Старое пианино

Михалыч посмотрел на исчерканные строчки:

– Я в этом ничего не понимаю, у меня другая специальность. Забудь на время о нотах, тебе надо отвлечься сейчас, поспать. А вы ступайте все, ступайте, – погнал он присутствующих. – Дайте человеку отдохнуть.

Он взял шерстяной плед и хорошенько укутал парня – того трясло от холода.

Максим, отдаваясь хлопотам Михалыча, почувствовал, как сердце успокаивается, глаза слипаются. Ему почудилось, как накануне, что воздух густо потек прозрачными волнами, подхватил его и начал приятно укачивать. Он думал, что задремал, но в действительности проспал крепким сном больше двух часов.

Проснулся Максим посвежевшим. В комнате никого не было, кроме Михалыча. Тот сидел в дальнем кресле у раскрытого окна. По-видимому, сидел так давно, без движения и без какого-либо занятия.

Дождь прекратился; с омытых, сверкающих листьев клена скатывались запоздавшие капли и грузно шлепались на подоконник. В густой кроне уже голосила птаха, защелкала вторая. Максим улыбнулся: все давящее, мрачное ушло без следа. Он встал, до боли потянулся всеми мышцами, затем подошел к белому роялю. Легко пробежался пальцами по клавишам, словно проверял, нет ли и здесь порчи. Струны отозвались чистым, мелодичным звуком. Максим радостно засмеялся: после страшной клавиатуры пение струн отлично настроенного инструмента казалось ему возвращением к светлой, прекрасной жизни.

– Говори, Михалыч, что тебе сыграть. Концерт по заявкам, исключительно для одного слушателя. Ах да, ты не по этой специальности. А кто просил сыграть Шопена? О музыке красиво говорил? А, Михалыч? Ты, случаем, не прикидываешься незнайкой?

– Каждый должен делать свое дело, – спокойно возразил тот. – Ты музыкант, а я…

– Ну-ну, кто ты? Что замолчал? Колись, Михалыч, а то я теряюсь в догадках.

– Я… твой друг. Сыграй что-нибудь из Рахманинова. Ты ведь славишься исполнением Рахманинова.

– Тогда пошли в зал. Я видел там концертный «Стейнвей». А что, Михалыч, – расспрашивал он по пути в залу, – Веренский еще в состоянии исполнить фортепианную пьесу?

– Я запретил ему играть. Это фикция, как искусственные цветы, нет, много хуже, те не имеют запаха и не источают любви, как живые, а его музыка – сладкая ложь, гибельный обман. Кажется, она чарует, в действительности разрушает, как замедленный яд, как наркотик, который дарит блаженство, но верно ведет к смерти.

– Неужели можно сотворить такое из произведения великого композитора?

– Конечно! Важно, что вкладывает исполнитель в произведение, даже если оно написано гением. Музыка – огромная сила по воздействию на внутреннюю сущность человека. Вспомни, что пишет граф Веренский в своей теории звука: мысль, направленная на любой объект, является жизненной силой, одновременно ее можно назвать вибрационной силой. Тело человека – живой резонатор. Тот, кто снабдил Леонида Веренского искусственным мастерством исполнения, передал ему многое – недоброе, незримые волны разрушения, а лжевиртуоз как проводник разнес губительную вибрацию посредством звука чуть ли не по всему миру, ведь куда только он ни ездил с гастролями.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Сам размышлял о том, что музыка, находя отклик в душе человека, скорее всего, попадает в такт и ритм с его духовной сущностью и потому имеет такое огромное воздействие.

– Заметь, не только с духовной, но с психической и физической. Поэтому музыка может быть как благом, так и грозным оружием.

Я уверен, много вреда принесли концерты тщеславного исполнителя, вреда скрытого, неопознанного. Тот, кто занемог и тихо угас от вполне известной болезни, не мог предположить, что причиной тому заезжий пианист.

Они вошли в обширную залу, их голоса отдавались эхом в помпезном помещении, хранившем воспоминание об уездных балах.

Михалыч занял зрительское место на антикварном стуле с высокой спинкой. Максим встал у рояля лицом к единственному зрителю и с шутливой торжественностью объявил:

– Сергей Рахманинов. Соната номер два!

