно. Проект, принятый советом министров, был утвержден царем и введен в действие. В установленный срок я внес этот закон на одобрение Государственной Думы; я понимал, что отменить его будет трудно; А. Т. Васильев мне сказал, что, несмотря на несочувствие к этому закону, для его рассмотрения в Государственной Думе будет избрана особая комиссия. (Закон был проведен в редакции, принятой комиссией Государственной Думы 3-го созыва.)

А. Протопопов.

XV.

Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.

Дополнительное показание.

[Самостоятельная роль полиции. Боязнь Протопопова беспорядков. Намерение завести агентов в войсках. Недовольство в войсках. Доклад по этому вопросу б. царю. Политические кружки в столице. Кюрц. Уездная полицейская стража. Мысли о демобилизации. Волостное земство и предположения о мерах к улучшению крестьянского хозяйства и обеспечения возвращающихся с войны. Курлов и пулеметы. Забастовка в январе 1917 г. 181 запасн. батальон. Агенты департамента полиции. Надзор и наблюдение. «Сотрудники». Борьба с возникновением беспорядков и забастовок. Доклады департамента полиции Протопопову. Рабочая секция военно-промышленного комитета. «Оппозиция». Аресты в январе-феврале 1917 г. Меры к предупреждению забастовки. Арест рабочей секции военно-промышленного комитета и рабочих депутатов. А. И. Гучков. Собрание после ареста, устроенное Милюковым. Доклад Протопопова б. царю. Продовольственные лавки при заводах. Порядок исполнения постановлений военных властей о высылках. Градоначальники Оболенский и Балк. Опасения Трепова за безопасность министров в Гос. Думе. Повышенное настроение в столице и стране. Обострение вопросов продовольствия и дороговизны. План охраны. Проект прекращения беспорядков в четыре дня. Доклад этого плана б. царю. Выделение петроградского военного округа в особую армию. Ген. Гурко и присылка военной силы. Деятельность ген. Батюшина. Доклад Протопопова б. царю о замене Батюшина Белецким. Прекращение дела сахарозаводчиков. (31 августа.)]

Закон об увеличении штатов полиции прибавлял ей содержание; это должно было убавить, если не уничтожить, существовавшие некомплекты; он увеличивал количество полиции; необходимость вызова войск в помощь полиции для прекращения беспорядков делалась более редкой; уменьшалась зависимость от военного начальства; полиция получала возможность действовать более самостоятельно. Я всего более боялся возникновения беспорядков в Петрограде; надеялся, что сильного революционного движения среди рабочих не будет до конца войны; небольшое же забастовочное движение, думал, будет прекращено действиями одной полиции. В разговорах с П. Г. Курловым и А. Т. Васильевым я все же высказывал, что, в случае возникновения беспорядков в Петрограде и невозможности остановить их действиями одной полиции, может представиться необходимость вызвать войска; что надо знать их настроение; сведений же о настроении в войсках я от департамента полиции почти не имел и указал А. Т. Васильеву на желательность получать их более часто. А. Т. Васильев мне ответил, что прежде департамент полиции знал настроение войск; теперь же получает лишь случайные сведения от бывших своих служащих, попавших в солдаты, но что он постарается восстановить получение сведений из войска. Я докладывал царю о своем намерении иметь агентов в войсках и от них узнавать о настроении солдат; сказал, что не доверяю сведениям о том контр-разведке, что он будет лучше осведомлен мною, что агентов департамента полиции в войсках не существует со времени ген. В. Ф. Джунковского. Царь одобрил мое предположение. Несмотря на мой разговор с А. Т. Васильевым, департамент полиции постоянных сотрудников в войсках не имел, и я продолжал получать о их настроении лишь случайные сведения. До меня доходили слухи, что настроение и там повышается. Я знал, что в войсках читаются газеты преимущественно левого направления, распространяются воззвания и прокламации; слышал, что служащие земского и городского союзов агитируют среди солдат; что ген. М. С. Алексеев[*] сказал царю: «войска уже не те стали», намекая на растущее в них оппозиционное настроение. Меня это беспокоило. Я хотел знать правду; напомнил А. Т. Васильеву о необходимости иметь полные сведения о настроении в войсках. Он ответил мне что: «меры к этому принимаются». Однако, постоянных сотрудников, пока я был в министерстве внутренних дел, департамент полиции в войсках не имел, и я не получал сведений, которых желал. Думаю, агенты департамента полиции или не успели найти, или среди солдат и офицеров не нашлось лиц, желавших за деньги выдавать намерения и настроение своих товарищей. Я несколько раз вспоминал о необходимости знать настроение войск, но определенного распоряжения директору департамента полиции относительно постоянных сотрудников в войсках не давал: к решению этого вопроса отнесся легкомысленно и опасался возможного столкновения с военным министром. В предыдущем своем показании я докладывал Комиссии о сообщении полковника Бильдерлинга относительно существования офицерского заговора в гор. Луцке. После данного мною А. Т. Васильеву поручения расследовать дело, в гор. Луцк с этою целью было послано несколько жандармских офицеров; они собирали сведения и в других частях войск. А. Т. Васильев мне сказал, что в их сообщениях о настроении в войсковых частях на фронте тревожного не содержится. Приезжавшие из армии офицеры, — с некоторыми я говорил, — или не знали, или стеснялись мне сказать, что недовольство в войсках растет. У меня сложилось впечатление, что оппозиционное настроение среди солдат и офицеров еще глубоких корней не пустило. Я думал, что настроение запасных батальонов и других войск, стоявших в Петрограде, мне более известно; считал благонадежными учебные команды запасных батальонов и все войска за исключением частей, пополняемых из рабочей и мастеровой среды; жизнь показала, что я и тут был неосведомлен. От знакомых офицеров и от приходивших ко мне солдат я имел разноречивые сведения; я чувствовал, что в войсках есть брожение; однако, сильных революционных течений в военной среде я не ожидал; я был уверен, что, в случае рабочего движения, правительство найдет опору в войсках; думал, что придется избегать вызова некоторых частей на помощь полиции, но в верности царю общей массы войск я не сомневался. Я это докладывал царю. Говорил, что оппозиционно настроены высший командный состав и низший; что в прапорщики произведены многие из учащейся молодежи; но что остальные офицеры — консервативны; что в войсках, конечно, есть агитация и, я думаю, процентов пять революционно настроенных солдат; что этот контингент дают рабочие, но что я верю в преданность ему остальных; что офицеры генерального штаба полевели: наделав за эту войну столько ошибок, они должны были покраснеть и чувствовать, что после войны у них отнимутся привилегии по службе; что оппозиция для осуществления своей программы не искала бы опоры в рабочем классе, если бы само войско было революционно настроено. Царь, повидимому, был доволен моим докладом, — он слушал меня внимательно. Многие доклады, полученные мною из департамента полиции, остались в правом ящике рабочего письменного стола в кабинете министра внутренних дел; из них видно, что сведений о настроении войск на фронте я не имел.

В половине января А. Т. Васильев принес мне доклад, в котором сообщались сведения о двух политических кружках, существовавших в Петрограде: салон графини Н. С. Шереметевой[*], где собираются оппозиционно настроенные гвардейские офицеры, и салон графини С. С. Игнатьевой, где собираются правые. В докладе сообщалось, что в одной из гвардейских частей настроение очень повышенное: офицеры собираются вместе с солдатами, произносятся революционные речи, бранят царя (что было еще в докладе — не помню). А. Т. Васильев сказал мне, что доклад он получил от лица, очень осведомленного о происходящем движении в высшем обществе и в офицерской среде. Это лицо соглашалось сделаться постоянным сотрудником департамента полиции. П. Г. Курлов, присутствовавший при этом разговоре с А. Т. Васильевым, высказал предположение, что сведения дал Кюрц. А. Т. Васильев ответил Курлову, что он ошибается, но имени сотрудника не назвал. О Кюрце я слышал раньше от В. П. Литвинова-Фалинского, который говорил, что Кюрц, учитель французского языка, бывает у И. Л. Горемыкина и других сановников, очень осведомлен о происходящем в высшем обществе. П. Г. Курлова и А. Т. Васильева о Кюрце я не расспрашивал; я понял, что он и раньше был сотрудником департамента полиции. Доклад я принял к сведению, царю о нем не говорил: не хотел передавать ему неприятного; не послал доклада ни военному министру, ни председателю совета министров, потому что не любил Д. С. Шуваева, а кн. Голицыну не давал всех сведений, которые получал: хотел быть более осведомленным, нежели он, при докладах царю. У графини С. С. Игнатьевой я был два раза: хотел узнать какие собрания у нее происходят. Она мне сказала, что она оставила политическую деятельность, и собраний у нее более не бывает.

Я находил, что стражники, которые во многих губерниях были расставлены по одному в селах и деревнях, перестают быть солдатами, часто портятся, начинают брать взятки, пьянствовать и притеснять население; уезды же остаются без охраны на случай возникновения беспорядков. Таким образом, цель, которая намечалась при введении уездной полицейской стражи, не достигается. Я решил повсеместно в уездах свести стражников в отряды, образовав, в зависимости от возможности их расквартировать и надобности иметь охрану, только в уездном городе, или еще в другом пункте уезда, — один или два отряда в каждом уезде. В начале октября 1916 г. я поручил П. Г. Курлову сообщить губернаторам мое предложение о сведении стражников в отряды.