Затем сел за рояль, сделав движение, будто откидывает фалды фрака, и начал играть.

С первых же тактов он, как обычно, унесся в иное измерение, сросся с инструментом, стал с ним одним целым; не рояль звучал, не струны пели, послушные пальцам пианиста, а все существо Максима отзывалось каждой клеточкой, он пропускал звуки через себя и становился чувственным излучением, пульсаром страстности и нежности, пылких исканий и мучительных надежд, он был музыкой, красотой, парящей во Вселенной. Сейчас исполнение любимого произведения было для него отдохновением, терапией измученной, травмированной души; искаженная реальность обретала стройные формы; изуродованное, подвергшееся надругательству звучание фортепиано таяло без следа в глубоких голосах басовых струн, в хрустальной россыпи оживших молоточков.

Какое это было наслаждение!

Когда отзвучала последняя нота, в разгоряченное лицо пианиста резко пахнуло ветром, какой-то шум, нисколько не похожий на привычный всплеск аплодисментов, раздался у него за спиной, будто стая крупных птиц снялась по команде вожака.

Как, опять?! И здесь не выдержать желанной тишины!

Максим обернулся. Большой зал был по-прежнему пуст, но в помещении еще ощущалось движение необыкновенно свежего воздуха. Михалыч сидел на том же месте, опершись локтем о колено, и задумчиво водил по подбородку кончиком белого лебяжьего пера.

Максим обошел зал, озираясь по сторонам:

– Михалыч, я слышал непонятный шум. Откуда сквозняк при закрытых окнах?.. Да-а, усадебку отхватил себе Веренский – с паранормальными явлениями, девушки приходят ниоткуда, потом бесследно исчезают, летает кто-то, я уже не говорю о пианино. – Он поднял с пола большое белое перо, такое же, как в руке у Михалыча. – Ты что-нибудь видел?

– Видел? Нет, я превратился в слух. А если и был здесь кто-то еще, то лишь затем, чтобы тебя послушать. Играешь ты божественно, и это неоспоримо, даже если я ничего не смыслю в музыкальной грамоте.

– Правда? Тебе понравилось? – заулыбался Максим. Он сам не мог понять, по какой причине ему, избалованному успехом и поклонением публики, высокими оценками авторитетных критиков, особенно важна была похвала смешного, никому не известного Михалыча.

Глава 6

Вечером повторилась сцена с явлением Лизы. Хозяин дома и все жильцы собрались по совету Михалыча пить чай на большой кухне, расположенной на первом этаже. Леонид Ефимыч включил электрический самовар, Василий разложил на столе конфеты и пряники.

Ярик посмотрел и фыркнул:

– Здесь не хватает толстой купчихи с блюдцем в руке. Где-то я видел такую картину.

– Вы, вероятно, имеете в виду картину Кустодиева, – заметил Сила Михалыч, разливая по-хозяйски чай в расписные фарфоровые чашки, – а находится она в Русском музее в Санкт-Петербурге.

– Слушай, Михалыч, кончай выкать. Ну, сшиблись разок, вернее, ты меня сшиб. Я сторона пострадавшая, и то не обижаюсь.

– Вы, Ярослав Кузьмич, покуда не откажетесь от дрянной привычки хлопотать о своем кармане в ущерб Максиму Евгеньевичу, другом мне быть не можете, отсюда и соответственное к вам обращение, – нудным тоном ментора ответствовал тот.

Ярик только открыл рот, собираясь оправдываться, как кухонная дверь начала медленно отворяться. Все притихли. В щель сначала просунулась рука, покрытая синяками и ссадинами с запекшейся кровью. Потом показалось лицо Лизы, на сей раз на нем было больше испуга, чем злобы.

– Почему ты здесь? – по-кошачьи зашипела она на отца. – Прячешься за чужую спину? – Она крадучись пробралась в кухню, но близко к столу подойти не решилась, лишь указала перепачканным пальцем на Силу Михалыча. – Он тебе не поможет, не надейся. Лучше отдай книгу по-хорошему. Так-то ты меня любишь? Посмотри – мне больно, я страдаю!.. – Она вдруг заплакала, стоя посреди кухни, жалкая, грязная, в тоненькой замызганной рубашке.

– Это кто же так мучит девушку? – загремел Ярик, который увидел Лизу впервые и слышал о ней лишь мельком. – Гляди-ка, хорошенькая дочка у тебя, Веренский. Негодный же ты папаша, если позволяешь над ней измываться. А ну иди сюда, красавица, расскажи, кто тебя обижает.

Гневную тираду напористый Ярик произнес, деловой походкой направляясь к Лизе. Она отскочила, но Ярик не привык церемониться с девушками; он успел перехватить беглянку и, видимо, вознамерился доказать ей и каждому, что от Ярика так просто не уйдешь. Девушка стала биться в его руках, как дикий зверь в петле; она лягалась, царапалась, норовила укусить. Наконец ей удалось впиться зубами Ярославу в подбородок; бедняга взвыл и отказался от намерения спасти невинную жертву, а та вырвалась из медвежьих объятий и бросилась к двери.

Прежде чем исчезнуть, бесноватая обернулась и, глядя на Максима, прокричала окровавленным ртом:

– А ты берегись, музыкант! Лучше не лезь не в свое дело. Сгоришь заживо, обуглишься, как чурка в костре, так и знай!

Дверь за ней со стуком захлопнулась.

Максим поспешил к Ярославу, у того по шее стекала кровь на рубашку. Василий открыл шкафчик с лекарствами. Похоже, он лучше хозяина разбирался в домашней утвари. Ранки, оставленные зубами, промыли, обработали йодом и залепили пластырем. Максим ожидал, что Ярик будет ругаться, но тот только сопел и безропотно сносил лечебные процедуры.

Перед сном Максим предложил ему прогуляться. Они снова пошли к пруду, сад был тих, глянцевая чернь воды лежала неподвижно, в ней неясными пятнами отсвечивали окна особняка, за коньком крыши луна была не видна, но освещала ночное небо золотистым полукругом.

– Смотри, какие звезды: яркие, как бессчетные глаза ночи, – вдруг выдал Ярослав.

Максим даже споткнулся от неожиданности: услышать такое от Ярика! Тот не был склонен к поэтическим сравнениям вне зависимости от сезона, времени суток или обстоятельств. Такого законченного прагматика трудно было сыскать. Даже исполнительским мастерством Максима он восторгался как человек, который в состоянии оценить чужой талант, но вряд ли музыка трогала его глубоко, если вообще трогала. Обычно, пока Максим играл на сцене, Ярик за кулисами улаживал текущие дела по телефону, изредка с умным видом сидел в партере, да и то украдкой глазел по сторонам в поисках нужных знакомых.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоился Максим. – Как бы рана не воспалилась. Может, у тебя температура?

– Если бы от женщины у мужика случалась температура, мы бы все давно перемерли.

Но до чего хороша чертовка! Знаешь, Макс, укусы мне приходилось сносить от баб, чего они только ни вытворяют в порыве страсти, но чтобы с ненавистью… Это, брат, что-то изысканное. У-ух! До сих пор пробирает.

– Ты серьезно? Тогда не все потеряно: она каждый день приходит. Будут тебе острые ощущения. Главное – пластырем запастись.

– Не смейся, старина, я такой девушки никогда не встречал. Разве ты не заметил? Она же писаная красавица!

– Ну, если ее хорошенько отмыть… может быть…

Утром, позавтракав, Максим дал себе час послабления, после чего отправился в «экзекуторскую комнату» – такое название он дал кабинету Веренского.

День был солнечный, Максим раздвинул шторы, открыл окно и впустил веселые лучи в помещение, но только он это сделал, как едва не ослеп. Глаза защипало, потекли слезы, лучезарность летнего утра в помещении превратилась в резкий, ослепительный свет; он был белым, ненатуральным, не таким, как на улице.

Максим выбежал в коридор, он тер глаза и морщился.

– Михалыч, у меня что-то с глазами. Свет режет, сил нет терпеть.

– Ты открыл окно? Ох я чурбан безмозглый! Забыл тебя предупредить! Дневной свет в комнату впускать нельзя, в ней все искажено, все преломляется. Рядом с пианино самая большая концентрация, остальное с каждым часом расползается по дому. Вот почему я тебя тороплю.