Думая о предстоящей после войны демобилизации, я предполагал, что ее надо будет проводить медленно и постепенно, чтобы не скопился сразу в деревнях и городах недовольный элемент, и не произошли бы беспорядки, как в 1905 году. По сведениям департамента полиции, в Австрии, некоторых из наших пленных нарочно революционизировали в особых школах; я опасался возвращения этих пленных, имел в виду необходимость особого за ними наблюдения или их ареста. Я говорил А. Т. Васильеву: нельзя ли как-нибудь узнать, кто прошел эти школы. А. Т. Васильев мне ответил, что это может быть и удастся узнать. Ко времени демобилизации я предполагал образовать, кроме отрядов стражников в уездах, команды (роты) из бывших на войне солдат, под начальством отставных офицеров, или производить обучение новобранцев, если будет призыв в уездных городах.

Думал также о необходимости скорее провести волостное земство; подготовить план раздачи земель из банковского фонда и фонда земель, отобранных у немецких колонистов, георгиевским кавалерам и лицам, отличившимся на войне; облегчить крестьянам кредит на улучшение их хозяйств; провести реформу церковного прихода, выдачу пенсий увечным и раненым и других мер, направленных к удовлетворению возвращающихся с войны солдат и крестьянского населения вообще. О таких предположениях говорил со своими сотрудниками; начал проводить волостное земство, старался ускорить проведение закона о реформе прихода, предложил образовать отряды из стражников. Царю о своих предположениях о демобилизации я не говорил; обратил лишь его внимание на необходимость проводить ее медленно и постепенно и предупредил, что неосторожно проведенная демобилизация повлечет за собою беспорядки, как в 1905 году. Мне вспоминается, что, когда я говорил П. Г. Курлову о своем предложении образовать в уездах, перед демобилизацией, команды из бывших на войне солдат или когда я ему предложил передать губернаторам мое распоряжение об образовании отрядов из стражников, он мельком сказал: «хорошо бы достать для них пулеметы». Я ему не возражал, даже, помнится, ответил: «разве ты думаешь, что это возможно?» Я не ясно помню свой разговор с П. Г. Курловым точно ли я его передаю — ручаться не могу. После я ни от кого не слышал о рассылке пулеметов в отряды стражников и о получении их не делал никаких сношений.

Кажется, в половине января на заводах Айваз и другом соседнем заводе (названия не знаю) произошла забастовка рабочих. Они вышли на шоссе, около казарм 181-го запасного батальона с пением революционных песен. Человек 8 городовых стали их разгонять. Солдаты перелезли через ограду вокруг казармы, смяли и избили одного городового и другого ранили пулей, остальные бежали. Небольшой отряд конных стражников с полк. Шалфеевым (кажется) прибыл на место происшествия, пытался собрать бежавших городовых и произвести аресты зачинщиков. Это не удалось, так как солдаты увели с собою рабочих в казарму. О происшедшем мне рассказал А. Т. Васильев, сообщивший о том же, по моему предложению, С. С. Хабалову. Я распорядился, чтобы дознание произвел ген. Никольский; это оказалось невозможным: военные власти сами произвели дознание; ген. Никольский на дознании присутствовал. Он представил мне письменный доклад и устно подтвердил рассказ А. Т. Васильева. Его письменный доклад я не помню кому отдал, — мог отдать А. Т. Васильеву, А. А. Вырубовой или В. Н. Воейкову. Я говорил командующему войсками округа С. С. Хабалову о необходимости вывести из Петрограда 181-й зап. батальон. С. С. Хабалов отказывался, говоря, что некуда, нет свободных казарм. Только после настояний кн. Н. Д. Голицына, которому я рассказал дело, прося поддержать меня, С. С. Хабалов, указывавший кн. Н. Д. Голицыну на недостаток перевозочных средств, после предложения И. К. Григоровича помочь перевозке батальона, согласился перевести 181-й зап. батальон в Кронштадт. О происшедшем я докладывал царю. Раненому городовому было дано пособие в 100 руб.

Организации департамента полиции я не знаю, поэтому и не могу изложить, как устроена его агентура. Знаю, что департамент имел агентов и сотрудников и получал сведения от тех и других. Агенты исполняли поручения своего начальства по охране, наблюдению и сыску. Агентов посылали охранять некоторых министров и других лиц: Б. В. Штюрмера, И. Г. Щегловитова, А. Ф. Трепова и др. Министр внутренних дел был охраняем особо тщательно, за ним было и наблюдение. Охраняли и Распутина, о чем я спрашивал А. Т. Васильева. За лицами, известными своею оппозиционною деятельностью, или теми действиями, которых у министра внутренних дел или департамента полиции имелись и другие поводы интересоваться, устанавливался надзор или наблюдение. Наблюдение было установлено за А. И. Гучковым, В. М. Пуришкевичем, П. Н. Милюковым, генералом Гурко, английским посольством. «Сотрудники» департамента полиции были случайные и постоянные. Последние получали определенное жалование, случайные сотрудники — вознаграждение, смотря по важности сообщенного ими сведения. Имена своих сотрудников, и места, где они у него имелись, департамент полиции держал в секрете: он их имел в рабочей среде, на фабриках и заводах, общественных организациях и всюду, где это представлялось ему нужным и где можно было найти подходящих людей, желавших сообщать сведения за плату. В войсках, я думаю, департамент полиции имел лишь случайных сотрудников.

Желая предупредить рабочие беспорядки и забастовки, я говорил, что нельзя давать рабочим сорганизоваться и допускать в их среде брожение. Департамент полиции приводил мое указание в исполнение, старался арестовать и выслать «главарей» и «зачинщиков» движения, не допуская их сорганизовать и возбуждать рабочих. Считались опасными три политические группы: социалисты-демократы, которые были более сорганизованы; социалисты-революционеры считались не сорганизованными, как и анархисты. Анархистов числилось в Петрограде около 40 человек. Среди лиц, принадлежащих к этим партиям, главным образом, и производились обыски, аресты и высылки, причем исключение делалось для членов Государственной Думы, так как опасались недовольства Думы, которое было бы этим вызвано; за этими лицами только следили. Раз в неделю все сведения департамента полиции сводились в письменный доклад, объяснения которому мне давал А. Т. Васильев; иногда я звал П. Г. Курлова, ген. Глобачева и других лиц, объяснения которых считал полезными. Я составил заметки обыкновенно на самом же докладе, по этим заметкам устно докладывал царю. Из полученных докладов и других случайных сведений, у меня сложилось убеждение, что петроградские рабочие готовы решиться на забастовку и на шествие к Государственной Думе 14 февраля, только еще не сорганизованы. Лица, могущие их сорганизовать, «главари» и «зачинщики» движения, были известны в полиции, — в том числе были и члены рабочей секции военно-промышленного комитета. Я считал опасным введение рабочих секций в состав центрального комитета и военно-промышленных комитетов, образованных на местах. Я видел в этом организацию рабочих по всей России, центральный орган которой находится в Петрограде. Я находил эту организацию повторением организации Хрусталева-«Носаря» в 1905 году. Говорил об этом царю. Секция рабочих депутатов центрального военно-промышленного комитета, по моему мнению, служила связующим звеном между революционно настроенным рабочим населением и оппозицией. Оппозицией я считал партии, входившие в прогрессивный блок Государственной Думы (с конституционно-демократической партией во главе). Оппозиция считала необходимым немедленное проведение в жизнь назначения в правительство лиц, пользующихся общественным доверием, что являлось по моему мнению скрытою формою ответственного перед Думою министерства. Для достижения этой цели оппозиция должна была опереться на рабочих, могущих произвести забастовку и демонстрацию перед Государственною Думою, что заставило бы царя уступить и дать требуемую реформу. Мне казалось, что надо прервать связь между оппозицией и рабочими, т.-е. арестовать членов рабочей секции военно-промышленного комитета. Также казалось нужным не дать возможности рабочим сорганизоваться далее и согласиться на аресты «зачинщиков» и «главарей» рабочего движения; я так и сделал. Всего за время с половины января и до половины февраля было арестовано около 130 человек. Поводом для ареста рабочей секции были сообщенные сотрудниками департаменту полиции сведения о присутствии на собраниях секции посторонних лиц, произносимые рабочими депутатами речи и постановленные резолюции.

Для предупреждения забастовки в департаменте полиции (не знаю кем) было составлено письмо, призывающее рабочих к спокойствию и убеждающее их оставить мысль о забастовке. Письмо при помощи сотрудников было проведено через рабочую секцию военно-промышленного комитета и ею подписано. Цензура сначала запретила его печатать. Оно появилось в газетах в несколько измененной редакции лишь после переговоров А. Т. Васильева (кажется) с Н. В. Плеве. А. Т. Васильев, показавший мне напечатанное в газете письмо, сказал, что оно «происходит от нас», что цензура изменила немногое в редакции письма, после переговоров с нею и что это не имеет значения. Позже кн. Н. Д. Голицын мне сказал, что, арестовав рабочих депутатов после появления этого письма в газетах, я сделал ошибку. Мне было доставлено несколько прокламаций, где рабочие призывались к ниспровержению существовавшего строя, забастовке и устройству шествия к Государственной Думе. Они были подписаны или: «Русская социал-революционная рабочая партия», или: «Русская социал-демократическая рабочая партия». Я поехал к ген. С. С. Хабалову и спросил его, как он думает остановить начинающееся забастовочное движение и попытки сорганизовать рабочих для шествия к Государственной Думе 14-го февраля? Не следует ли арестовать рабочую секцию? Он мне ответил, что арестовать придется, вероятно, но напишет раньше письмо А. И. Гучкову, что он в курсе дела. Через несколько дней он прочел это письмо в заседании совета министров. Оно содержало указание на то, что в собраниях секций рабочих депутатов участвуют посторонние лица; что произносятся революционные речи; запрещалось секции собираться без предварительного извещения о том полиции. Срок для ответа был поставлен трехдневный. Через три дня я спросил А. Т. Васильева, получен ли Хабаловым ответ от А. И. Гучкова. А. Т. Васильев мне сказал, что ответа еще нет. Собрания секции без предварительного извещения полиции продолжались, посторонние лица на собраниях присутствовали, произносились революционные речи. Я решился секцию арестовать. А. Т. Васильев сказал мне, что следует произвести арест по ордеру военного начальства. На следующий день А. Т. Васильев приехал ко мне с ген. Глобачевым и ген. Поповым. У меня был С. А. Куколь. А. Т. Васильев привез с собою журнал заседания рабочей секции военно-промышленного комитета, составленный приблизительно в декабре 1915 года, с надписью на первом листе рукою С. П. Белецкого. Написано было неразборчиво; я сам прочесть не мог; помнится, смысл надписи был (объяснял мне ее А. Т. Васильев), что надо обождать арестом секции до большего выяснения ее деятельности. Я ехал к царю с докладом. Отложил распоряжение об аресте до своего возвращения. Царю рассказал обстоятельства дела. Сказал, что можно опасаться забастовки, вследствие ареста секции, — высказал также и свое мнение, что арест все же произвести надо. Царь сказал: «Что же делать? Арестуйте». Возвратясь в Петроград, я сказал А. Т. Васильеву произвести арест. Он ответил, что ордер ген. С. С. Хабалова у него имеется, и он исполнит мое приказание. Ген. Глобачев, бывший тут же, просил позволения произвести и другие, намеченные аресты. Я согласился. В эту ночь, всех арестованных, кажется, было 40 человек, в том числе и рабочие депутаты. Больной Гвоздев был арестован на дому; члены секции были арестованы не все: сотрудник департамента полиции Обросимов[*] и еще 2 человека, кажется, остались на свободе; они были арестованы позже. А. Т. Васильев сказал мне, что Обросимов[*] выразил согласие отбыть наказание, которое на него наложит суд, но что департамент полиции либо испрашивает сотрудникам помилование, либо устраивает им возможность бежать; после побега сотрудник делается нелегальным. Я бы испросил у царя сотруднику помилование, и против устройства побега я бы тоже не возражал. После ареста сотрудника Обросимова[*], я спросил А. Т. Васильева: «будем ли мы так же в курсе движения среди рабочих, как были раньше?» Он мне ответил, что я буду получать подробные сведения: «такие же, как и прежде». Очевидно, что постоянных сотрудников в рабочей среде департамент полиции имел достаточное число. Следствие по делу рабочих депутатов велось под наблюдением бывшего начальника особого отдела департамента полиции Смирнова[*]. А. И. Гучков разослал по фабрикам и заводам извещение рабочим об аресте их представителей; экземпляр этого извещения был доставлен Смирнову. Царь боялся А. И. Гучкова. Я считал А. И. Гучкова одним из главных деятелей оппозиции и хотел узнать, насколько он причастен к делу рабочих депутатов. Я спросил о том А. Т. Васильева, который мне ответил, что, по мнению Смирнова, причастность А. И. Гучкова к делу несомненна, однако поводов для привлечения его к суду не имеется. Мнение Смирнова я докладывал царю. Сказал, что арест А. И. Гучкова только увеличил бы его популярность, что в военно-промышленном комитете происходят, как говорят, злоупотребления и, если они обнаружатся, то репутация А. И. Гучкова будет подорвана; правительство же будет в стороне. Царь понимал, что я ему доложил правду. После ареста рабочих депутатов в помещении военно-промышленного комитета членом Государственной Думы П. Н. Милюковым было устроено собрание. Присутствовали: член Гос. Думы Аджемов, члены государственного совета А. И. Гучков и другой, которого называли «князь», представитель рабочих, приехавший из Москвы, оставшиеся на свободе члены рабочей секции (в том числе Обросимов[*]) и другие лица. Речи произносили П. Н. Милюков, Аджемов и «князь». Резко высказал свое мнение один из представителей рабочих. В своих речах ораторы обсуждали создавшееся положение и предлагали различные способы помочь арестованным. Некоторые ораторы высказывали надежду добиться их освобождения. (Содержание речей не помню, ход заседания излагаю, насколько могу вспомнить.) Я получил от А. Т. Васильева подробный отчет о заседании; сведения о нем сообщил в департамент полиции, вероятно, Обросимов. Экземпляр этого отчета был мне предъявлен во время моего опроса в Верховной Следственной Комиссии.

Мне казалось, что после ареста рабочих депутатов наступило некоторое успокоение. Я хотел довести об этом до сведения царицы, — не сомневался, что она передаст царю. Я написал письмо А. А. Вырубовой, уведомляя ее, что «настроение понизилось». Я знал, что она письмо покажет царице. К своему письму я, кажется, приложил отчет о заседании, устроенном П. Н. Милюковым. Дня через три после отсылки мною письма А. А. Вырубовой я делал царю доклад; показывал ему отчет заседания; он им интересовался, читал его сам. После доклада царю я рассказал царице свои впечатления о создавшемся положении. Царь и царица были довольны моими действиями. Вскоре я получил от Е. В. Сухомлиновой письмо, в котором она меня извещает, что в «Царском Селе, за арест секции, мне поставлен плюс». (Копии отчета заседания, устроенного П. Н. Милюковым, я послал В. Н. Воейкову, Н. Д. Голицыну и И. Г. Щегловитову.)

Для удобства рабочих и, чтобы предупредить среди них волнения, вызываемые недостатком продовольствия и дороговизною, при заводах были устроены лавки, в которых продавались хлеб, чай, сахар и другие предметы, нужные рабочим. Лавки принадлежали товариществу Беляевой[*], устроены они были С. П. Белецким, давшим этому тов-ву из сумм департамента полиции ссуду в 150 тысяч рублей. В бытность его товарищем министра департамент полиции оставил за собою надзор за делом, до выплаты ссуды; долгу к февралю оставалось 60 тысяч руб. Заведывал лавками, в качестве члена правления товарищества Беляевой, чиновник департамента полиции Кушнырь-Кушнарев. Всех лавок было, кажется, 16. Я считал это дело полезным и думал увеличить их число. Когда муки в городе было мало, на закупку таковой в запас для лавок я дал Кушнырю 100 тысяч руб., которые я занял у Мануса (через Н. Ф. Бурдукова, как показывал в Верховной Следственной Комиссии). Кушнарев мне сказал, что рабочие сами «производят торговлю в лавках и имеют за нею надзор» и что эти рабочие «выбираются самими рабочими поочереди». Я тогда не обратил внимание на эти слова. Теперь думаю, что Кушнырь-Кушнарев находил между рабочими «сотрудников» для департамента полиции и им поручал торговлю в лавках; что эти сотрудники устанавливали между собою очередь. Думаю, что те благодарственные письма, которые Кушнырь-Кушнарев мне показывал, говоря, что они получены от рабочих, написаны «сотрудниками» и что вся организация лавок имела целью успокоить рабочих, доставляя им некоторые удобства, показать им, что правительство о них заботится и получать через «сотрудников» точные сведения о предположениях и настроении рабочих.

По желанию С. П. Белецкого, когда он был товарищем министра внутренних дел, и его соглашению с военным начальством был установлен особый порядок, которым департамент полиции приводил в исполнение постановления военного начальства о высылках. Эти постановления вписывались в журнал особого совещания, которое не могло их изменять; определяло лишь место высылки в России или Сибири, согласно ст. 17 или 19 инструкции особого совещания, указанной в постановлении военного начальства, и назначало высылаемому срок выезда. О существовании этого порядка мне сказал А. Т. Васильев; я его не расспросил и с этим порядком не ознакомился. Военное начальство часто прибегало к высылкам; около 80% всех высылок, проведенных по журналу особого совещания, падало, по словам А. Т. Васильева, на высылки по постановлению военного начальства.