– Почему ты не можешь зайти со мной в комнату? Мне было бы спокойнее.

– Рано еще. Зайду, когда придет мой черед. Сейчас могу помешать, растревожить гнездо раньше времени. Иди, Максим, закрой окно, задерни шторы и включи электричество. Возьми платок, у тебя слезы текут.

Максим практически на ощупь добрался до окна, задернул плотные занавеси; в полумраке зрение начало восстанавливаться. Он включил бра рядом с пианино; лампочка горела тускло, но в достаточной мере освещала ноты на пюпитре и клавиатуру.

Максим приступил к своему тяжелому занятию. Как и накануне, каждый звук терзал ему нервы, временами он скрипел зубами, когда душевная боль переходила в физическую. И все же звуки слагались в аккорды, в неожиданную, но уже слышимую музыкальную тему, в оригинальную мелодию, самобытную, чем-то запредельную и потому невероятно притягательную. Максим вошел в состояние творческого подъема, он чувствовал, что рождается невиданное по своей значительности произведение, когда звуки ада, гибели и разложения вопреки логике, законам мироздания и воле тех, кто эти звуки породил, начинают звучать в гармонии с созидательными силами природы.

Стало еще холоднее, чем в прошлый раз, однако Максим, наученный первым опытом, захватил свитер. Он не хотел прерывать работу, но отвлечься пришлось, чтобы натянуть свитер на себя.

И тогда он почувствовал, что в комнате кто-то есть. Дверь не открывалась, иначе он услышал бы противное скрежетание петель, значит, никто не входил, но Максим спиной ощущал чье-то присутствие. Он медленно повернулся на стуле и оторопел.

Перед ним стояла Лиза, но совершенно не похожая на ту, что приходила по вечерам. Сейчас она выглядела девушкой высшего света, только что побывавшей в салоне красоты. Ее кожа сияла белизной и здоровьем, от синяков не осталось следа, блестящие волосы спадали на плечи крупными локонами, словно их искусно завили, губы и щеки алели, брови и ресницы лоснились как дорогой черный мех, и глаза с большими карими зрачками казались черными в полумраке. На ней был длинный бледно-серый хитон, надетый на голое тело, полупрозрачный, позволявший видеть груди совершенной формы и волнующие очертания талии и бедер, остальное угадывалось, неясно вырисовывалось в складках воздушной ткани. Эта неясность делала фигуру девушки невероятно соблазнительной.

– Лиза? Зачем ты здесь? – растерянно пробормотал Максим.

Она подошла, изящно ступая маленькими босыми ступнями, и опустилась на пол у его колена.

– Ты устал, я вижу, нельзя столько играть, даже великому пианисту. – Она скользнула узкой ладонью в рукав его свитера. – Какие у тебя красивые руки. Пальцы длинные и чуткие. Я слышала, как ты играешь. Видела тебя по телевизору…

Она говорила Максиму какие-то преувеличенные комплименты, при этом гладила его руки, прижималась тугой грудью к его ноге, вскидывала шелковые ресницы и смотрела снизу влажными глазами, невинными и искренними, а он смотрел на нее глазами Ярика, и Василия, и любого другого мужчины, оказавшегося наедине с обольстительной, практически обнаженной женщиной. Ее красота больше не казалась агрессивной, напротив, одухотворенной, исполненной тихой прелести и кротости.

Он не заметил, как она оказалась у него на коленях, его сознание было занято осязанием, обонянием, глаза превратились в увеличительные розовые стекла, руки скользили вдоль знакомых, всегда притягательных для него изгибов женского тела, а эта девушка была пленительна, как никто. Теплая, душистая, податливая, она льнула к нему, гладила и целовала его с нежностью глубоко любящей женщины.

– Пойдем на диван, – шепнула она и легонько укусила его за мочку уха.

Он потянулся за ней, как теленок на веревочке, уставившись на округлости упругих ягодиц; несмотря на холод, содрал с себя свитер и продолжал лихорадочно сдирать все остальное, уже дрожа от нетерпения. Не владея собой, схватил девушку, разорвал на ней легкую ткань и повалил на диван.