Петроградского градоначальника кн. А. Н. Оболенского я не любил и находил его самоуверенным и нераспорядительным. Слышал, что в продовольственной комиссии, где он председательствовал, все дело вел член комиссии Фомин[*], которого называли нечестным человеком. Дознание я хотя и не назначил и не сообщил и министру земледелия, но стал не совсем доверять кн. А. Н. Оболенскому. Царица его тоже не любила; она была сердита на его сестру, свою фрейлину, упрекавшую царицу за ее близость к Распутину. Все вышеизложенное заставило меня желать ухода кн. А. Н. Оболенского. Я ему сказал: «В Царском Селе вами недовольны, не знаю удастся ли нам служить вместе». Ему уходить не хотелось. Я ему посоветовал съездить к царице «помириться» Он последовал моему совету. Это облегчило мне получение согласия царя на зачисление кн. Оболенского в свиту, о чем я ходатайствовал. Около первого ноября кн. А. Н. Оболенский оставил место градоначальника. Я слышал, что перед уходом он ездил к Распутину, но это ему не помогло: мне хотелось с ним расстаться. Распутин же за него не просил. На его место я предложил на усмотрение царя и царицы 4-х кандидатов: Миллера[*] — градоначальника в Ростове на-Дону, Спиридовича — градоначальника Ялты (за них просил меня П. Г. Курлов), Хогондокова — наказного атамана, кажется амурского казачьего войска (за него просил меня кн. В. М. Волконский) и А. П. Балка, помощника варшавского обер-полициймейстера. Он был мой товарищ по 1-му кадетскому корпусу, и я его считал наиболее подходящим кандидатом; за него просил П. А. Бадмаев; Распутин знал А. П. Балка. Царь отклонил кандидатуру Миллера, сказав: «немецкая фамилия, не надо». Царица, к которой по моему совету ездил ген. Хогондоков, но ей не понравился, отклонила кандидатуру его и ген. Спиридовича, про которого сказала: «пусть остается, где он есть». Я сказал про А. П. Балка: «Он хороший человек и будет свой», и просил его назначить. Царь согласился; царица не возражала. Доклад мой царю произошел в этот день случайно: я был вызван к царице, разговаривал с нею в гостиной, куда пришел царь. Я говорил А. П. Балку, что надо подготовить план охраны Петрограда на случай возникновения серьезных беспорядков, предвидя возможность вызова войск на помощь полиции. Он ответил, что прекращал революционное движение в Варшаве и имеет уже опыт. Приблизительно в это время А. Ф. Трепов был назначен председателем совета министров. Раздражение Государственной Думы против правительства, обнаружившееся с первых ее заседаний, заставило А. Ф. Трепова думать об охране министров, бывавших в Думе. Он допускал возможность нападения отдельных несдержанных депутатов на членов правительства во время бурных заседаний и в совете министров поднял вопрос об усилении и даже удвоении караула при Гос. Думе, как это было во времена 2-й Думы. Он справлялся и об исправности звонка, проведенного от его места в Думе на гауптвахту. Вызывал Куманина, заведывающего министерским павильоном, и помощн. начальника охраны Таврического дворца полк. Бертхольда[*]. Мысль увеличить караул была оставлена А. Ф. Треповым, решившим, что эта мера обострила бы еще более отношения Думы и правительства. При открытии Думы после перерыва были приняты особые меры охраны: у застав стояли отряды конных стражников, чтобы не пустить в город толпы рабочих, если бы они туда двинулись; в улицах, прилегающих к Государственной Думе, были сосредоточены усиленные наряды полиции. По городу ездили отряды жандармов и конной стражи. Меры были приняты А. П. Балком по моему поручению; о его распоряжениях я подробно его не расспрашивал.

Начиная с ноября, настроение в столице и во всей стране стало подниматься. Обострялись вопросы продовольствия и дороговизна. Меры, принимаемые правительством, были неудачны. Резкая критика его действий в речах членов Государственной Думы, разносимая печатью, находила отклик всюду. В Петрограде влияние Думы было особо заметно; умеренные люди переходили на сторону оппозиции, резкие речи членов Думы повторялись и обсуждались в частных домах и собраниях; их размножали на гектографах и в типографиях, рассылали в войска и распространяли среди рабочих; забастовки, временно стихнувшие, стали чаще повторяться; сведения департамента полиции указывали на возможность рабочего движения в столице.

У меня снова явилась мысль о необходимости иметь наготове план охраны не только полицейской, но и войсковой. Я спросил А. П. Балка, в каком положении находится выработка этого плана? Он мне ответил, чтобы я не беспокоился, что у него на квартире ежедневно происходят заседания по этому делу под председательством ген. С. С. Хабалова, что план вырабатывается. Вырабатывался ли план по распоряжению ген. С. С. Хабалова, или по инициативе А. П. Балка, которому я, при его вступлении в должность, дал распоряжение подготовить этот план, — мне неизвестно. В половине января А. П. Балк мне передал план охраны. Я его не изучал и плохо помню. По плану предполагалось прекратить беспорядки в четыре дня; если это не удастся, командующий войсками округа продолжал давать указания, соответственно обстоятельствам. Предполагалось сначала действовать одной полицией; в случае нужды — вызвать казаков с нагайками; при необходимости — вызывались войска. Предполагалось вызвать те части войск, которые «благонадежны», т.-е. не откажутся стрелять; они были поименованы и разделены между шестью полициймейстерами города. В каждом полициймейстерстве был особый начальник военных частей. Численность всех вызываемых войск, жандармов и полиции была 1.200 человек. Ген. Чебыкин командовал войсками охраны, его помощником был полк. Назаров. План я представил царю. Доложил ему, что в 1905 году прекращали беспорядки 60 тысяч человек солдат; что теперь, хотя общая численность всех благонадежных частей только 12.000 человек — все же, надеюсь, беспорядки будут прекращены; что ген. С. С. Хабалов — верный ему слуга и исполнит свой долг. Царь оставил план у себя и поблагодарил меня. После царя я был у царицы; рассказал ей вкратце про план охраны, хвалил С. С. Хабалова, сказал, что ему следует дать больше самостоятельности и выделить петроградский военный округ из состава Северного фронта, иначе ген. Н. В. Рузский уволит ген. Хабалова; просил царицу его принять. С. С. Хабалов был принят царем и царицей. Через неделю я жаловался царю на генералов Рузского и Савича[*], притеснявших ген. С. С. Хабалова; напомнил, что прежде петроградский округ составлял особую, шестую армию, и предложил царю, не пожелает ли он восстановить старый порядок. Указал, что ген. С. С. Хабалов будет иметь больше самостоятельности при подавлении революционного движения среди рабочих. Царь выслушал мой доклад и поручил мне передать С. С. Хабалову явиться к нему. В конце января царь сказал мне, что петроградский округ выделен в особую армию.

В половине февраля царь с неудовольствием сообщил мне, что он приказал ген. В. И. Гурко прислать в Петроград петергофский уланский полк и казаков, но Гурко не выслал указанных частей, а командировал другие, в том числе моряков 2-го гвардейского экипажа (моряки считались революционно настроенными; они при призыве пополнялись из фабричной и мастеровой среды). Я ответил царю, что моряки, действительно, присланы неудачно и я считаю полезным увеличение числа лишь благонадежных частей войск в Петрограде, но не удивлен ослушанием ген. Гурко; думаю, что царь пожелает настоять на исполнении своего приказа. Царь сказал: «Да конечно!». Сделал ли он ген. Гурко выговор и повторил ли свое распоряжение, я не знаю.

Я много раз говорил царю, что считаю деятельность ген. Батюшина вредною. Он часто производил недостаточно обоснованные обыски и аресты среди лиц торгово-промышленного мира и делал выемки и обыски в банках. Его деятельность уменьшала русское производство, пугала капитал и откидывала в оппозицию торгово-промышленный мир и банки. Я считал, что он плохо исполняет свою прямую обязанность — знать настроение войск и дозволяет своим помощникам полк. Рязанову[*] и прапорщику Логвинскому брать взятки и вымогать деньги. Я мало знал Батюшина; стеснялся обращаться в нему с ходатайством по просьбам царицы, А. А. Вырубовой и своих знакомых (царица и Вырубова просили меня переговорить с Батюшиным об освобождении Д. Л. Рубинштейна); мне хотелось заменить его человеком, которого я бы поставил на это место; с которым бы не стеснялся. С. П. Белецкий очень желал занять ответственное место; я считал его умным, правых убеждений и очень способным к сыску человеком. Знал, что он был нечист в денежных делах, но надеялся, что он исправится и будет честно исполнять свой служебный долг; в этом я взял с него клятву перед иконою. Я решил его назвать царю, как кандидата на пост ген. Батюшина. Мне очень советовал это и Н. Ф. Бурдуков; Белецкий часто у него бывал, и они были дружны. Н. Ф.Бурдуков мне говорил, что Белецкий будет полезен на месте Батюшина, но не советовал доверяться ему: «предаст». В половине февраля царь уезжал в ставку. Я хотел, чтобы он приказал ген. Гурко уволить Батюшина и назначить С. П. Белецкого на его место; напомнил царю о вредной деятельности ген. Батюшина и сказал, что считал бы полезным его заменить С. П. Белецким. Царь мне ответил, что он знает дурную репутацию Белецкого, но согласен со мною относительно его выдающихся способностей к делу сыска и подумает о его кандидатуре. За два дня до своего отъезда царь мне сказал, что он думает назначить С. П. Белецкого на место Батюшина, был со мною очень ласков, простился и приказал беречь царицу. Больше я в Царском Селе не был. Полковник Рязанов[*] был послан командовать батальоном в Хабаровск, прапорщик Логвинский отдан под суд.

За несколько дней до своего отъезда царь помиловал сахарозаводчиков по моему представлению (Цехановского, Доброго, Гепнера и еще двух, фамилии которых не помню). Он согласился поставить резолюцию, мною ему представленную: «Дело сахарозаводчиков прекратить; водворить их на место постоянного их жительства; пусть усердною работою на пользу родины они искупят свою вину, если таковая за ними и была».

А. Протопопов.

XVI.

Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.

Дополнительное показание

[Начало революции. Доклад Балка. Распоряжения Протопопова. День 23 февраля и события следующих дней. Совет министров. Протопопов у Балка. Благодарственный приказ Протопопова по жандармерии. Телеграмма в ставку о событиях. Телеграмма б. царя. Хабалов. Невозможность примирения правительства с Гос. Думой. Назначение перерыва занятий Гос. Думы на 26 февраля. Бессилие власти. Отказ Гос. Думы подчиниться указу о роспуске. Опасение Протопопова о разгроме дома. Переход совета министров в Мариинский дворец. Уход Протопопова. Подыскание ему преемника. Скитания и арест Протопопова. (11 сентября.)]

23-го февраля началась революция. Она открылась забастовкою рабочих, забастовка перешла в рабочее движение, произошли беспорядки, прекратить которые силами одной полиции не удалось. Вызванные войска действовали недолго и стали переходить на сторону народа. Народ требовал и правительство к ответу за гнет и лишения, которые он долго терпел. События наступили внезапно. Я не ожидал движения в войсках, не ожидал и сильного движения среди рабочих. Сведений о готовившихся событиях не имел: департамент полиции оказался неосведомленным: его сотрудники, вероятно, скрыли правду. После ареста рабочих депутатов и зачинщиков рабочего движения я считал, что рабочие скоро вновь не соорганизуются, и наступит некоторое успокоение. Мое предположение будто бы оправдалось: 14 февраля, в день открытия Государственной Думы, забастовок и уличных беспорядков не произошло, правда, меры охраны, по моему предложению, были приняты ген. А. П. Балком, но рабочие и не делали попыток произвести демонстраций. А. Т. Васильев предупреждал меня о возможности забастовки и шествия рабочих депутатов и зачинщиков рабочего движения, я считал, что благополучно, сведения департамента были успокоительные, я допускал возможность забастовок на отдельных заводах, но организованного выступления рабочей массы, а тем более перехода войск на сторону народа не ожидал. Поэтому я не придал должного значения первому сообщению ген. А. П. Балка утром 23-го февраля. Он мне сказал, что много фабрик и заводов стало, рабочие собираются толпами, ходят по улицам с красными флагами, осаждают пекарни, накупая хлеб в запас на сухари, в виду распространения неверных слухов об отсутствии муки в городе; сообщал, что запаса муки у уполномоченного председателя совещания по продовольствию имеется на 20 дней и он согласился выдать по настоянию А. П. Балка пекарям на следующий день вместо обычных 35.000 пуд. — 40.000 пуд. муки; что волнение вызвано опоздавшею выпечкою хлеба вследствие несвоевременной выдачи муки пекарям. Я сказал А. П. Балку дать в газеты сведения об имеющихся запасах муки или поместить о том объявления и опровергнуть ложные слухи. Последовал ли он моему совету, я не знаю. План охраны Петрограда был быстро приведен в исполнение; поименованные в нем части войск были разведены по полициймейстерствам и заняли определенные здания. Наряды полиции приступили к прекращению беспорядков. День прошел сравнительно спокойно; толпы рабочих в большинстве случаев расходились по требованию чинов полиции, и только на Невском проспекте отряды конной стражи и жандармов принуждены были рассеивать толпу, пуская лошадей вскачь и врезываясь в нее. О ходе событий я справлялся у А. П. Балка и А. Т. Васильева и посылал ген. Невражина объезжать город. К шести часам дня движение стихло, ночь прошла спокойно. Днем по телефону в Царское Село я просил ген. Гротена предупредить царицу и А. А. Вырубову о начавшихся беспорядках; поздно вечером говорил ему вторично и выразил надежду, что движение на следующий день успокоится. Вечером А. Т. Васильев мне сказал, что движение рабочих имеет массовый характер; организованности не наблюдается, нет вожаков; по его сведениям, была надежда, что утром рабочие встанут на работу. Ночью я объехал город; на улицах было меньше народу, чем обыкновенно. Невский проспект освещался сильным рефлектором, установленным на шпице адмиралтейства. 24-го февраля с утра беспорядков не было. На некоторых фабриках и заводах рабочие явились во-время, была надежда, что забастовка прекращается. Вскоре однако стали появляться забастовщики, которые снимали товарищей с работы, они ходили в одиночку или кучками. Общая забастовка возобновилась около полудня. Почти все заводы и фабрики остановились, в пригородах Петрограда было разбито несколько съестных лавок, и произошли столкновения рабочих с полицией. Рабочие проходили в одиночку или небольшими группами мимо нарядов полиции у застав, собирались толпами на Лиговке, Петергофском проспекте, Выборгском шоссе и других местах. В городе стали появляться на главных улицах большие скопления народа, пелись революционные песни. По распоряжению ген. С. С. Хабалова были вызваны казаки. Они выехали с пиками, без нагаек. По улицам, ведущим к Невскому проспекту, шли большие толпы народа, — Невский проспект был запружен, езда прекратилась. На площади перед Казанским собором были попытки произносить речи, выкинули красные флаги. В отряд конных стражников, на Караванной улице, бросили бомбу: ранили двух лошадей и одного стражника. К пяти часам Невский проспект был очищен от толпы. Она вновь собралась на Знаменской площади, около памятника Александра III, оказывая сопротивление полиции. Жандармский офицер (фамилии не помню) был убит выстрелом в спину. Вызванные войска произвели несколько залпов в толпу и заставили народ бежать. Мне говорили, что стреляли и в других местах, но меньше, чем на Знаменской площади. Действиями войск толпы были рассеяны, полиция препятствовала им вновь собираться. К вечеру рабочие разошлись по домам, народу на улицах было мало. Казалось, наступило успокоение. День прошел, сравнительно, благополучно. Можно было ожидать более сильного столкновения полиции и вызванных войск с народом и большего количества жертв. Жандармы, конная стража и отряды пешей полиции действовали энергично, что озлобляло народ. Их бранили, кидали в них камни. К казакам злобы не было, к ним подходили, разговаривали, помогали поправить седловку или уздечку на лошади. Толпа часто встречала их криками «ура». Казаки уговаривали ее разойтись, но не разгоняли силой и не пускали лошадей вскачь. Вообще действовали вяло, не помогали полиции прекращать беспорядки и подавали дурной пример другим войскам. Вечером кн. Н. Д. Голицын собрал совет министров. Он хотел узнать и обсудить положение. Приглашен был и ген. С. С. Хабалов, который давал объяснения. Он находил положение серьезным, но верил, что прекратит беспорядки; считал достаточным количество пехоты и сказал, что потребует новые кавалерийские части из Петергофа и еще казаков. Он не мог подробно доложить совету о происходившем в этот день, так как еще сам не получил донесений от начальника[*] войсковых частей. Он уехал к градоначальнику, где они все собрались. После отъезда ген. С. С. Хабалова я доложил те события дня, которые мне были известны, сказал, что движение рабочих носит массовый характер, что вожаков у них нет, и выразил надежду на прекращение беспорядков силами полиции и войск. Кн. Голицын поставил вопрос, как поступить с Государственной Думой. Следует ли ее распустить или прервать ее занятия? Члены совета знали, что Дума имеет влияние как в рабочей, так и в военной среде и идет вместе с народом. Некоторые министры (в том числе и я) считали, что организаторы рабочего движения имеются среди членов Государственной Думы и находили ее влияние опасным. Все же роспуск был единогласно отклонен, было решено, до объявления указа о перерыве занятий, сделать попытку склонить прогрессивный блок к примирению с правительством и общими усилиями успокоить народное волнение. Переговоры поручено было вести Н. Н. Покровскому и А. А. Риттиху. Они должны были увидеть П. Н. Милюкова, В. А. Маклакова и Н. В. Савича и о результате доложить совету на следующий день. От кн. Голицына я поехал к градоначальнику. Хотел видеть А. Н. Балка и начальников воинских частей, собранных у него, и узнать их настроение. А. П. Балк был серьезен, но спокоен; он понимал опасность положения. Я обошел всех начальников воинских частей и поговорил с ними; видел и своего товарища, полковника А. А. Троилина, командовавшего отрядом донских казаков; он был немного смущен вялыми действиями своих солдат. В общем, я вынес впечатление, что начальники воинских частей постараются прекратить беспорядки. Это меня ободрило. Дома меня ждал А. Т. Васильев; он мне сказал, что положение более запутано, чем казалось, что он поручил ген. Глобачеву собрать новые сведения; все же надеется, что народ может еще успокоиться. 24-го февраля я подписал составленный по моему распоряжению ген. Никольским приказ по отдельному корпусу жандармов, благодарил их за верную службу и обещал доложить о ней царю.

Вместе с С. А. Куколем-Яснопольским мы составили телеграмму В. Н. Воейкову для доклада царю приблизительно такого содержания: «Вчера в Петрограде начались беспорядки рабочих. Причина — опоздавшая выпечка хлеба, ложные слухи об отсутствии в городе муки. Имеется запас на 20 дней. Распорядился увеличить отпуск муки пекарям. Движение рабочих не сорганизовано. Связь между рабочими и оппозицией Государственной Думы пока не возобновлена. Роспуск Думы отклонен; решено прервать занятия. Вызванные войска честно исполняют свой долг. Есть надежда, что завтра рабочие встанут на работу. В Москве все спокойно». (Моя телеграмма была длиннее; я, очевидно, что-то пропускаю, что именно — вспомнить не удается.) Телеграмму я сказал Б. И. Григорьеву (секретно) зашифровать и отослать в ставку. Кажется, от Б. И. Григорьева я узнал, что запасный батальон Литовского полка самовольно оставил казарму; захватил ружья и собрался на Марсовом поле, желая перейти на сторону рабочих. Полковой священник с крестом в руке убедил солдат вернуться в казарму.