Ему казалось, что она отдается ему самозабвенно, сладострастно стонет, вскрикивает от блаженства, бурно отвечает его желанию, но он не мог видеть, как рука ее, будто свесившись в чувственной истоме, извлекла из-под дивана длинный кинжал – все из тех же старинных вещей неугомонного графа, снабдившего недоброй аурой все, к чему он прикасался.

В тот момент, когда она отвела руку, намереваясь ударить любовника в бок, дверь резко распахнулась и ворвался Михалыч. Притворщица перестаралась, слишком громко изображала блаженство – вероятно, была уверена, что стоны и крики, и без нее наполнявшие комнату ежесекундно, не вызовут подозрений у стража за дверью.

Она еще попыталась ударить Максима кинжалом, довести злодейский замысел до конца, но пальцы ее против воли разжались, кинжал со стуком упал на паркет, а рука повисла как плеть.

Михалыч бесцеремонно обхватил поперек туловища увлеченного любовника и стащил на пол. Девушка завизжала, вскочила, пытаясь как-то прикрыться разорванным хитоном, что ей плохо удавалось одной рукой – вторая была парализована. Максим вообще находился в невменяемом состоянии, он готов был Михалыча убить. Никогда еще в его личную жизнь не вторгались столь грубо.

– Глупец, она хотела тебя зарезать! – Михалыч потащил молодого человека к выходу и вытолкал за дверь, вслед полетела одежда Максима, потом спаситель торопливо захлопнул дверь и сунул ему в руки кинжал. – Вот полюбуйся. Еще секунда, и реквием пришлось бы исполнять на твоих похоронах.

– Не верю, там не было кинжала, где ты его взял? – Максим был вне себя, но все же растерялся при виде сверкающего клинка.

– Одевайся, гладиатор. Воистину ты лишился разума и инстинкта самосохранения, как тетерев на току. Моя вина, что я не предусмотрел такой опасности.

– Ты испугал девушку, изверг! – Максим натянул на себя кое-как одежду и, оттолкнув Михалыча, вбежал в комнату. Она была пуста. – Лиза!.. Где она?.. Лиза, не прячься. Иди ко мне. Тебя никто не обидит!

– Негде ей прятаться, – сказал, стоя за порогом, Михалыч. – Не будь простаком, Максим. Ты попался на древнюю как мир приманку. Успокойся, забирай тетрадь, и пойдем отсюда.

Максим все-таки заглянул под диван и за шторы, там никого не было, защелки окон никто не открывал, – больше действительно спрятаться было негде.

Во второй половине дня Максима стало знобить, поднялась температура. Ярик потребовал вызвать бригаду скорой помощи, но Сила Михалыч заверил, что у Максима нет простуды или какой-либо инфекции. Всему виной было нервное перенапряжение.

– Отдохнет, выспится, завтра все пройдет.

– Если так будет продолжаться, я увезу его отсюда силой, – кипятился Ярослав. – Искалечишь мне парня. Ты вообще в курсе, что он трижды лауреат, пианист с мировым именем и вообще гений?

– Я рад, что вы его любите, Ярослав.

– Ты его зомбировал, сознайся. И почему он сегодня как потерянный?

– Лиза хотела его убить. Вот этим кинжалом, взгляните.

Ярик потрогал пальцем острый кончик клинка и поднял глаза на небо за окном.

– Неужели Макс ей нравится больше, чем я? – задумчиво произнес он.

– Да-а! Ну и дурдом, – сказал Михалыч. – Не торопись с выводами, браток, посмотрим еще, как она обойдется с Василием. Если, к примеру, проломит ему череп топором, стало быть, любит больше всех.

А если серьезно, то послушайтесь моего совета, ухажеры. Лиза сейчас – ведьма. Очарование ее бесовское, поэтому вы все на ней помешались. Она – оружие в руках врага, а вы отключили, как всегда, мозги и ведетесь другим местом.

Максим поднял голову с подушки и позвал слабым голосом:

– Михалыч, поди сюда. Ярик, оставь нас, будь другом, мне надо с Михалычем поговорить наедине.

– Дожил! Уже от меня секреты, – обиделся Ярослав, но спорить не стал, вышел за дверь.

– Михалыч, ты все знаешь, – с горячечной требовательностью заговорил Максим, – откуда она приходит и куда исчезает? Я должен ее найти!