25-го февраля А. П. Балк мне сказал, что с раннего утра движение рабочих возобновилось, и войска принуждены были уже несколько раз стрелять в народ; что у рабочих появилось огнестрельное оружие, и есть раненые и убитые городовые и конные стражники. Обещал мне сообщить ход событий. Я чувствовал, что положение становится грозным; все же меня не покидала надежда на прекращение смуты. Ни А. П. Балк, ни А. Т. Васильев в течение дня мне сведений не давали; было видно, что они несколько теряли самообладание. Днем я был у ген. С. С. Хабалова. Он был в подавленном настроении; показал мне депешу от царя: «Повелеваю принять меры и прекратить беспорядки, недопустимые во время войны». (Точно телеграмму не помню.) Хабалов мне сказал, что войска, конечно, исполнят свой долг, но положение его трудное и ответственность большая; что, по его непростительному недосмотру, казаки выехали без нагаек и потому действовали не энергично; он жалел об отсутствии уральских казаков, одна сотня которых, по его мнению, могла бы принести большую пользу. Он ждал прибытия новых частей кавалерии и казаков. Я старался его ободрить, но это плохо удавалось, уехал от него с тяжелым чувством. Мне вспомнилось, что ночью народа на улицах города почти нет и беспорядков не бывает, потому что производить их некому. У меня явилась мысль запретить всем выходить из дома после наступления сумерок приблизительно в 6 часов вечера, объявив город в осадном положении; я понимал, что эта мера озлобит многих, но возможность ее допускал. Вечером кн. Голицын собрал совет министров. К началу заседания приехал ген. С. С. Хабалов. Он имел растерянный вид и сказал, что некоторые части войск перешли на сторону революционеров, предвидел столкновение между ними и частями, которые остались верными царю, сказал, что неуверен даже и в этих солдатах, признавал положение почти безнадежным. Плана действий на следующий день ген. Хабалов доложить совету министров не мог, было видно, что он его не имеет. Вскоре он уехал к градоначальнику на собрание начальников войсковых частей. После его отъезда кн. Н. Д. Голицын сказал, что оставлять командование войсками и распоряжение охраною в руках одного растерявшегося ген. Хабалова нельзя. Военный министр М. А. Беляев, к которому кн. Н. Д. Голицын обратился с просьбою помочь, переговорил с С. С. Хабаловым по телефону и поехал к нему. Кажется, в этот вечер была вызвана артиллерия. В заседание совета приехали, от имени своей правой группы, члены государственного совета А. Ф. Трепов, кн. А. А. Ширинский-Шихматов и Н. А. Маклаков, они предлагали ввести в городе осадное положение. Предложение обсуждалось после их отъезда и было отвергнуто. (Они предлагали еще вторую меру, какую — я не могу вспомнить.) Н. Н. Покровский и А. А. Риттих доложили результат своих переговоров с членами Государственной Думы П. Н. Милюковым, В. А. Маклаковым и Н. В. Савичем. Примирение оказалось невозможным: депутаты требовали перемену правительства и назначение новых министров из лиц, пользующихся общественным доверием, говорили, что эта мера может быть успокоит народ; указывали на потерянное время. Требование депутатов было признано неприемлемым. Кн. Н. Д. Голицын предложил прервать занятия Государственной Думы, его предложение было принято всеми голосами против Н. Н. Покровского и А. А. Риттиха, находившихся невозможным прервать занятия Государственной Думы в переживаемое время.[*] Перерыв решено было сделать с 26 февраля. Срок возобновлений занятий Думы не голосовался, его поставил кн. Н. Д. Голицын, переговорив лишь с двумя или тремя министрами. Я его не помню, бланк указа, подписанный царем, хранился у кн. Н. Д. Голицына, он вписал нужный ему текст и передал указ Н. А. Добровольскому, который мне сказал, что он также обойдет формальности распубликования указа через сенат, как это делалось раньше. Все присутствующие на собрании были взволнованы; оно уже не имело сходства с бывшими заседаниями совета министров. От кн. Н. Д. Голицына я поехал к А. Т. Васильеву. Он собирался ночевать у знакомых, так как дома опасался быть захваченным революционерами; считал положение безнадежным. Когда я вернулся домой, полковник Балашов мне сообщил, что на Путиловском заводе имеются бронированные автомобили, которые легко могут быть взяты революционерами. Считая его опасения справедливыми, я телеграфировал[*] ген. С. С. Хабалову и советовал немедленно разобрать у автомобилей двигатели. Он ответил, что сделает нужное распоряжение. Кажется 25-го февраля был убит полковник Шалфеев. 26-го февраля утром А. П. Балк мне телефонировал, что много войсковых частей перешло на сторону революционеров; они уже завладели Финляндским вокзалом; защищаемый отрядом жандармов Николаевский вокзал еще держался. От дежурных секретарей, офицеров для поручений и курьеров, я все время узнавал тревожные новости; революционеры взяли арсенал, разобрали оружие и патроны, овладели Петропавловскою крепостью, выпустили из «Крестов» арестованных и осужденных за политические преступления; горело здание судебных установлений. Революция брала верх над защитниками старого строя, правительство становилось бессильным. Я допускал возможность разгрома дома министра внутренних дел; хотел сохранить себе, на память, некоторые письма и бумаги, торопился итти к кн. Н. Д. Голицыну; разбираться времени не имел; почти наугад — я положил в папку свои доклады царю по департаменту полиции, письма и депеши ему и царице, письма от Вырубовой и Воейкова, фотографические снимки полиции, разыскивающей труп Распутина, а также несколько других бумаг, попавшихся мне на глаза. Я думал вернуться и разобрать их; пока же отдал поберечь папку своему камердинеру Павлу Савельеву. Пакет с 50.000, которые я занял у графа В. С. Татищева, я запер в несгораемом шкафу, там же в запечатанном конверте лежал и ключ к военному шифру. К кн. Н. Д. Голицыну я доехал с трудом, — улицы были переполнены народом. Кн. Н. Д. Голицын мне сказал, что разослал министрам приглашение приехать к нему совещаться, так как Государственная Дума отказалась подчиниться указу. Вскоре приехали П. А. Барк[*], Н. Н. Покровский, М. А. Беляев, Н. А. Добровольский, Кригер-Войновский и кн. В. Н. Шаховской. Совещания не было. Кн. Н. Д. Голицын предложил переехать в Мариинский дворец, где безопаснее; он опасался разгрома, так как дом его не охранялся. Подъехав к Мариинскому дворцу, я увидел перед ним два полевых орудия; в помещении, около швейцарской, были солдаты, я слышал, их было около роты. Я был вызван к телефону. А. П. Балк мне сказал, что полиция и конная стража сильно пострадала, и спрашивал моего разрешения стать во главе уцелевшаго отряда конных стражников и пробиться в Царское Село, чтобы охранять царицу и наследника. Я спросил А. П. Балка, отчего он не обратился за указаниям к ген. С. С. Хабалову, он мне ответил, что не мог его нигде отыскать, время же не терпит, и надо принять решение. Я предложил А. П. Балку остаться в городе. В зале совета министров собрались все министры; отсутствовали только Н. П. Раев и И. К. Григорович. Кн. Н. Голицын предложил поставить царя в известность о создавшемся, исключительно тяжелом положении. Произошел обмен мнений. Решено было послать царю телеграмму о переходе в Петрограде почти всех войск на сторону революционеров и о необходимости прислать популярного генерала, дав ему диктаторские права, для переговоров с войсками, о предоставлении председателю совета министров права производить по его усмотрению перемены в составе правительства и вести переговоры с Государственной Думой. П. Л. Барк заявил, что ждать ответа царя времени не имеется, и предложил предоставить по решению совета министров нужные права кн. Н. Д. Голицыну. Предложение было принято. Во время его обсуждения мне подали письмо от полк. Балашева, который меня извещал о разгроме дома министра внутренних дел. Жена моя спаслась у смотрителя здания Симановского, вернуться домой я не мог. Содержание письма я сообщил совету министров, мне выразили соболезнование. В это время ген. М. А. Беляев сказал что-то полушопотом кн. Н. Д. Голицыну, который обернулся и взглянул на меня, я расслышал, что вел. кн. Кирилл Владимирович привез из ставки какую-то новость, и догадался, что царь выразил согласие на мою отставку. Через несколько минут кн. Н. Д. Голицын обратился ко мне с просьбою «принести себя в жертву», как он выразился, и подать в отставку. Я напомнил ему мои неоднократные об этом просьбы у царя и ответил полным согласием, на вопрос — кого я мог бы рекомендовать на свое место, сказал, что временно мог бы меня заменить товарищ министра Н. Н. Анциферов и указал на главного военного прокурора ген. Макаренко, как на достойного кандидата на мое место. Н. Д. Голицын распорядился вызвать ген. Макаренко в совет министров. Затем я простился и вышел из залы. Выходя, увидел вел. кн. Михаила Александровича и вел. кн. Кирилла Владимировича, которые прошли торопливо, кажется, в кабинет председателя государственного совета. Я ушел к С. Е. Крыжановскому, где пробыл часа два, хотел успокоиться, — не знал, куда мне поехать; С. Е. Крыжановский старался меня ободрить, переговорил по телефону с И. И. Маликовым[*], который пригласил меня ночевать в здание государственного контроля, заняв его кабинет. Я охотно согласился. С. Е. Крыжановский мне, между прочим, сказал, что я сам, отчасти, виноват в своем тяжелом положении: следовало, по его мнению, быть председателем совета министров и министром внутренних дел, и тогда я мог бы провести какую-либо программу, теперь же я был бессилен. Он мне намекнул, что мое присутствие в Мариинском дворце может привлечь в здание революционеров, которые меня ищут, и министры этого опасаются. Поблагодарив С. Е. Крыжановского за его внимание, я направился в здание контроля. В швейцарской Мариинского дворца я встретил ген. Макаренко; он только что вышел из залы совета министров. Я поздравил его с назначением и пожаловался на свою неудачу, — он ответил, что от назначения отказался; про меня сказал: «Теперь вы виноваты, — кому не удалось, того всегда винят!». Я невольно вспомнил, что он мне сказал те же слова про В. А. Сухомлинова, когда тот получил отставку. В швейцарской я узнал, что приехали в совет министров А. И. Гучков и М. В. Родзянко.

Ночь я провел в здании контроля (Мойка, д. 72). 27 февраля утром я хотел пройти к своему брату С. Д. Протопопову, на Калашниковскую набережную, д. № 30. Улицы были полны народом, слышалась стрельба из ружей и пулеметов, изредка пушечные выстрелы. Во многих местах города горели полицейские участки. Проезжали открытые автомобили, украшенные красными флагами, с солдатами, которые кланялись толпе, приветствовавшей их криками «ура». Прохожие снимали шапки. Проезжали и бронированные автомобили. Я не хотел быть узнанным. Встретил В. Н. Шаховского, который шел, подняв воротник шубы: он, очевидно, тоже опасался. Итти было трудно. Дойдя до Ямской улицы, д. № 12, я зашел к портному Ивану Федоровичу Павлову, где оставался до вечера. От него я узнал, что полиция, переодетая в солдатскую форму, занимает крыши и верхние этажи домов, стреляя в толпу из ружей и пулеметов, что жандармы, защищавшие Николаевский вокзал, установили на его башне пулеметы и перебили много народу, что отряд городовых занял гостиницу «Астория», где осажден восставшими войсками, раздраженными оказываемым им сопротивлением. Прочитав в газете, что члены правительства сложили свои полномочия, что революционеры их разыскивают и отвозят в Государственную Думу, я решил добровольно направиться туда. Около 11 час. вечера я пришел в Таврический дворец, где и был арестован. Перед арестом я передал А. Ф. Керенскому ключ от рабочего письменного стола в кабинете министра внутренних дел и сказал, что в столе заперты ключи от несгораемого шкафа, в котором лежат военный шифр и 50.000 рублей.

А. Протопопов.

XVII.

Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.

[Исчезновение Распутина. Рассказ городового об Юсупове и Пуришкевиче. Розыски Распутина. Головина. Обнаружение убийства и перевозка трупа в мертвецкую часовню при богадельне. Доклад в Царском Селе об убийстве Распутина. (6 сентября.)]

18 декабря 1916 г. около 8 ч. утра А. П. Балк сообщил мне по телефону, что Распутин исчез. Заявили ему об этом домашние Распутина. По показаниям дворника и городового, около часу ночи военный автомобиль остановился у дома № 62 по Гороховой улице. В автомобиле было двое господ и шоффер. Один из приехавших остался в автомобиле, другой вошел в дом. Через короткое время с ним вышел Распутин; оба сели в автомобиль и втроем уехали по направлению к адмиралтейству. Опрошенная горничная Распутина сказала, что уже раза три видела приехавшего ночью за Распутиным господина. Распутин сам отворил ему дверь, сказав: «А, маленький! входи, здравствуй!». По описанию горничной, наружность приезжавшего подходила к графу Ф. Ф. Сумарокову-Эльстону кн. Юсупову. Около 6 ч. утра местный пристав доложил А. П. Балку следующее: городовой, стоявший у Поцелуева моста, в ночь на 18 декабря, узнал от дворника Юсуповского дворца о намерении князя устроить ночью кутеж. К 12 час. ночи окна дворца осветились; к садику дворца стали подъезжать автомобили с гостями; вскоре приехал вел. кн. Дмитрий Павлович. В 4 часа утра начался разъезд гостей; в это время в садике раздался выстрел. Городовой направился узнать, что это значит и кто стрелял. Дорогой встретил отъезжающий автомобиль с вел. кн. Дмитрием Павловичем. Подойдя к садику, увидел кн. Юсупова, стоявшего на малом подъезде: он разговаривал со своим камердинером; заметил городового и приказал позвать его к себе. Камердинер провел городового через главный подъезд в кабинет князя Юсупова, там было двое господ; оба были пьяные; один лежал на диване, другой — князь Юсупов, смеясь, говорил по телефону вел. кн. Дмитрию Павловичу: «Так это ты стрелял и убил собаку, ничего». Второй господин встал с дивана и спросил городового: «Знаешь ли ты меня и любишь ли царя?». «Царя люблю, вас же, извините не знаю», — ответил городовой. «Я — Пуришкевич. Слышал? Знай, что Распутин убит, его больше нет, но никому не говори». Кн. Юсупов угостил городового вином и отпустил его. А. П. Балк, сообщив мне все вышеизложенное, сказал, что о случившимся он известил судебного следователя и прокурора судебной палаты, который уже посетил вел. кн. Дмитрия Павловича и кн. Юсупова, но следствия не возбудил. Я не был особенно испуган исчезновением Распутина и не сразу поверил его убийству, думал, что после ночного кутежа он пьяный остался у цыган на островах, или у своих знакомых. По телефону от А. А. Вырубовой знал, что царица допускает мысль о его насильственной смерти, относится к этому довольно спокойно, хотя плачет и требует от меня отыскать его живого или мертвого. Я справился у М. Е. Головиной, которая сказала мне, а раньше А. П. Балку, что сведений о Распутине не имеет, сообщил о случившемся П. А. Бадмаеву и пригласил к себе П. Г. Курлова, А. Т. Васильева, генералов Глобачева и Попова. Я передал им требование царицы, напомнил им, какое значение имеет для меня его исполнить, и выразил надежду, что они пожелают мне помочь. По общему решению, искать Распутина было поручено ген. Попову. Он распорядился осмотреть садик у дворца кн. Юсупова, где произведен был выстрел. Прибывшие жандармы застали дворников, собирающихся убирать садик, остановили работу и нашли в нем убитую выстрелом в пасть собаку и кровь на снегу у малого подъезда. Кровь, по исследовании, оказалась человеческая. Агенты полиции тщательно осмотрели на островах те рестораны, трактиры, цыганские квартиры, где бывал Распутин, спрашивали о нем: в эту ночь его никто не видел. Поиски на островах все-таки продолжались; думали, что Распутин прячется. Секретарь Распутина Симонович[*], в сопровождении неизвестного мне архимандрита или владыки, приехал ко мне на короткое время. Они утверждали, что Распутин убит в доме кн. Юсупова, перебивали друг друга при разговоре, были взволнованы и, повидимому, правды не знали, а лишь сообщали догадки; я отметил себе только их уверенность в смерти Распутина, нового же от них не узнал. К вечеру П. А. Бадмаев мне сообщил что М. Е. Головина ему призналась в своем горе. Она знала еще накануне о намерении Распутина кутить и ужинать у кн. Юсупова. Его же Распутин звал «маленький», она все это скрыла от А. П. Балка и меня, потому что была неравнодушна к кн. Ф. Юсупову и боялась обвинения его в убийстве «отца», которого тоже любила и почитала. Бывшие у меня в этот день кн. Тарханова и сестра Воскобойникова не верили, что Распутина нет в живых. А. Т. Васильев мне сообщил, что член Государственной Думы В. М. Пуришкевич послал в Москву члену Думы В. А. Маклакову телеграмму: «Все кончено». Поздно вечером ген. Попов мне сказал, что агентами найдена кровь на перилах и на одном из устоев моста, между Петровским и Крестовским островами; кругом устоя льда не было; была полынья, и на краю ее нашли галошу, которую домашние Распутина признали за принадлежащую ему. Сомнений больше не было: Распутин был убит и утоплен. Надлежало достать его труп. Положение дела я сообщил А. А. Вырубовой; от нее узнал о желании царицы схоронить Распутина в Царском Селе; то же сказала мне и сестра Н. И. Воскобойникова. Через день ожидали царя из ставки. До его приезда я решился задержать в Петрограде желавших уехать — одного из сыновей вел. кн. Александра Михайловича (кажется, Никиту Александровича) и кн. Юсупова. Ген. Попов доложил им о моем распоряжении, когда они уже вошли в вагон, они немедленно подчинились (я знал, что царица сочувствует моему решению). Достать труп Распутина из воды зимою было трудно. Безуспешно работали баграми и пускали водолазов. Наконец, обнаружили труп, который отчасти всплыл, и баграми вытащили его на лед. А. Т. Васильев дал мне с этих работ фотографии, а также снимки с трупа. Когда труп был поднят на мост, прибыли министр юстиции А. А. Макаров и прокурор судебной палаты Завадский. Для судебного вскрытия они хотели труп Распутина отправить в клинику Виллие на Выборгскую сторону. Ген. Попов мне это сообщил по телефону, спрашивая указаний. Я просил позвать к телефону прокурора судебной палаты и сказал, что перевозка трупа Распутина через город, в людную его часть, может вызвать беспорядки и во всяком случае скопление народа и нежелательные толки; поэтому я предложил отправить труп, моим распоряжением, в Николаевскую богадельню морского ведомства (название нехорошо помню; богадельня находится по Царскосельскому шоссе, верстах в семи от Петрограда). После телефонных переговоров между прокурором судебной палаты, министром юстиции и мною и личных объяснений, в совете министров, моего товарища В. А. Бальца с А. А. Макаровым, последний изъявил свое согласие на мое предложение, и труп, в крытом санитарном автомобиле, кружным, через острова, путем, был доставлен в мертвецкую часовню при богадельне. По моему приказанию, у часовни был поставлен пост жандармов при офицере. Без особого разрешения пускать кого-либо в часовню было воспрещено. Несмотря на мое запрещение, к телу своего отца были допущены дети Распутина и сестра милосердия Акилина. Я был этим недоволен: думал, что, благодаря этому посещению, местонахождение трупа перестанет быть секретом. Оттаивание трупа продолжалось около суток, мертвецкая была холодная, ее скоро не могли натопить, затем, в присутствии судебных властей, было произведено вскрытие. Кажется, смерть произошла от трех огнестрельных ран в шею и спину, я раньше предполагал, что раненого Распутина бросили в воду живым, кровь на перилах моста навела меня на эту мысль. Я сказал А. Т. Васильеву приобрести хороший гроб, сестра Акилина, по поручению царицы, обмыла, одела в чистое белье и приготовила Распутина к погребению; чтобы ехать в часовню я дал ей казенный автомобиль. Из ставки царь приехал 19 декабря; на следующий день я отправился в Царское Село с очередным докладом. О смерти Распутина предполагалось рассказать устно, у меня также была заготовлена справка о произведенном в день его исчезновения полицейском дознании. Сначала я прошел к царице, она была печальна, но спокойна, выражала надежду, что молитвы мученически погибшего Григория Ефимовича спасут их семью от опасности переживаемого тяжелого времени, вспомнила, как ободрял царя и ее Распутин в 1905 году, решила хоронить его в Царском Селе. Я выразил царице сочувствие ее горю, сказал о своем распоряжении заказать хороший гроб и обещал доставку покойного в Царское Село, по возможности, облечь тайною. Я опасался покушения на А. А. Вырубову, находил опасным и положение царицы, сказал об этом и просил поберечь Вырубову и себя (А. А. Вырубова поселилась вскоре в Александровском дворце, ее пригласил царь). Царица сообщила мне о намерении царя сослать вел. кн. Дмитрия Павловича в русский отряд, действовавший в Персии под командой ген. Баратова; она была недовольна, находила необходимым предать суду участников убийства, жаловалась на членов царской семьи, отговаривавших царя поступить построже, и на дурное, с их стороны, к ней отношение. Я понимал ее чувства, но советовал не настаивать на предании суду виновных, в их числе были члены Государственной Думы В. М. Пуришкевич и В. А. Маклаков, а, может быть, еще и другие. Я знал, как относится к убийству Распутина общество и печать, и решился противоречить царице. Она меня будто послушалась, но просила склонить царя скорее принять решение и выслать вел. кн. Дмитрия Павловича. Я обещал это сделать и предложил применить ту же меру к кн. Юсупову. Царица согласилась на его высылку, но только не в Киевскую губернию, где находилось главное имение Юсуповых, это было, по ее мнению, слишком близко от Киева и проживающей там вдовствующей царицы Марии Федоровны, около которой «собираются все недовольные члены семьи». Царица указала на Курскую губ., где у Юсуповых было еще имение и сказала, что туда к молодому князю: «гости ездить не будут». От царицы я прошел к царю. Он интересовался впечатлением, какое произвело на общество убийство Распутина, и настроением, которое создалось; к смерти его относился спокойно. Я передал царю справку о дознании, произведенном в день исчезновения Распутина, и сведения департамента полиции по интересующим царя вопросам; сказал, что присутствие в оппозиции великих князей и членов его семьи создает большую опасность монархическому началу, и напомнил ему царя Александра III, воле которого его семья была послушна; указал, что убийство Распутина, вероятно, есть начало террористических актов, и надо заботиться о безопасности царицы. Царь сознавался в распущенности великих князей; видимо, хотел взять их в руки и делал исключение для вел. кн. Михаила Александровича и Павла Александровича, в преданность и послушание которых верил. Он спросил меня, что я думаю о его намерении сослать вел. кн. Дмитрия Павловича в отряд ген. Баратова. Я ответил, что это мысль очень правильна;[*] это не жестокое наказание, и климат Персии будет полезен слабогрудому великому князю, предложил сослать в Курское имение кн. Юсупова и спросил царя, одобряет ли он мое распоряжение о невыезде кн. Юсупова и вел. кн. Никиты Александровича из Петрограда? Царь одобрил мое распоряжение и согласился на высылку кн. Юсупова в Курскую губернию. Он поручил мне озаботиться перевозкою гроба с убитым Распутиным в Царское Село и о подробностях уговориться с ген. В. Н. Воейковым. После своего доклада у царя я снова был у царицы и вкратце передал ей полученные распоряжения. Царица была недовольна тем, что мне еще не поручено произвести высылку вел. кн. Дмитрия Павловича и кн. Юсупова, винила царя в нерешительности. Она сказала мне о настойчивом желании вел. кн. Александра Михайловича быть у нее; она уже раз отказала; он вновь прислал письмо, прося его принять. Царица боялась грубой выходки со стороны вел. кн. Александра Михайловича. Я посоветовал царице его принять, но во время свидания иметь около себя своих детей — это заставит вел. кн. Александра Михайловича быть сдержанным. Царица пожала плечами, не зная, на что решиться. В это время пришел царь. Царица встала, пошла к нему навстречу и дважды, повышая голос, спросила: «Что же ты сделаешь с Дмитрием и Юсуповым?». Царь невнятно что-то ответил и сконфуженно посмотрел на меня. Я подошел к нему и сказал: «Дозвольте, государь, распорядиться, как вы решили». Он ответил: «Да, пожалуйста, поезжайте к Максимовичу; пусть он вызовет вел. кн. Дмитрия Павловича и объявит ему. С ним поедет полковник граф Кутайсов, о Юсупове прошу вас распорядиться». Я простился с царем и царицею и поехал к В. Н. Воейкову; он был недоволен решением хоронить Распутина в Царском Селе, находил это неосторожным, сетовал на меня, почему я не отговорил царицу, бранил Распутина и сказал, что со времени своего назначения дворцовым комендантом, перестал с ним видеться. Я согласился, что Распутина следовало бы хоронить в Тобольске, а не в Царском Селе, но посоветовал Воейкову самому убедить в этом царицу. Просил его позволения прислать к нему ген. Попова, которому поручу перевозку гроба с Распутиным, за получением указаний.

В Петрограде меня ожидал станционный жандармский штаб-офицер, который мне передал, что вел. кн. Александр Михайлович ждет меня и просил приехать, как только я вернусь. С вокзала я прямо поехал к нему. Вел. кн. Александр Михайлович принял меня нелюбезно, спросил, считаю ли я патриотическим подвигом убийство Распутина и думаю ли прекратить преследование людей, его совершивших. Я ответил, что, действительно, Распутин навредил монарху, и я считаю невозможным судебное преследование лиц, убивших Распутина. Вел. кн. Александр Михайлович вновь спросил меня, желаю ли я прекратить дело; он выразил также удивление, почему царь раньше, чем исполнить эту его просьбу, хотел посоветоваться со мною, ему же, которого царь знает всю жизнь, не поверил. Я был обижен словами вел. кн. Александра Михайловича и ответил, что, хорошо зная его высочество, царь может быть и пожелал, раньше чем решиться, узнать мое мнение. Помолчав немного, передал вел. кн. повеление царя о высылке его зятя в Курскую губернию. Он был взволнован, все же сдерживался, просил доложить царю, что кн. Юсупов немедленно выедет со своим воспитателем, капитаном Жерве. Я отвечал, что кн. Юсупова будет сопровождать офицер по назначению директора пажеского корпуса, и сожалею, что капитан Жерве не может ехать со своим воспитанником. Сказав это, я простился с вел. кн. и поехал к ген. К. К. Максимовичу. Генерал принял меня очень дружелюбно, но был озадачен, когда я передал ему повеление царя распорядиться высылкою вел. кн. Дмитрия Павловича. Он сказал, что вызовет сейчас вел. кн. и, может быть, я сам передам ему царскую волю. Я ответил, что поручение дано ему, что я понимаю, настолько оно щекотливое, и советую сначала вызвать графа Кутайсова, который будет сопровождать великого князя в Персию и получил уже, вероятно, ближайшие инструкции царя, себе же просил генерала дозволения уехать; мы расстались довольно холодно. К себе я пригласил директора пажеского корпуса, которому передал повеление царя о высылке в Курскую губ. пажа кн. Юсупова, просил назначить офицера, который бы отвез его, и распорядиться выездом. В имении над кн. Юсуповым, по моему приказанию, был установлен негласный надзор. Ген. Попов был у В. Н. Воейкова и получил все нужные инструкции по доставке тела Распутина в Царское Село. Перевозка совершилась благополучно и широкой огласки не получила. Подробности я у ген. Попова не спрашивал и не знаю, также не знаю, где похоронен Распутин в Царском Селе.

А. Протопопов.

XVIII.

Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.

Дополнительное показание

[Перлюстрация. Письма Клопова. (13 сентября.)]